Николай Арсеньев.   Владимир Соловьев


         Загадочным до известной степени встает перед нами образ знаменитаго русскаго философа и богослова В. С. Соловьева, со дня кончины которого (30 июля 1900 г.), в этом году, исполнилось 25 лет. Много он возбуждал споров, вызывая к себе различное отношение и рождая колеблющиеся оценки. После периода чрезвычайного увлечения Соловьевым религиозно-настроенными кругами нашего образованного общества (отметавшими, однако, католические тенденции Соловьева, которые, правда, являлись в глазах этих русских религиозных кругов чем-то несущественным, случайным в облике Соловьева, что вряд-ли вполне верно), после этого периода увлечения Соловьевым, наступил для него период менее сочувственной оценки, более суровой критики. А главное, по-видимому, он стал, в известной мере, чужд новым поколениям религиозно-чувствующих и мыслящих кругов русского общества, стал им мало понятен, гораздо менее понятен, чем Достоевский и Хомяков; особенно последний, со своим глубоким проникновением в мистическую жизнь Церкви становится нам все более дорогим и близким. — А, раз чужд, далек, мало понятен, то — нередко и мало привлекателен. Опасность в том, чтобы, чрезмерно поддаваясь только настроениям эпохи, погрешить против объективности в отношении к этому замечательному и необычайно одаренному русскому религиозному мыслителю. С другой стороны, пережив страшные потрясения, находясь на решающей черте в русской духовной жизни, мы, может быть, в состоянии более ясно видеть настоящее место того или другого явления в истории этой духовной жизни, русского народа. В свете ужасных потрясений, перенесенных нашим народом, много ложных ценностей пало, многое подверглось переоценке, многое забытое или казавшееся забытым, отодвинутое, казалось, на задний план, воссияло опять перед нашим взором — или вернее: оно всегда продолжало сиять в неувядающей красоте и силе, и лишь рассеялся туман, застилавший многим глаза. К какому же разряду явлений русской духовной жизни следует отнести Владимира Соловьева? Ответ на это мы постараемся дать в наших кратких очерках.

I.

         У Владимира Соловьева есть огромная историческая заслуга перед русским образованным обществом: будучи высоко одаренным мыслителем, стоя на высоте развития современной философии и науки, он со всей силой своего убеждения и своего таланта сделался сознательным апологетом и защитником, более того — проповедником Христианства, как высшей истины, как такой высшей истины, которой не приходится стыдиться, а которая в полной мере отвечает на все высшие запросы человеческаго духа. Русские образованные круги были в значительной части своей (в так называемой «интеллигенции») увлечены, как известно, модой неверия и материализма. Вера, конечно, жила и не умирала и в среде самых образованных, выдающихся русских людей, тем самым непринадлежавших к радикальной «интеллигенции», и тогда (вспомним, что первые годы деятельности Соловьева совпали с последними, особенно значительными годами Достоевскаго), но часто с верой не соединялась какая-либо работа философствующей мысли. Нужно было в этом отношении продолжать с большой систематичностью и в ином масштабе дело славянофилов: Ивана Киреевского и Хомякова (отчасти и Достоевскаго). Нужно было заново «евангелизировать» многие круги русского общества (особенно русскую «интеллигенцию»), а верующим придать смелость и бодрость, не смущаясь насмешек и господствующих настроений, быть всегда готовым пред лицом агрессивного неверия «дать отчет в своем уповании». Пример этого показал Владимир Соловьев всей своей деятельностью христианского мыслителя.
         Особенно выдающимися в этом отношении, произведшими глубокое впечатление, были его знаменитыя «Чтения о богочеловечестве» (1877 — 1881), произнесенные им, еще молодым человеком, в С.-Петербурге, в Соляном Городке перед обширной аудиторией из «интеллигенции», а равно и верующих кругов образованного общества. Высокую, сокровенную мудрость плана Божия о мире и человеке старается раскрыть он перед своими слушателями, старается показать, что все линии этого плана, как радиусы к центру, сходятся к воплощению Богочеловека. Освещенная из этого центра, судьба мира и человека получает внутреннюю законченность и смысл. Этот смысл и цель всего творения есть всеединство в Боге (основная и любимая мысль Соловьева). Те же мысли развиваются в другом его апологетически-философском труде: «Духовные основы жизни». Все должно быть восстановлено, все должно быть освящено победною силою Духа. «Духовное начало именно в своей победе над враждебною природою должно показать свое превосходство, не истребляя и не поглощая эту побежденную природу, а восстановляя в новом лучшем образе бытия. Воскресение есть внутреннее примирение материи и духа, с которым она здесь становится одно, как его реальное выражение, как духовное тело» 1).
         Окончательная и отличительная истина христианства состоит «в одухотворении и обожествлении плоти». В этом смысл воскресения Христова. Оно не есть только один из фактов евангельской истории, увенчивающий земное поприще Христа, — оно есть начало новой, грядущей и при том конечной, завершительной стадии в истории мира: действительной победы Жизни над Смертью, Царства Вечной Жизни. Вся тварь призвана принять участие в этой победе. Гимном этой радости всемирнаго воскресения звучит его замечательное «пасхальное» письмо: «Христос воскресе!»
         Носителем зачатка этой грядущей всеохватывающей Вечной Жизни, этого грядущаго всеединства является великий организм Тела Христова — Церковь. «Это тело Христово, являющееся сперва, как малый зачаток в виде немногозначительной общины первых христиан, мало-помалу растет и развивается, чтобы в конце времен обнять собою все человечество и всю природу в одном вселенском богочеловеческом организме, потому что и остальная природа, по словам Апостола, с надеждой ожидает сынов Божиих»... Это мистическое и глубоко православное учение о Церкви, тождественное и с учением Хомякова, Владимир Соловьев не смог, однако, удержать до конца в полной чистоте, а привнес потом в свои построения внешне-юридические, формальные черты римской концепции о роли папского престола.

II.

         Владимир Соловьев не только философ-апологет, философствующий проповедник Христианства, не только крупный мыслитель, он вместе с тем и мистик, как отчасти в своем учении, так особенно в своем духовном опыте. В этом и его значительность, его глубина, в этом — центр его учения и личности. Видимый мир для него покров, наброшенный на иной, более настоящий мир, живущий более полной, более совершенной — божественной, духовной жизнью. Этот иной, высший мир для него не только философская концепция, он для него реальность, жизнь и истина, он ощущает его близость своим духом, он погружается в него в своих созерцаниях, он ищет и находит следы его присутствия, его непосредственной близости в окружающей нас эмпирической действительности:

Не веруя обманчивому миру,
Под грубою корою вещества,
Я осязал бессмертную порфиру,
Я узнавал дыханье Божества.

         Особенно вдохновенно говорит Владимир Соловьев об этом истинном, имеющем нам открыться, стало быть для нас грядущем (а на самом деле вечно данном, вечно существующем в Боге, божественном) мире в своей замечательной статье: «Общий смысл искусства» (одном из наиболее привлекательных и глубоких его произведений).
         Касаясь этих мистических глубин той, более реальной, божественной действительности, являющейся постоянным центром ее притяжения и источником ее пафоса, мысль Владимира Соловьева в своем отношении к этой здешней, земной, эмпирически данной нам действительности как будто двоится или даже троится. То он как будто готов отметать ее — она лишь ложный покров («кора»), временно наброшенный на нас грехом и несовершенством:

Не веруя обманчивому миру,
Под грубою корою вещества...

         Действительно лишь То — истинное, совершенное, божественное: «нетленная порфира». Свернется, разорвется временный, обманчивый покров, и раскроются бездны истинной божественной жизни. С другой стороны, ощущение присутствия божественного в мире так сильно у Соловьева, что оно уже теперь освящает мир. Это придает космической мистике Соловьева иногда ярко-пантеистический оттенок. Типичным для этого настроения являются стихи:

         Земля-Владычица, к Тебе чело склонил я...

         Этот пантеистический уклон мысли Соловьева с большой силой и убедительностью вскрывает кн. Е. Н. Трубецкой в своей книге, посвященной философии Соловьева.
         Наконец, третья возможность решения вопроса о взаимоотношении абсолютного, вечного с относительным и преходящим состоит в том, чтобы не отметать преходящее, как грубую лишь кору, но вместе с тем и не воспринимать его в пантеистическом освещении, как нечто божественное, а, ощущая ярко и болезненно падение, падшее состояние дольнего мира, видеть в нем вместе с тем и носителя Божественного, присутствие которого мистически уже сейчас просветляет все. Эта мысль развивается Соловьевым, например, следующим образом в «Чтениях о богочеловечестве»: «Тот мир, который по слову Апостола весь во зле лежит, не есть какой-нибудь новый, безусловно отдельный от мира божественного, состоящий из своих особых существенных элементов, а это есть только другое, недолжное взаимоотношение 2) тех же самых элементов, которые образуют и бытие мира божественного. Недолжная действительность природного мира есть разрозненное и враждебное друг к другу положение тех же самых существ, которые в своем нормальном отношении, именно в своем внутреннем единстве и согласии, входят в состав мира божественнаго».
         Впрочем, в этих различных типах отношения к видимому эмпирическому миру часто гораздо меньше противоречия, чем это кажется: часто это лишь различные подходы, различные точки зрения, исходящие из того же единого мистического опыта о той — истинной, подлинной действительности.
         Наряду с этой так сказать космической мистикой — усматриванием Божественной действительности за призраком преходящаго мира или в глубинах самого этого преходящаго мира — была у Соловьева и мистика личная — ощущение чего-то — Безмерного и Божественного, всепревосходящей красоты, встающей нежданно в безмолвии и одиночестве пред трепетною душою. Эти переживания запечатлены им не в философских его сочинениях, а в ряде стихотворений определенно мистического характера («Позабудешься ли днем иль проснешься средь ночи; Кто-то здесь, мы вдвоем; Прямо в душу глядят лучезарныя очи Темной ночью и днем»... и ряд других стихотворений).

III.

         Соловьев безусловно мистик, с личным мистическим опытом: в этом его сила. Ибо не из книг только заимствовал он, и не в умозрениях только рассуждал он о том, а в самом себе ощущала иногда его душа внезапно пробивающийся ключ жизни, внезапно осеняющее ее крыло Вечности.

«Весь свет земного дня вдруг гаснет и бледнеет,
Печалью сладкою душа напоена:
Еще незримая, уже звучит и веет
Дыханьем в — вечности грядущая Весна».

         И вместе с тем он не только мистик, но и мыслитель, философ, он философ-апологет Христианства.
         В этом соединении мистики с философским мышлением большая сила и значительность Соловьева. И вместе с тем тут же коренятся и те крупные слабости, которые отчасти затемняют в наших глазах его достоинства, делают нам столь многое в нем чуждым и неприемлемым.
         Из стремления рационально оправдать христианство рождается своеобразный, а подчас и просто безвкусный, рационализм, который логическими формулами старается наглядно доказать и вывести тайны Божественной жизни, глубины бытия Троичного Бога. Тут он следует Гегелю и Шеллингу, и нужно сказать, что соединение церковной веры, церковного догмата с рационалистическими потугами, при его убеждении в неотразимости своих часто внешне-формальных аргументов, высказываемых при том тоном, недопускающим сомнения, производит у Соловьева впечатление какой-то легкомысленной самоуверенности и даже, я сказал бы, какого-то недомыслия. И вместе с тем этот рационализм порождает иногда и определенно гностические течения мысли (недаром Соловьев так любил и порой восхвалял гностиков) — так в учении о мировой душе и в некоторых других особенностях философии Соловьева (в учении о Софии, что стоит в связи и с его мистикой).
         Тот же рационализм заставляет его в учении о Церкви идею мистического организма заменить идеей церковной монархии («теократия» — любимая идея и, кажется, любимое слово Соловьева, причем «теократия» — владычество Бога часто понимается им, как владычество Богом установленной иерархии, а затем и «главы» этой иерархии — Папы). И это ведет его к римскому представлению о Церкви, с преувеличенным, чисто римским подчеркиванием момента внешнего объединения вокруг единого видимого главы церковной организации.
         Еще больше опасностей уже не рационалистического, а чисто духовного характера, выростает из мистики Соловьева. Трудно отвлечься от представления, что в этой мистике были нездоровые, эротические тона — недаром Божественное представляется ему в образе женственной красоты, Небесной Возлюбленной. Понятными становятся пантеистические, натуралистические оттенки в мысли Соловьева, ибо мистика его носит порою, не христианский, а, я сказал бы, чувственно-гностический характер. Описание трех видений Небесной Возлюбленной в безвкусных, смахивающих на плохой фельетон (фельетонный стиль вообще часто присущ Соловьеву) стихах поэмы «Три встречи» вряд ли не было бы сочтено за «прелесть» трезвыми и вдумчивыми отцами-аскетами и мистиками Православной Церкви (напр. Григорием Синаитом) 3).
         Отсюда же и чрезмерное значение, приписываемое «половой любви» (правда, религиозно-мистически просветленной), не как одной из возможных ступеней, при том, разумеется, важной и значительной, согласной с природой и благословенной Богом, а необходимой ступени к высотам любви горней («Смысл любви»).
         Эти идеи, еще больше эти настроения Соловьева, в значительной степени уравновешиваемые у него другими, более бесспорными для нас элементами его философии, вдохновили и его продолжателей и эпигонов. Более того, доведенные до крайних пределов, преувеличенные и искаженные, эти идеи и настроения способствовали зарождению и распространению того духа ложного экстаза, того чувственно-мистического эротизма, который своей мутной волной захватил значительную часть русского религиозно-философского движения начала 20-го века и вылился в религиозно-философскую кружковщину и хлыстовщину, связанную с именами А. Белого, поэта С. Соловьева, Вяч. Иванова, отчасти Мережковского, и прочих. Этот дух ложной, буйной (или хотящей быть буйной, «оргиастической», а на самом деле просто чувственной) мистики много причинил вреда здоровому развитию религиозного чувства в среде русской интеллигенции. Стоит прочитать «Воспоминания о Блоке» Андрея Белого, чтобы развернулась пред нами эта глубоко интересная и поучительная и вместе с тем отталкивающая картина истерики, потуг на глубокомыслие и мистику, кликушества и эстетически-эротического восприятия религии, являющегося иногда большим оскорблением для религиозного чувства, чем материалистический атеизм. Моральную гниль этой атмосферы в петербургских кругах (Белый больше изображает московские круги) талантливо изобразил А. Н. Толстой в первой части своего «Хождение по мукам». Часть ответственности за эту атмосферу нездорового эротизма и мистицизма падает на традицию, идущую от Владимира Соловьева: достаточно прочитать то, что пишет А. Белый об «автоматических» письмах Небесной Возлюбленной (!) к Соловьеву, найденных в его бумагах, и его переписку с Анной Шмидт с комментарием к ней С. Н. Булгакова (в «Тихих Думах», 1918 г.).

IV
.

         Отошла пора экстатических, дионисических восторгов литературной кружковщины, страшная война и беды, павшие на Россию, покончили с этой атмосферой неистовых выкриков и квази-религиозного, эротически окрашенного истерического суемудрия. Серьезная, страшная пора, великие страдания, борьба с силами Антихриста требуют и более серьезного, собранного настроения, трезвенного, чистого, бодрого, религиозного чувства, укоренения в истинном, а не в истерически искаженном в духе Мережковского христианстве, укоренения в глубинах церковной жизни. Не страшны уже поэтому облетевшие осенние листья кликушеского периода русской мысли — вопли Мережковского и Андрея Белого. Та гнилая струя прошла безвозвратно, безвозвратно одряхлела она и канула в пропасть. Суд, немилосердный, суд наш, ближайших потомков, уже произнесен над нею, и вряд ли он будет кассирован когда-либо. И потому в нашем отношении к Владимиру Соловьеву мы можем уже отделить его от «соловьевщины», ибо отвернулся бы он сам от этого — прямо можно сказать — искажения некоторых тенденций, данных в его философском творчестве, но в значительной степени просветленных и уравновешенных в нем основным христианским духом его философии. Поэтому, не только можем мы, но и должны мы помянуть добрым словом великого русского философа и великого христианского мыслителя. Заслуги его, как я сказал, велики. Если они не всегда достаточно ясны нам, то происходит это с одной стороны от того, что он в значительной степени проповедывал христианское и церковное учение, которое нам стало близко и дорого и без Соловьева, в непосредственном, непреломленном своем виде. А с другой стороны оттого не всегда нам понятны его заслуги, что проповедь его христианской философии и христианской политики имела успех, найдя отклик во многих сердцах, и многие из его идей, вытекающие из церковного учения, вошли в нашу плоть и кровь, вошли в общую сокровищницу русской духовной традиции (так, напр., чрез влияние Соловьева на братьев кн. С. Н. и Е. Н. Трубецких, явившихся носителями истинно национального и истинно церковного духа).
         Не преодолен, однако, еще и доныне соблазн, вытекающий для русских православных людей из проповеди Соловьевым римского католицизма, которая, может быть, делает честь его искренности, но не согласна с такими его собственными заявлениями из «Оправдания Добра» (слова, которыя мог бы написать и Хомяков): «Умы, ...стремящиеся заменить внутреннее мерило правды внешним, терпят естественное воздаяние в роковом крушении своих попыток».
         Учение Владимира Соловьева о Церкви с его определенно-католическими выводами требует внимательного изучения и опровержения не столько даже посредством внешних исторических аргументов, сколько чрез критику, исходящую из самых основ, самих глубин учения о Церкви. Это — наша очередная задача по отношению к духовному наследству Владимира Соловьева. Вместе с тем, понятным становится некоторый отход наш от Владимира Соловьева, в связи с наростающей волной церковной и национальной традиции, все более захватывающей образованные круги русского народа, находящиеся в рассеянии.
         Но один завет, один идеал Соловьева (близкий к заветам Хомякова) да пребудет нам дорог, как заветная цель всего процесса развития человечества и мира — идеал Вселенскости, Всеединства в Боге. Ибо в этих словах: «Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино», коренится, как я указывал, весь пафос религиозно-философского творчества Владимира Соловьева. И это да не забудется ему!

 

1) Курсив Соловьева.

2) Курсив Соловьева.

3) Если бы католики усмотрели эту черту у Владимира Соловьева, носились ли бы они так с Соловьевым? Ведь, и Римско-Католическая Церковь в принципе очень строга к проявлениям того, что она называет «ложной», т. е. эротически, натуралистически, язычески окрашенной мистикой.

Николай Арсеньев

 

Впервые: «Возрождение» (Париж), 1925.
Публикуется по: Николай Арсеньев. Из жизни духа. Варшава. 1935. С. 95 — 103.

 

Подготовка текста © Анатолий Лысков (Калининградский государственный университет), 2006.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2006.


 

Николай Арсеньев    Обсуждение

Критика и эссеистика     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2006