Анатолий Лысков
"Сей остальной из стаи славной…" (О жизни и творческом наследии Н. С. Арсеньева)


         Выход в свет четырехтомной "Новой философской энциклопедии" несомненно является важным событием в жизни российского философского сообщества. На общественной презентации этого издания бывший спикер Государственной Думы Г. И. Селезнев как одно из достоинств нового издания отметил то, что авторы и издатели разнообразно представили русскую философскую традицию, уйдя от старой крайности, когда искажалась, игнорировалась русская религиозная философия…" 1  Об этом же говорил и ученый секретарь Научно-редакционного совета "Новой философской энциклопедии, член редколлегии журнала "Вопросы философии" д. ф. н. А. П. Огурцов, отметив: "Кардинальнейшим образом был изменен словник по истории русской философии: существенно расширен состав персоналий". Среди новых имен и имя замечательного русского религиозного мыслителя Николая Сергеевича Арсеньева 2. 
         И хотя, начиная с Октября 1917 года, ни одна из работ Н. С. Арсеньева не была издана на его родине (мы не имеем в виду отдельные фрагменты), нельзя сказать, что его имя и его идеи совершенно незнакомы российскому читателю. К творческому наследию философа, богослова, историка духовной культуры и литературоведа неоднократно обращались А. А. Абрамов, Л. Г. Филонова, В. Е. Хализев и др. (большей частью это были публикации в изданиях, носивших справочный характер). Обращение к творческому наследию мыслителя имеет смысл и значение не только само по себе, но и для воссоздания более полной картины развития русской религиозно-философской мысли ХХ века вообще и истории русского философского зарубежья в частности.
         Н. С. Арсеньев - известный русский философ и богослов, историк русской духовной культуры и литературовед, также писатель и поэт, автор более тридцати книг, десятков статей, очерков, рецензий. Многие из его книг, статей, очерков, заметок были либо написаны, либо переведены на немецкий, французский, английский и другие языки. Лингвистическое разнообразие его работ отражает не только эрудицию, культуру и талант автора (Н. С. Арсеньев владел 12 языками), но и трудную судьбу человека ХХ столетия, вынужденного покинуть свою родину и испытать участь "странника на чужбине".

* * *
         Детство и юность. Николай Сергеевич Арсеньев родился в Стокгольме в 1888 г. в семье русского дипломата, тридцать шесть лет проработавшего на дипломатическом поприще (его отец был тогда генеральным консулом России в Швеции). Но детство и юность будущего мыслителя прошли в России.
         Семья Арсеньевых принадлежала к старинному русскому роду, который вел свое начало еще с первых столетий Московского государства. Один из предков Арсеньева был начальником штаба Суворова (Николай Дмитриевич Арсеньев (1754 - 1796) - боевой генерал, сподвижник Суворова, умерший от ран, полученных при взятии Измаила; воспет Байроном в поэме "Дон Жуан"). Юрий Васильевич Арсеньев (дядя Николая Сергеевича) - хранитель Московской оружейной палаты - известный археолог-историк и генеалог. Кстати заметить, что и бабушка М. Ю. Лермонтова, урожденная Столыпиной, была Арсеньевой по мужу. Арсеньевы славились своими богатыми духовными традициями, свято хранили память о прошлом и "заветы предков".
         Годы учебы в гимназии и университете Н. Арсеньев жил в Москве, на Садовой, в доме своего деда Василия Сергеевича Арсеньева (1829 - 1915). "Дедушка был не только христианский философ и мистик, но и горячо убежденный, горячо верующий и смиренно преданный сын Православной Церкви" 3. Недаром двое из его пяти сыновей - дяди будущего религиозного философа Николая Арсеньева - Иван Васильевич и Николай Васильевич - задолго до русской революции 1917 г. приняли священство. К этому их подготовила атмосфера родительского дома. Василий Сергеевич Арсеньев (1829 - 1915), "человек очень целостной внутренней и подлинно христианской жизни" - его любимыми книгами были Творения Святых Отцов Востока и Запада, и на них же в значительной степени вырос и сам Николай Сергеевич.
         В своей поздней книге "Дары и встречи жизненного пути" Н. С. Арсеньев воссоздает замечательные картины детства и юности, также жизни людей близкого ему круга. По признанию современников, эти страницы воспоминаний "во многом, по настроениям и стилю… напоминают лучшие страницы Тургенева и Бунина" 4. 
         Уже в Московском лицее будущий религиозный мыслитель, продолжатель традиции русского "любомудрия" с волнением читал и перечитывал книги князя Сергея Николаевича Трубецкого - "Метафизику древней Греции" и "Учение о Логосе". "Многое в "Метафизике" мне было трудно и не вполне понятно, - пишет Н. Арсеньев, - но книга захватила меня красотой и динамизмом мысли... Князь Сергей Николаевич Трубецкой имел на меня огромное влияние своими писаниями и всем своим обликом, лучами своего "воздействия"... Потому что он прежде всего был живым носителем устремления к живой и Высшей Истине..." 5 
         После окончания лицея в 1906 г. он поступает на историко-филологический факультет Московского университета. Уже в эту пору жизни его отличала духовная собранность, захваченность предметами религиозно-исторического характера. Основу его миросозерцания, его "философию сердца", освещающую смысл жизни, составляло сердечное устремление к живому Лицу - Иисусу Христу, Сыну Божию: "Вдохновляюшим и кристаллизирующим средоточием и основанием моего миросозерцания был Логос Божий, или, вернее, безмерное откровение любви Божией в "Сыне Любви Его" (Кол. 1. 13). Это я принес из родительского дома… Мое пребывание в университете, изучение мною ряда гуманистических дисциплин, различных видов творчества человеческого духа усилили у меня веру в творческий Логос Божий, который проникает жизнь творения и есть цель - часто неосознанного - основоположного устремления человеческого духа" 6. 

* * *

         На крутых поворотах истории. После окончания университета (1910) с дипломом 1-й степени Арсеньев был оставлен для подготовки к профессорскому званию и получил возможность совершить заграничную поездку в научные центры Мюнхена, Фрейбурга и Берлина (1910 - 1912), где продолжил учебу в немецких университетах. Вернувшись в Москву, с 1912 г. работал при кафедре западноевропейской литературы, сдал магистерские экзамены, а в марте 1914-го был избран приват-доцентом Московского университета по той же кафедре.
         Увлеченность Арсеньева религиозно-философской проблематикой эпохи средневековья и платонизмом эпохи Возрождения вылилась в целый ряд публикаций: "В поисках Абсолютного Бога" (Москва, 1910); "Плач по умирающем Боге" (Москва, 1912); "Платонизм любви и красоты в литературе эпохи Возрождения" ("Журнал министерства народного просвещения", 1913, январь и февраль). Религиозно-мистические интересы Арсеньева этого периода нашли отражение в его более поздних публикациях уже за рубежом: "Античный мир и раннее христианство" и "Жажда подлинного бытия" (обе - Берлин, 1922).
         События Первой мировой войны прерывают его педагогическую и научную деятельность. В начале войны Арсеньев пытался пойти добровольцем на фронт, но был забракован из-за плохого зрения. Все же с сентября 1914 по сентябрь 1916 г. Арсеньев находился на северо-западном фронте (в качестве помощника уполномоченного, а затем и уполномоченного Красного Креста).
         В сентябре 1916 г. курсом "Мистическая поэзия средних веков" Арсеньев возобновил свою педагогическую деятельность на историко-филологическом факультете Московского университета. Специальные курсы по культуре и литературе средних веков и эпохи Возрождения одновременно читались им на Московских Высших женских курсах и в Московском Народном университете им. А. Шанявского.
         Осторожное сочувствие переменам, связанными с Февральской революцией, продолжалось у Н. С. Арсеньева очень недолго. С самого начала Временное правительство, по его мнению, было правительством, не имевшим ни силы, ни мужества власти. Оно допустило рядом с собой самозванных представителей народа и начало делить власть с "революционными деятелями самого низшего пошиба". Воспринимать происходившие события иным образом Арсеньев и в силу своего происхождения, и по своим социально-политическим убеждениям, весьма близким к программе уже утративших и силу и влияние деятелей октябристского направления, естественно, просто и не мог.
         Революция 1917 г., начавшаяся Февральской, завершилась Октябрьской. Переход власти в руки большевиков на территории России происходил и мирным, и вооруженным путем. На окраинах России и в национальных районах установление советской власти растянулось на много месяцев. Особенно ожесточенное сопротивление оказало казачество Дона, Кубани и Южного Урала. Здесь формировались основные антибольшевистские силы… У нас нет достаточных данных для того, чтобы хоть как-то воспроизвести хронику жизни Арсеньева этого периода времени. Известно только, что после Октябрьской революции 1917 г. он некоторое время был в Красном Кресте при Белой Армии. В своих воспоминаниях о Петре Бернгардовиче Струве С. Л. Франк пишет: "…Позднее я узнал, что в конце 1917 года он (П. Б. Струве - А. Л.) был в Ростове, участвуя в Совете Добровольческой Армии, и после оставления армией Ростова вернулся (вместе с кн. Г. Н. Трубецким и Н. С. Арсеньевым на лошадях в Москву (февраль 1918 года)" 7. 
         В 1918 г. 30-летний Арсеньев был избран профессором нового Саратовского университета, где деканом историко-философского факультета был С. Л. Франк. Позже, уже в эмиграции, Н. С. Арсеньев напишет о том, как радовали его встречи с родными и близкими и "особенно с близким мне еще по Саратову философом С. Л. Франком…" 8  Будучи профессором Саратовского университета по кафедре романо-германской филологии, читал несколько курсов по философии и истории русской и европейской культуры. Итогом его непродолжительной деятельности было создание кафедры сравнительной истории религий (закрытой уже в 1920 г.). Секретный документ известных органов установившейся власти, разосланный в различные учреждения, призывал сторонников партии большевиков "следить за антисоветскими высказываниями и заявлениями в лекциях профессоров и сообщать о них в соответствующие инстанции". В 1919 году Н. С. Арсеньев был дважды арестован, содержался в тюрьме. В 1920 г. Арсеньев, опасаясь очередного ареста, нелегально переходит российско-польскую границу и после непродолжительного пребывания в Варшаве и Берлине оказывается в Кенигсберге.

* * *

         Кенигсберг. "С ноября 1920 года, в течение 24-х лет (до ноября 1944 г.), - сообщает о себе Н. С. Арсеньев, - преподавал в Университете на философском факультете, в качестве лектора русского языка и приват-доцента, а потом "доцента", потом "сверхштатного профессора" (Ausserplanmassiger Professor) по русской культуре и истории русской духовной жизни (Russische Geistesgeschichte), а также по истории религии (главным образом, по истории мистики) вообще" 9. 
         В каникулярное время весной 1921 г. Н. С. Арсеньев читает два курса лекций ("Древние религии и раннее христианство" и "История мистики") в Рижском университете. А когда в феврале 1923 г. в Берлине был открыт Русский научно-исследовательский институт (Russische Wissenschaftliche Institut), каждые две недели он ездил туда, а также в Религиозно-философскую академию (Religionsphilosophischen Akademie) для чтения аналогичных лекций о религиях античности и о раннем христианстве.
         Уже за пределами Советской России продолжала развиваться свободная русская религиозно-философская мысль. Так, создание и длительное функционирование основанного Н. С. Бердяевым журнала "Путь" было замечательным явлением не только русской, но и общеевропейской культуры ХХ века (издавался в Париже при религиозно-философской академии, с августа 1925 по март 1940 г. вышел 61 номер журнала). На обложке первого номера журнала среди "ближайших сотрудников" имена: Н. С. Арсеньев, С. Н. Булгаков, Б. К. Зайцев, В. В. Зеньковский, В. Н. Ильин, Л. П. Карсавин, Н. О. Лосский, А. М. Ремизов, П. Н. Савицкий, П. П. Сувчинский, кн. Г. Н. Трубецкой, кн. Н. С. Трубецкой, Г. В. Флоровский, С. Л. Франк и др. В программной редакционной статье "Духовные задачи русской эмиграции" специально подчеркивалось, что основной задачей издания является сохранение преемственности русской духовной культуры. Активное сотрудничество Арсеньева в журнале выразилось в ряде публикаций как аналитического, так и обзорно-информационного характера ("Пессимизм и мистика в древней Греции", № 4 - 5; "О духе нашего времени", № 6; "Движение к единению христианских церквей и проблема современного мира", № 31 и др.).
         Развиваемые Арсеньевым идеи вызывали интерес не только среди философов-эмигрантов, но и в широких научных кругах Западной Европы. Арсеньева часто приглашали читать отдельные лекции в университеты Лозанны, Берна, Оксфорда, Кембриджа, Лондона, Гренобля, Страсбурга, Риги, Каунаса и др.
         Обращаясь к кенигсбергскому периоду жизни и творчества Н. С. Арсеньева, следует особо подчеркнуть его деятельность как историка литературы и русской культуры XVIII - XIX и начала XX вв. В этом плане несомненно заслуживают внимание две книги: "Die russische Literatur der Neuzeit und Gegenwart" (1929) и "Das heilige Moskau" (1939) - своеобразный след, оставленный его преподавательской работой в Кенигсбергском университете. "История русской литературы Нового времени и современности" - специальное исследование, посвященное писательскому творчеству. Особенность и ценность данной работы состоит в том, что в ней произведения русской литературы органически объединены с исторически развивающимися чертами русской духовной культуры в целом. Арсеньев проявил особый интерес к тем представителям русской литературной и интеллектуальной истории, чьим именам не всегда уделялось то внимание, которого они заслуживают, и кого он видел, в этом контексте в новой перспективе.
         На протяжении многих лет Арсеньев прививал любовь к русской литературе поколениям иностранцев - студентов Кенигсбергского университета. Небезынтересен и тот факт, что первая докторская диссертация, посвященная творчеству известного русского писателя Ивана Шмелева, была написана под руководством Н. С. Арсеньева и защищена в 1937 г. в Кенигсбергском университете. По всей видимости, автором диссертации является M. Aschenbrenner, автор книги "Iwan Schmelew" 10.  
         Здесь следует заметить, что русская эмиграция (и Н. С. Арсеньев здесь не исключение), пережившая за первую четверть века три революции, три войны (русско-японскую, первую мировую, гражданскую), распад "единого и неделимого" тысячелетнего государства, "красный" и "белый" террор, массовый голод и эпидемии, представляла собой явление уникальное в историческом плане. Оказавшись за рубежом, русские эмигранты, даже получая (по необходимости) иное гражданство, по-прежнему считали себя гражданами России, людьми русской культуры. Разумеется, их жизнь окрашивалась чувствами горечи и ностальгии по прошлому, но русская интеллигенция "малой России" продолжала чувствовать себя носительницей и хранительницей национальной культуры, ее поддерживало осознание своей особой собственной, если не мессианской, то, несомненно, исключительной исторической миссии - сохранить и развить русскую культуру, сделать то, что не могло бы быть сделано в условиях тоталитарной Советской России. Они жили с чувством того, что их жизнь на чужбине не напрасна, что они (по крылатому выражению Нины Берберовой), не в изгнании, а в послании, чтобы трудиться и готовить лучшее будущее для своей родины а также донести весть о России, о ее вере и культуре иным народам и странам.
         "Das heilige Moskau" - вторая значительная книга Арсеньева кенигсбергского периода его деятельности. Она посвящена истории духовной культуры России (книга, первоначально изданная на немецком, затем переведенная на французский язык; перевода на русский нет). Книга имеет подзаголовок: "Картины религиозной и духовной жизни 19-го столетия". "Москва Святая" дает прекрасный портрет российской столицы, постоянно пульсирующего центра российской культуры, ее духовности и религиозности, ее художественных форм, проявляющихся в архитектуре, музыке, поэзии, живописи и литургической эстетике. Российское общество представлено в ней как лицами российских богословов, философов, других творцов, оставивших неизгладимый след в истории города; так и просто людей, "праведников" (тех, как замечает Арсеньев, кто с их бесспорной моральной красотой являлся во многих случаях скромным украшением московского общества). Знаменательно, что обращенная непосредственно к немецкому читателю, она появилась фактически в канун нападения фашистской Германии на Советский Союз.

* * *
         Варшава. Одновременно на протяжении 12 лет (с 1926 по 1938 гг.) Арсеньев был профессором по Новому Завету и по истории религий и сравнительному богословию на православном богословском факультете Варшавского университета.
         Вот как это случилось. Рассказывает известный русский философ, живший и работавший тогда в Праге, Н. О. Лосский:

         "В марте 1925 г. я был приглашен в Варшаву прочитать две лекции в Польском философском институте. Много хлопотал о том, чтобы это приглашение состоялось, Ф. Я. Парчевский, бывший моим слушателем в Петербургском университете. Одною из целей этого приглашения было намерение предложить мне кафедру философии на Православном отделении Богословского факультета в Варшавском университете. Мне намекали при этом, что со временем я могу получить кафедру и на Философском факультете. Уже едучи в Варшаву, я решил, что никоим образом не приму этого предложения. Я понимал, что в Варшаве мое положение было бы невыносимо трудным. Польское государство оказалось крайне нетерпимым в отношении к Православию и к русской народности. Малороссов поляки считали нерусскими, настаивая на том, что украинцы - ветвь польского народа. Белорусов они тоже старательно отграничивали от русских… Особенно тяжело было для меня то, что польское общество, имея в виду наличие во мне польской крови, выдавало меня за поляка. Несмотря на мою симпатию к польскому народу и признание его высоких духовных достоинств, все это шло вразрез с моим русским национальным сознанием…
         …Когда мне задали вопрос, кого я советовал бы пригласить на Православное отделение для чтения философских лекций, я особенно указывал на Н. С. Арсеньева. Он действительно был приглашен и с тех пор периодически приезжал в Варшаву, продолжая жить в Кенигсберге и преподавать в тамошнем университете" 11. 

         Приглашение действительно последовало и достаточно быстро, что неудивительно, так как лучшего специалиста по истории русских и европейских религиозных исканий и учений в то время найти было трудно. В феврале 1926 г. ректор Варшавского университета профессор Стефан Пеньковский обратился в Министерство с просьбой утвердить договор с профессором Н. С. Арсеньевым, в котором предусматривалось чтение им курсов "Основы теологии" и "Догматическая теология" в Studium Teologii Prawoslawnej Варшавского университета в объеме 4 часов лекций и 4 часов практических занятий еженедельно в должности профессора. Ректор мотивирует приглашение Арсеньева следующим образом: "Работы г-на Арсеньева отличаются серьезным научным подходом, благодаря которому они нашли полное признание в профессиональных кругах…" 12.  
         В своих воспоминаниях "Дары и встречи жизненного пути" сам Н. С. Арсеньев работе в Кенигсбергском и Варшавском университетах отводит чуть более одной страницы. В частности он пишет:

         "…В течение лишь 12 лет (с 1926 по 1938 гг.) я был профессором по Новому Завету и по истории религий и сравнительному богословию на православном богословском факультете Польского Государственного Университета в Варшаве (основанном Польским правительством для православного меньшинства, которое было довольно многочисленно - 4,5 миллиона). В Кенигсберге я читал лекции по-немецки, в Варшаве сначала по-русски, а потом по-польски и по-русски (на Варшавском православном богословском факультете было от 130 до 170 студентов, которые все знали русский язык и для значительной части которых он был тогда родным, а для другой части - украинский; государственным же языком был - польский)"… "Я ездил в Варшаву из Кенигсберга (где постоянно жил) три раза в месяц (иногда 4 раза), то есть почти каждую неделю и читал в Варшаве 14 часов лекций. В Кенигсберге в оставшиеся три дня недели - 12 часов. Дорога была утомительна! Одиннадцать часов по железной дороге, большей частью ночью, с двумя пересадками. Зато были длинные вакации, как и во всех университетах. В Кенигсберге я был свободен от 20 июля до 1 ноября, в Варшаве - от 20 июня до начала октября и - в обоих университетах с 15 марта до конца апреля. Так как первые 12 - 13 лет я был в Кенигсберге один, то на все вакации - летние и весенние (а иногда и рождественские) - я ездил к друзьям и родным: сначала в Баден-Баден (с 1921 до 1924 - 1925), затем в Париж (с 1924 до 1933 г.)" 13. 

         В Варшавском университете он нашел близких по духу людей. Самой значительной фигурой здесь являлся, бесспорно, митрополит Дионисий, профессор Варшавского университета Константин Николаевич Валединский (1876 - 1960; уроженец Мурома Владимирской губернии, он учился в семинарии во Владимире, затем в Уфе; окончил Казанскую духовную академию 14). Митрополит Дионисий был инициатором создания в 1925 г. при Варшавском университете Studium Teologii Prawoslawnej (единственной высшей православной школы в Польше) и ее бессменным руководителем. В 1926 г. по его же инициативе был создан ежегодный (с 1932 г.) научный журнал "Еlpis", в котором опубликован ряд работ Н. С Арсеньева. Рядом с Арсеньевым в последний год его пребывания в Варшавском университете, т. е. в 1937/38 учебном году, работали архимандрит Илларион Васдекас, профессор Александр Лотоцкий, профессор Михаил Зызыкин, профессор Дмитрий Дорошенко. В 1938 г. польское правительство и Варшавский университет отказывают в продлении контракта с Арсеньевым. Понять этот акт можно только в свете складывающейся политической обстановки как в Польше , так и в Европе в целом 15. 
         Польские университеты в межвоенное двадцатилетие обладали правами самоуправления, однако эта самостоятельность была весьма относительной (чтобы не сказать - иллюзорной). Любое кадровое решение контролировалось и должно было быть санкционировано Министерством вероисповеданий и общественного просвещения. К 1937 г. от самостоятельности уже ничего не осталось. Это был канун Второй мировой войны. Нарушив Версальское соглашение, Германия присоединяет или подчиняет себе все новые территории (Австрию, Чехословакию). С 1938 г. территориальные (и не только) требования Германии касались непосредственно Польши. В случае войны первой жертвой агрессивных планов Гитлера должна была стать Польша. Противостояние сил в Европе не могло не изменить коренным образом и внутриполитическую обстановку в Польше. Доминантой внешнеполитической деятельности Польши перед второй мировой войной становится политика "двойного врага" (Германии и Советской России).
         В этих условиях главным критерием оценки личности ученого становился не столько научный авторитет и личные качества, сколько политические соображения относительно лояльности по отношению к государству. Профессор, преподающий по-русски философию православия в Варшавском университете в 1937 г., уже не мог считаться политически лояльным, тем более если он являлся гражданином Германии. В июле 1938 г. Министерство (одновременно с решением уволить Васдекаса) принимает решение не продлевать договора и с Арсеньевым. Частично воспроизведем этот документ: "Арсеньев в настоящее время является гражданином Германии, постоянно проживает в Крулевце и читает там лекции по русской литературе и ведет лекторат по этому же языку. Два раза в месяц (иногда реже) приезжает в Варшаву и здесь читает лекции. В научном плане о г-не Арсеньеве сложилось положительное мнение, он, несомненно, обладает основательным теологическим образованием и широким кругом научных интересов. Он также поддерживает тесные контакты с русской эмиграцией на Западе… Темы, предлагаемые Арсеньевым студентам, основываются на религиозной литературе и связаны чаще всего с русской православной церковью. Как самый выдающийся из профессоров Studium Teologii Prawoslawnej является главным представителем русской группы профессоров… На студентов Арсеньев оказывает большое влияние как самая выдающаяся из профессоров индивидуальность, конечно, влияние это идет в направлении подчеркивания необходимости русского элемента в православной церкви…" 16 

* * *

         О христианском миропонимании. На протяжении многих столетий религиозное мировоззрение составляло ценностное ядро общественного сознания, но первая половина ХХ века (с его производственной практикой, техникой, рационализмом, материализмом и атеизмом, войнами и революциями) характеризуется нарастающим процессом распада многих сложившихся веками представлений и ценностей и опирающегося на традиции мировосприятия. Именно это побуждало религиозных мыслителей к усилению теоретических изысканий. Спасение авторитета религиозной веры в условиях кризиса духовных идеалов общества стало их общей задачей. В межвоенный период жизни и творческой деятельности Н. С. Арсеньева вопросы религиозного, христианского православного миропонимания занимают одно из центральных мест. Это находит свое отражение во множестве работ этого времени ("Жажда подлинного бытия", Берлин, 1922; "Литургия и Таинство Евхаристии", Париж, 1928; "Православие, католичество и Протестантизм", Париж, 1930; "Из жизни духа", Варшава, 1935; "Религиозный опыт апостола Павла", Варшава, 1935).
         На протяжении всей своей жизни Арсеньев сохранял верность усвоенным с юных лет воззрениям, в соответствии с которыми рассматривал историю культуры - как всемирной, так и отечественной. Зло, дурное самовольство мира людей, эгоистическая самость, не являются сколь-нибудь значимым предметом его исследований. Да, как бы говорит он, "мир во зле лежит", прав апостол Павел, но следует "горняя искати, горняя мудрствовати, их же жительство на Небесех есть". Для Арсеньева подлинная жизнь не есть только бытие, прилепившееся к земной персти, но напряженное Богоискание, обретение Света Христова. Его более всего занимали вопросы христианского миросозерцания.
         Арсеньев пишет: "Есть глубины, которых издалека изредка касается человек. Они запрятаны, или, вернее, они близко, но человек от них прячется и ищет, намеренно или бессознательно, всяких преград и средостении между собой и ими. Они его влекут вместе с тем; он знает, он чувствует, что есть какая-то основа, какой-то "задний фон", - более того, что-то подлинно существующее, что не преходит. Он не "знанием" знает, что это есть, но потому, что вся его жизнь опирается на это, поддерживается этим, пронизана бесчисленными встречами с этим. Радость и духовная "соль", т. е. смысл жизни, дается именно этими встречами. Ими определяется ценность жизни". И дальше: "Чем чаще ты встречаешься в глубинах своей души с этой превозмогающей Основой, тем чище, богаче и радостнее твое существо. "Кто верует в Меня, у того из чрева потекут реки воды живой", т. е. он становится чистым, незасоренным каналом, руслом, через которое текут бьющие из глубины воды Жизни... Человек прикасается внутри своего "я" к источнику, который отнюдь не тождествен с его существом, а вытекает из иных - дивных, неисследованных глубин по ту сторону нашего "я" и всего нашего существования... От этого внутреннего "питания" души зависит вся ее судьба" 17.  
         Н. С. Арсеньев был убежден в том, что существует некий высший смысл и непререкаемый внутренний закон творения и жизни, как жизни мира, так и жизни человека. Основные мотивы и обоснование этой убежденности он изложил в своем учении о Логосе Божием. Если Логос в античном сознании оказывается полюсом бинарной оппозиции, на одной стороне которой вместе с ним космос, справедливость, правопорядок, а на другой - хаос, рок, дисномия, несправедливость, то в христианской культуре Логос обретает статус императива, взывающего к творчеству и совершенствованию социального порядка из уст божественной Сверхличности и его сына Христа как "вочеловеченного логоса". Логос понимается не только как основа творения вообще, но и как средоточие истории человечества, как специфический духовный центр, невольно притягивающий всякого человека, приходящего в мир. Воплощенный Логос Божий, воплощенное Слово Божие, по глубочайшему убеждению Арсеньева, есть центр истории мира. К нему сходятся и от него расходятся все лучи. В Логосе - все обетования Божии, в нем осуществляется план Божий о мире. В Логосе решающим образом раскрылась и вошла в мир воплощенная Любовь Божия - основоположный закон и "задний фон" бытия всего мира. История духовных поисков человечества - это непрерывное искание реального, "подлинного бытия" это жажда Христа.
         Можно согласиться с выводом современного историка философской мысли: "Своими писаниями Арсеньев не увеличил количество уже существующих философских систем. Его книги и многочисленные статьи вряд ли могут служить источниками, к которым обращаются за ответами на пытливые запросы схоластической мудрости. Арсеньев как бы не видит пользы в том, чтобы высоко умствовать о любопытных и темных предметах. Он понимает: "человеческое знание часто обманывает нас, а истина сама собою учит". Арсеньев прежде всего и более всего стремится к духовной собранности, к тишине и простоте внутри себя, ибо это и позволяет заглянуть в глубины жизни, прикоснуться к тому, что есть Жизнь Преизбыточествующая, и утолить жажду души своей, припав к Источнику Жизни" 18.  
         Арсеньев принадлежал к мыслителям, вырабатывавшим "христианское миропонимание" и отстаивавшим "христианство как подлинно религию любви и свободы" (Н. О. Лосский). И как многим из них (и даже в большей степени), мышлению Арсеньева присущ своеобразный смешанный, "сращенный дискурс", фактически сливающий философию и теологию. Но все же - о чем свидетельствуют его работы - он был не столько богословом, сколько религиозным мыслителем, "мистиком-реалистом".

* * *

         Экуменизм Арсеньева. "Я жил, в общем, "на отлете" - в Восточной Пруссии, в Кенигсберге…" 19 Эта "жизнь на отлете" не мешала ему, однако, принимать достаточно активное участие в жизни центров русской эмиграции (Париж, Прага, Берлин, Лондон), а также в экуменическом европейском движении.
         Экуменизм - движение, возникшее в христианстве в начале ХХ в., целью которого первоначально было объединение христианских церквей. Православные церкви поддерживают взаимные контакты, участвуют в экуменическом движении. Совершенно очевидно, что и сам факт эмиграции, и положение церкви и религии на родине порождали у покинувших ее (насильственно или "добровольно") пристальное внимание к проблемам религии и восприятие главенствующей роли православной церкви в сохранении своего национального и культурного единства. Это привело к появлению целого ряда и новых взглядов и новой практики не только в решении проблем повседневной жизни, но и в плодотворном обсуждении основных вопросов интеллектуального и духовного порядка. Те же самые обстоятельства позволили русскому духовенству в изгнании (и русскому философскому зарубежью) установить контакты с видными деятелями иных христианских конфессий и вступить с ними в экуменический диалог.
С 1927 г. Н. С. Арсеньев участвует в экуменическом движении, подчеркивая (вслед за А. С. Хомяковым) идею соборного спасения и раскрывая духовную традицию Восточной церкви 20. Он отмечал, что в России уже в XVIII - XIX вв. стала возрастать потребность ощутить единство христиан и что потрясения нашей эпохи активизировали этот процесс 21. Неоднократно бывал на съездах Содружества Св. Албания и св. Сергия, деятельностью которого особенно увлекался. Принимает участие в экуменической конференции в Лозанне (1927), которая проходила под лозунгом "Вера и устройство Церкви".
         Как православный богослов и философ Арсеньев был сторонником "истинного экуменического движения", всего, что возвышает без компромиссов в принципах, отвергая ошибочные тенденции некоторых его участников.

         "Одним из величайших даров, полученных мною в жизни, было то, что я в течение долгого времени был свидетелем живых примеров христианской праведности, более того - примеров такой христианской жизни, которая, судя по плодам ее и силе воздействия в любви, приближалась к святости (решаюсь сказать даже это). Это было - горение перед Богом, смиренно мудрое, не бросающееся в глаза, но покоряющее любовью - безмерным, самозабвенным, смиренным служением любви. Вдохновение этого горения было христоцентрично… И как вдруг в свете духовного горения таких людей раскрывались перед взором и источники христоцентрического горения и других праведных людей (например, и христианского Запада), живших из того же Источника - тем же пришедшим в мир Господом Иисусом. Вот - первые бессознательные практические уроки "экуменизма" (оставим, впрочем, это слово ввиду его непопулярности среди ряда серьезно верующих людей - непопулярности, вызванной промахами и ошибками, а также тенденцией к обмирщению, секуляризации и "политизации" веры, обнаружившейся в последнее время у многих деятелей этого нынешнего "экуменического движения").
         Ощутить это христоцентрическое горение в других горячо верующих и жизнью своей об этом свидетельствующих христианах, принадлежащих даже не к нашей Церкви, а к другим христианским исповеданиям: вот первый шаг к обретению всеми нами, христианами, утраченного (но не вполне, не в глубине своей) единства" (курсив Н. С. Арсеньева) 22. 

         Арсеньев считал, что движение за единение христиан не противоречит православию, а, наоборот, органически из него вытекает, так как, по его мнению, экуменическое движение является возвращением к раннему христианству, а носителем древнехристианского предания как раз и выступает Православная Церковь. Его "...особенно привлекала и захватывала одна большая тема - восстановление во всей полноте древнехристианского учения о Церкви, о совместном нашем духовном росте в новой благодатной жизни, о взаимном служении друг другу членов Тела Христова - то есть Церкви Его - захваченных одной Любовью. Его Любовью, и растущих в ней, объединенных дыханием единого Духа" 23.  
         Не лишенный критического отношения к отдельным христианским конфессиям, Арсеньев всю жизнь стремился к подлинно христианскому единству: "Он стремится не строить стены, а сокрушать их, не рыть канавы, но заполнять их, не хвастаться относительно предполагаемого превосходства, но отдать должное всем родственным формам и выражениям христианской жизни". 24. И это делалось не в духе "просвещенного безразличия", а по глубокому личному убеждению. "Здесь нет духа авантюристического дипломата Церкви, который ради достижения политической цели, в своей работе может избегать утверждений и заявлений, ведущих к столкновению; вместо этого - дух справедливости ("справедливости" в библейском смысле), который способен не просто объяснять различные ошибки, но чувствовать общую правду, и чувствовать это в милосердии: Amo ut intelligam" 25. 

* * *

         Годы войны. Вторая мировая война принесла материальные тяготы и невзгоды, от которых страдала вся завоеванная Гитлером Европа, но, кроме того, она сделала невозможным творчески свободное существование русской эмиграции: как самостоятельное "общество в изгнании" она выжить не смогла. Миллионы русских, лишившихся своей родины, оказались заложниками политических событий.
         Обращаясь к кенигсбергскому периоду жизни и творчества Н. С. Арсеньева, необходимо заметить, что с приходом к власти Гитлера и национал-социалистической партии (1933) в университетской жизни Германии произошли серьезные изменения. Для Кенигсбергского университета они стали началом драматического конца Альбертины, переименованной "историческим решением фюрера" в рейхсуниверситет. Изменялась сама концепция высшего образования. Университет подключался к решению политических, экономических, культурных и идеологических задач национал-социалистической программы 26. 
         Как писал (вполне в духе того времени) историк университета профессор Г. фон Зелле, "1933 год принес университету прежде всего очищение от чуждых иностранных элементов в преподавательском и студенческом составе и изменение его конституции в согласии с принципами фюрера" 27. Упразднялось и традиционное университетское самоуправление. "Очищение от чуждых элементов" привело к изгнанию или к "добровольному" уходу из университета ряда талантливых ученых, оказавшихся "неарийцами", изгонялись также "идеологически неблагонадежные" преподаватели.
         Нацистский Рейх стал ловушкой для многих русских эмигрантов…
         Во время Второй мировой войны, пишет об Арсеньеве Серафим Милорадович, "нацистские власти запретили ему заниматься преподавательской деятельностью" 28. Возможно, определенные ограничения действительно имели место, но в целом это утверждение С. Милорадовича противоречит фактам и воспоминаниям самого Арсеньева. В юбилейном летнем семестре 1944 г., последнем полном семестре Альбертины, Арсеньев по-прежнему преподавал русский язык, а также читал лекции на темы: "Церковь Востока" (Die Kirche des Ostens), "Русские мыслители" (Russische Denker) (на русском языке), "История России" (Geschichte Russlands), "Русская литература" (Russische Literatur), "История русской культуры" (Kulturgeschichte Russlands). Последние три курса читались в институте переводчиков.
         Он же возглавлял в Кенигсберге небольшую православную общину. О чем молились русские люди в Кенигсберге, когда к нему приближалась Красная армия? Что было в то время на душе у православного русского дворянина и профессора Николая Арсеньева? Может быть, ответ на этот вопрос содержится в строках его работы: "На наших глазах Россия и народы, населяющие Россию, пережили второй 1812 год. Подвиг русских людей в защите своей родины был глубоко национален и героичен. Героизм и подвиг не могут не всколыхнуть их, не оплодотворить душу народа" 29. В этих словах легко прочитываются и естественное человеческое чувство национальной гордости… и чувство надежды на будущее своей Родины.
         Русские философы-эмигранты, не по своей воле оказавшиеся за пределами своей страны и исповедующие разные взгляды - открыто ли ненавидя все, что связано с "большевизмом", или относясь к советской власти более терпимо и уповая на ее перерождение, - были в абсолютном большинстве своем едины в главном: в любви к России. Эту любовь они пронесли через всю свою жизнь.
         В ноябре 1944 года Арсеньев сумел выехать из Кенигсберга. Польское правительство в Лондоне предоставило Арсеньеву почетный паспорт, с помощью которого он в мае 1945 г. смог перебраться в Париж. Перенеся сложную глазную операцию, он стал преподавать в Богословском Институте Св. Дионисия (Institut St. Denis, Сорбонна), выступать с лекциями в разных православных, католических и протестантских организациях Франции, Швейцарии и Бельгии. В 1947 г. Н. С. Арсеньев переезжает в США.

* * *

         Философия культуры. История христианских учений и русская культура, имеющая своей основой православие - постоянные темы творчества Н.С. Арсеньева. Но, помимо богословия, надежды и устремления Арсеньева были связаны с историей русской культуры и ее ролью в построении будущей России. Это одна из важнейших сторон творческого наследия Арсеньева как философа культуры, как историка русского культурного развития.
         Идея "почвенной укорененности" человеческого существования как уникального и незаменимого блага является стержнем культурологии Арсеньева. Его концепция русской жизни и культуры в значительной мере предварена суждениями Григорьева о "святой любви к почве, к преданиям, к родному быту", давшей о себе знать в творчестве Пушкина, Гоголя, Тургенева; о том, что не подобает русским людям клеветать "и на себя, и на действительность", на наш быт и наши души; что в русской жизни (как об этом свидетельствовал тургеневский образ Лаврецкого) есть предпосылки для формирования типа "развитого человека, твердо упирающегося в почву, на которой он родился, вырос и воспитался" 30. Почвенничество как направление русской философской, социальной, эстетической мысли середины XIX в. (А. А. Григорьев, Н. Н. Страхов, Ф. М. Достоевский), имело своей главной идеей утверждение об особой "национальной почве" как основе общественно-политического и духовного развития России. Такой "почвой", на взгляд идеологов почвенничества, были идеалы и ценности православия, противостоящие утилитаризму и прагматизму "западной" (т. е. буржуазной) культуры.
         "Немо ли для нас и для будущей свободной России русское прошлое или есть живая связь, живая преемственность духовной жизни и духовного творчества? Вот вопрос решающего значения. Решающего оттого, что не может поток течь вперед, если он отрезан от своих истоков, и не может расти ввысь дерево, лишенное корней, - пишет Арсеньев. - Без живой связи с прошлым прекращается творчески-поступательная жизнь народа. Ибо жизнь есть одно органическое нераздельное целое: нельзя его разрезать на куски и удовольствоваться отрезком настоящего, ибо получится кусок трупа. Можно ли отказаться от всего своего прошлого, от того, что его вдохновляло к жизни и творчеству не отказавшись от собственного "я"?" И дальше продолжает свою мысль патриотически настроенный исследователь-ученый: "Народ может и даже должен критически и вдумчиво-строго относиться к своему прошлому (как и к своему настоящему), но тем более должен он бережно чтить и любить те духовные питающие ценности, которыми он жил, те основы, из которых выросло лучшее, что он создал. Только то, что укоренено в почве, истинно динамично и жизненно" 31. 
         "Почвенничество" Арсеньева (и это существенно), отмечено историзмом - пониманием жизни народа и общества как неизменно меняющейся и обогащающейся, как нескончаемой цепи творческих деяний. Творчество и верность традиции (не в пример Н. А. Бердяеву) в арсеньевской культурологии - это взаимно предполагающие и дружественные друг другу начала человеческого бытия. "Народ живет из корней духовных и физических, как и дерево растет из корней, т.е. из жизни традиции. Без традиции нет истории, нет жизни народа, но традиция эта динамична, она устремлена вперед и уходит вглубь. Есть единая духовная органическая жизнь народа, полная борьбы, взлетов и падений, достижений и неудач, тяжких грехов и подвигов праведности, но в своем лучшем питавшаяся из ценностей духовных, которые выше народа, и связанная с духовным лицом, с психологическими предпосылками и со всей историей народа" 32. Арсеньев считает необходимым "критически расценивать эту историю, эту традицию, и с любовью беречь и "культивировать" то ценное, что она произвела, и творить новую жизнь и новые ценности духовные... не в рабском внешнем подчинении или подражании, а в динамическом росте". В этом он видит смысл культуры. Культура определяется источниками, ее питающими, и целями, к которым она устремлена, и "живою тканью исторической преемственности и личного усилия и подвига, подвига как отдельных лиц, так и целого народа" (курсив мой - А. Л.) 33. Арсеньев говорит о болезненности "разрывов" культурной преемственности, причины которых усматривает, во-первых, в насильственных акциях - революциях, всегда "бесплодных и убогих", ибо они рождаются из ненависти, и, во-вторых, "в духовном оскудении" общества... В ситуациях "культурных разрывов", замечает мыслитель, защитники традиции "не менее виноваты, чем поносители и враги" 34.  

* * *

         Верность традиции и творчество. В качестве непререкаемой нормы существования людей и высочайшей ценности человеческого бытия Арсеньев рассматривает причастность личности непосредственно окружающей жизни, бытовому укладу, национально-культурной традиции и - в нерасторжимой связи со всем этим - его духовную приобщенность к онтологическим основам мира.
         Культурные ценности, подчеркивает он, исторически определенны, национально разнокачественны и, главное, укоренены в народной жизни: "Ценности культуры - конкретны. То, что является наиболее общечеловеческим из ценностей культуры, вместе с тем теснейшим образом связано с данной конкретной обстановкой, с данным народом, с яркими чертами его окружения, психологии, быта. В величайших ценностях культуры великого народа общечеловеческое и конкретно-индивидуальное, характерное именно для этого народа, связаны неразрывно..." 35 
         Работы Арсеньева говорят о том, как сердечно был связан их автор с духовным наследием родины. Но дороги были ему и русское прошлое, и культурные ценности Запада. Ученик российских славянофилов, Арсеньев был влюблен в "священные камни Европы", - книги и статьи свои он писал на английском, французском, немецком языках (да и классики славянофильства вовсе не страдали ксенофобией: увидев в России антитезу Западу, они тем не менее не закрыли пути к синтезу, осуществленному русскими философами ХХ в.).
         Для Арсеньева, в противоположность Бердяеву, по верному замечанию В. Е. Хализева, характерно в большей мере "сопрягающее", нежели "альтернативное" мышление, мышление, избегающее резких противопоставлений и оценочно-поляризующих суждений. Он настойчиво стремится сблизить разные эпохи и разные культуры (будь то эллинизм и христианство, средние века и Новое время, Россия и западноевропейские страны, Восток и Запад). Доброжелательное и благодарное приятие мировой культуры во всей ее разнокачественности и богатстве проявлений делает арсеньевскую историческую культурологию заряженной энергией объединения наций, регионов, эпох. Мировая культура предстает не в качестве арены антагонизмов, а напротив, как некая совокупность дружественных подобий, своего рода вариаций (надэпохальных и транснациональных) на общие для всего человечества темы. Культурный синтез - одна из главных идей Н. С. Арсеньева. Очень точно о своем коллеге сказал профессор С. А. Зеньковский: "Он был и славянофилом по своей приверженности к русской традиции и русской церкви, и западником, зная, понимая и ценя лучшее, что было создано в романо-германской Европе" 36. 
         Творчество и верность традиции в арсеньевской культурологии - это дружественные, глубоко сродные друг другу начала человеческого бытия. Творческая деятельность в области культуры понимается философом не как чистое созидание, не как привнесение ценностей извне, со стороны, но в качестве обогащения и преображения уже наличествующего. Творчество осмысливается как сохранение, упрочение, обогащение имеющегося опыта. Духовно-практическая причастность человека своему народу была в глазах философа неотъемлемым благом и высочайшей ценностью. Он говорил о "разумном и творческом патриотизме", основанном на вере, которая преодолевает "соблазны безудержного, безграничного самолюбования" и тем самым возвышает, облагораживает национальное чувство 37. Культура при этом характеризуется Арсеньевым как "динамически-наступательный, творческий процесс" передачи унаследованного, который связан с основами духовной жизни отдельного человека, народа, всего человечества. "Понимание духовных ценностей культуры есть уже участие, хотя бы и самое скромное, в живом потоке… культурного творчества... Нет настоящего культурного и духовного творчества без некоего подвига, без некоего героизма, без некоего напряжения воли, без хотя бы частичного забвения себя для высшей цели. Поэтому подлинная культурная традиция была всегда и школой подвига, и школой мужественного усилия" 38. 

* * *

         Нью-Йорк. В 1947 году профессор Арсеньев был приглашен в Нью-Йорк в Православную Свято-Владимирскую Академию при Колумбийском университете. Там он преподавал вместе с такими известными мыслителями, как Н. О. Лосский, о. Г. Флоровский, Г. П. Федотов, Е. В. Спекторский, о. А. Шмеман, С. С. Верховский, о. И. Мейендорф и др. (впоследствии Академия стала самостоятельным высшим учебным заведением и переехала в Крествуд, штат Нью-Йорк). С 1971 по 1977 гг. Н. С. Арсеньев был председателем Русской академической группы в США и одним из основателей ее издания, выходящего в Нью-Йорке - "Записки русской академической группы в США".
         Жил он недалеко от Нью-Йорка, в Си Клиффе, уютном и прелестно расположенном предместии этого, тогда самого большого, города мира, где ему удалось, вместе с его братом Юрием Николаевичем, приобрести небольшую усадьбу. Дом Арсеньевых (кроме Николая и Юрия Сергеевичей, там жила и их сестра) "напоминал настоящую старую русскую усадьбу: тенистый сад, уютный дом с бесконечным количеством семейных портретов и большой русской библиотекой, приветливые дружеские хозяева" 39. 
         В послевоенные годы Арсеньев довольно часто выезжал в Европу и подолгу бывал в Германии. С сентября по май он преподавал в Нью-Йорке, а с 1952 по 1960 год одновременно и во французском университете Монреаля. Летом он обычно читал курс по русской культуре и истории русской церкви в Европе - в Вене, Бонне, Мюнхене, Граце и в других университетах. Не оставлял он и своего участия в экуменических делах и съездах.
         Особенно памятное впечатление на него произвела встреча в 1959 г. с папой Иоанном XXIII, с которым у него была долгая беседа в Кастель Гандольфо. Несмотря на преподавание, лекции, участие в русской церковной жизни и экуменических встречах, Арсеньев находил время для своих многочисленных и богатых по содержанию книг и статей.

* * *

         Хронологически легко выделяются три периода жизни и творчества Н. С. Арсеньева: российский (до 1920 г.), немецкий (кенигсбергский - 1920 - 1944), американский(1946 - 1977). Но, в отличие от многих старших соратников по русской религиозной философии (Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова и др.), Арсеньев не испытал на своем жизненном пути коренной смены убеждений, глубинного кризиса или перелома. Об Арсеньеве можно было бы сказать словами С. Л. Франка (словами, сказанными, правда, о другом видном представителе русской эмиграции): "Он принадлежал к тем "однажды рожденным" натурам, которым дано непрерывно-постепенное, без духовных переворотов, прямолинейное развитие заложенных в них задатков" 40. На протяжении всей своей жизни он сохранял верность усвоенным с юных лет воззрениям, в соответствии с которыми рассматривал историю культуры - как всемирной, так и отечественной. Хотя наследие ученого многопланово (философия культуры, общая история и история религиозной жизни, история литературы и литературоведение, богословие и поэтические опыты), но вместе с тем оно удивительно цельно. Тема России, ее истории, ее судьбы - пульсирующий центр его творческого наследия. В любви видит он и смысл жизни отдельного человека, и смысл человеческой культуры.
         В 1959 г. выходит в свет уже упоминаемая выше его работа "Из русской культурной и духовной традиции". Земная реальность, просветленная любовью и красотой, все более интересует Арсеньева как философа-культуролога. Исторически сформировавшиеся ценности становятся главным предметом его научных исследований. Эти культурные ценности сопряжены не только со сферой познания мира и его художественного освоения, но и с нравственностью, которая "действует" прежде всего в повседневной жизни, в непосредственном общении человека с близкой ему реальностью, в семейном быте и т. п. Христианское миропонимание Арсеньева, не утрачивая изначального мистического и вселенского характера, окрашивается в тона почвенные и традиционалистские.
         Из работ американского периода жизни Н. С. Арсеньева следует также особо отметить книгу "Дары и встречи жизненного пути" (1974). Она составлена из очерков, написанных Арсеньевым в разное время. Часть из них он начал писать с 1942 г. - в тяжелое военное время и под впечатлением нахлынувших воспоминаний юности и детства, другие - в 60-х и начале 70-х гг. Это книга о тех дарах жизни, которые связаны с общением с дорогими автору людьми, а также о прикосновении к ряду идейных течений и духовных движений времени. Это прикосновение в памяти к дорогому и неповторимому, с чем приходилось встречаться в жизни. Первая часть очерков связана биографической нитью, вторая содержит статьи, посвященные русским мыслителям и поэтам, влиянию которых он особенно много обязан: А. С. Хомякову, В. А. Кожевникову, И. В. Киреевскому, князю С. Н. Трубецкому, С. Л. Франку, также русской духовной и культурной традиции.
         Арсеньева никогда не оставляла надежда, что его книги придут в Россию и станут доступными не только профессиональным кругам русской интеллигенции, но и широкому кругу российских читателей. Религиозный мыслитель, историк русской духовной культуры, поэт, один из ярких представителей философской мысли русского зарубежья ХХ века, один из последних представителей ее Серебряного века - "Сей остальной из стаи славной" 41 - умер 18 декабря 1977 г., не дожив нескольких месяцев до своего девяностолетия и нескольких лет до начавшейся на родине "перестройки", приведшей к крутым изменениям в социально-политической и культурной жизни страны. В статье, посвященной последним дням жизни Николая Сергеевича Арсеньева, один из близких мыслителю деятелей русского зарубежья профессор И. И. Балуев писал, что по старой русской традиции в церкви зажигают свечу от свечи. И что будут еще долго гореть свечи, "зажженные от него".
         Зажигаются они и в современной России.

 

1 К выходу "Новой философской энциклопедии" // Вопросы философии. 2003. № 4. С. 15.   K тексту

2 Обсуждение "Новой философской энциклопедии" (Материалы заочного "круглого стола") // Вопросы философии. 2003. № 1. С. 7.  К тексту

3 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. Франкфурт-на-Майне, 1974. С. 92   К тексту

4 А. С. Зеньковский. Памяти Николая Сергеевича Арсеньева // Записки русской академической группы в США. Нью-Йорк. 1979. Т. 12. С. 7. К тексту

5 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. С. 103.  К тексту

6 Там же. С. 98.  К тексту

7 С. Л. Франк. Воспоминания о П. Б. Струве // С. Л. Франк. Непрочитанное. Москва, 2001. С.489.  К тексту

8 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. С. 190 - 191.  К тексту

9 Там же. С. 189.  К тексту

10 M. Aschenbrenner. Iwan Schmelew // Schriften der Albertus Universitaet. Koenigsberg - Berlin. 1937.  К тексту

11 Н. О. Лосский. Воспоминания (окончание) // Вопросы философии. 1991. №12. С. 104.  К тексту

12 ААN МWRiOР. sign. 1577, s. 30.  К тексту

13 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. С. 189 - 190.  К тексту

14 Czy wiesz, kto to est? Warszawa. 1938. S. 141.  К тексту

15 Автор благодарит Л. В. Колобкову, по его просьбе проделавшую определенную работу в архивах Республики Польша.  К тексту

16 AAN MWRiOP sign. 1577. S. 21 - 22.  К тексту

17 Н. С. Арсеньев. О Жизни Преизбыточествующей. Брюссель. 1966. С. 59.  К тексту

18 Л. Г. Филонова. Николай Сергеевич Арсеньев // Русские философы (конец XIX - середина XX века). Антология. Москва, 1993. С. 31.  К тексту

19 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. Франкфурт-на-Майне. С. 188.  К тексту

20 Н. С. Арсеньев. Православие. Католичество. Протестантизм. 2-е изд. Париж, 1948.  К тексту

21 Н. С. Арсеньев. Единый поток жизни. К проблеме единства христиан. Брюссель, 1973.  К тексту

22 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. С. 130 - 131.  К тексту

23 Там же. С. 151.  К тексту

24 Heinrich A. Stammler. Nicholas Arseniev: An essay in appreciation // Записки русской академической группы в США. Т. 12. С. 18.  К тексту

25 Там же.  К тексту

26 К. К. Лавринович. Альбертина. Очерки истории Кенигсбергского университета. К 450-летию со времени основания. Калининград, 1995. С. 371.  К тексту

27 G. Selle. Geschichte der Albertus Universitat zu Konigsberg in Preussen (Pr.): Kanter-Verlag. 1944. Цит. по: К. К. Лавринович. Альбертина. Очерки истории Кенигсбергского университета. С. 371.  К тексту

28 Серафим Милорадович. Проф. Николай Сергеевич Арсеньев // Арсеньев Николай. Из русской культурной и творческой традиции. Франкфурт-на-Майне. 1959. С. II.  К тексту

29 Н. С. Арсеньев. Из русской культурной и творческой традиции. Франкфурт-на-Майне. 1959. С. 13.  К тексту

30 Ап. Григорьев. Литературная критика. Москва, 1967. С. 317, 462, 440.  К тексту

31 Н. С. Арсеньев. Из русской культурной и творческой традиции. С. 9.  К тексту

32 Там же. С. 7 - 8.  К тексту

33 Там же.  К тексту

34 Н. С. Арсеньев. О духовной традиции и "разрывах" в истории культуры // Грани. 1953. С. 145.  К тексту

35 Н. С. Арсеньев. О жизни Преизбыточествующей. Брюссель. 1966. С. 266 - 267.  К тексту

36 С. А. Зеньковский. Памяти Николая Сергеевича Арсеньева. С. 10.  К тексту

37 Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. C. 214.  К тексту

38 Н. С. Арсеньев. О жизни Преизбыточествующей. С. 262, 267 - 268.  К тексту

39 С. А. Зеньковский. Памяти Николая Сергеевича Арсеньева. С. 13.  К тексту

40 С. Л. Франк. Воспоминания о П. Б. Струве // Непрочитанное. Москва: 2001. С. 502.  К тексту

41 Р. Плетнев. Н. С. Арсеньев // Записки русской академической группы в США. Нью-Йорк: 1979. Т. 12. С. 176.  К тексту

 

Статью любезно предоставил доктор философских наук, профессор Калининградского государственного университета © Анатолий Лысков, 2004.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Николай Арсеньев    Обсуждение

Статьи и исследования     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2004