Николай Арсеньев.   Князь С. Н. Трубецкой


         Князь Сергей Николаевич Трубецкой (1862 — 1905) — крупный религиозный мыслитель, большой русский патриот и видный общественный деятель. Он представлял (хотя эту сторону его облика далеко не все понимали) ту линию, следуя которой Россия могла бы избежать революции: линию мирного и свободного строительства, творческой традиции, черпающей силу из исконных духовных начал. С. Н. Трубецкой был одним из тех немногих людей, которые в политике мыслили не партийно, а объективно, которые несли в себе силу примирения. Было время, когда взоры, можно сказать, всей России были устремлены на Трубецкого. Но все оборвалось его внезапной, трагической смертью.
         С. Н. Трубецкой был не только либерал, но и охранитель нравственных и культурных исторических устоев страны. Он внушал доверие царю, им восхищалась свободолюбивая часть русского общества и русской молодежи, его не любили революционеры, стремившиеся к ниспровержению исторических основ жизни страны, попирая ее святыню. Эту святыню Трубецкой горячо чтил. Он был убежденный христианин, который в своей вере черпал вдохновение и для своей педагогической работы среди молодежи, и для всего своего общественного служения. Он жил не абстрактными идеалами, а питался из источников живой Истины Божественной. Его свободолюбие было явлением морального порядка, оно питалось из его христианского миросозерцания, будучи вдохновлено убеждением, «где Дух Божий, там свобода». Поэтому духовная свобода человеческой личности была его идеалом и политическая свобода представлялась ему, — как он ни ценил ее, — лишь одним из условий, хотя в глазах его и чрезвычайно важным, для благоприятного развития и осуществления этой духовной свободы. Божественный Логос — Слово Божие, «Свет истинный, просвещающий всякого человека, грядущего в мир» (Иоанн, 1, 9) — вот источник его вдохновения и властитель его дум.
         В лице Сергея Николаевича Трубецкого мы имеем попытку христианского деятеля выступить на общественное поприще. С. Н. Трубецкой — это пример христианского мыслителя, спустившегося на арену политической жизни и пытавшегося внести в нее веяние примирения, более чистый, горний воздух. Его главная философско-историческая работа была посвящена Слову Воплощенному («Учение о Логосе», 1900). Этому Слову Воплощенному хотел он послужить и своей жизнью. Необычность и мощь духовного облика этого философа, христианина и патриота хочется не раз подчеркнуть, ибо на этом пути у него могут явиться последователи и через 50 лет — и в освобожденной, Бог даст, России. В этом — его значительность.
         Это понимали многие выдающиеся его современники. Его друг и коллега по Московскому университету профессор П. И. Новгородцев вскоре после его смерти пишет о нем: революционный путь, путь ненависти — будь то справа или слева — был глубоко неприемлем для Трубецкого. Он верил в завоевательную, победную силу добра. Он — «всей душой верил в возможность мирного исхода, и сила его была в том, что его горячее, искреннее слово и в других умело зажигать ту же веру. Верил и в то, что он найдет и скажет такие слова, которые всех убедят, перед которыми смирится и всемогущая власть, и бушующая народная стихия. Это была иллюзия, скажут нам. Может быть. Но ведь иллюзией часто называется не только то, что никак не могло сбыться, но также и то, что просто не сбылось и что на самом деле было близко и возможно... Пусть это была иллюзия, но отчего же после его смерти все почувствовали, что в русской жизни что-то оборвалось и ушло безвозвратно, что какая-то лучшая возможность стала немыслимой, что у сторонников «мира» вырвано знамя из рук» 1).
         И в другом месте той же статьи Новгородцев пишет: «Пусть это была иллюзия, но летописец наших дней должен написать на страницах истории, что во время русской революции с именем Сергея Трубецкого связана была вера русского народа в превозмогающую силу правды и возможность общего примирения». И то же приблизительно пишет интимный друг Трубецкого, философ Лев Михайлович Лопатин, в брошюре, посвященной его памяти: «...кончина князя С. Н. Трубецкого без преувеличения может быть названа национальным горем,... Что важно — он умел быть собою, умел остаться на своих ногах в такую эпоху, когда это было особенно трудно. Ведь при массовых движениях отдельная личность невольно тускнеет и растворяется в перекрестных внушениях сталкивающихся настроений. Между тем личность князя С. Н. Трубецкого никогда не раскрывалась с таким своеобразным блеском и с такою моральною красотою, как в эти последние, страдные месяцы его короткой жизни. Только тут он стал перед нами во весь свой могучий рост и в своей духовной непоколебимости. Он высоко держал знамя мирного и законного освобождения страны, и оно ни разу не покачнулось в его руке среди бушующей вокруг него нравственной бури».

*

         Князь С. Н. Трубецкой родился 23-го июля 1862 года в родовом имении Трубецких Ахтырке, Московской губернии. Семья Трубецких (мать была рожденная Лопухина) и их родственники принадлежали к родовитой русской знати. Эта семья была носительницей преданий моральных, культурных и религиозных, живой носительницей той духовной традиции, жизненной и творческой, которая жила и развивалась во многих старых русских культурных семьях и вдохновила много самого ценного из созданий русской духовной культуры. Семья родителей кн. Сергея Николаевича была ярким и привлекательным образчиком этой духовной семейной культуры. В этой семье в первую очередь происходила встреча двух культур: — творческая встреча Запада и христианского-русского Востока, решающая для русской культуры девятнадцатого века. Этот синтез проявился во всех своей силе в таких семьях как Киреевские, Самарины, Хомяковы, он вдохновил русскую религиозную мысль, творчество Пушкина, Тютчева, Тургенева, Толстого.
         Таким каналом, проводившим в семью веяние духовной жизни, была в первую очередь мать-христианка. Огромные духовные сокровища вложены ею в жизнь семьи; она была ее незаметно все проникающим и согревающим центром. Сила любви, исходящей от этой матери-христианки, бывала так велика, что она обогревала и близких, и дальних, — не только ближайшую семью, родных и домочадцев, но и людей, случайно попавших под кров гостеприимной семьи, особенно одиноких, приезжих издалека, например, молодежь, лишенную семейного тепла. Такой, например, была мать братьев Киреевских, Авдотья Петровна Юшкова, в первом браке Киреевская, во втором браке Елагина. Такой матерью — руководительницей и наставницей — была княгиня Софья Алексеевна Трубецкая, рожденная Лопухина. Ей, как истинной матери-христианке, было дорого не только физическое благополучие, но также — и притом с особой силой — духовное лицо ее детей, она неустанно вела их к добру, возмущаясь всем недостойным и злым, что искажало детскую душу. По этому поводу брат Сергея Николаевича, Евгений Николаевич, приводит в своих воспоминаниях следующий рассказ из их детской жизни: ...«вот, например, казалось бы, мелочь. Моя маленькая сестренка, кажется, Тоня, — ползает под столом после обеда и собирает крошки. Она знает, что это запрещено, и поэтому говорит: «Мама, отвелнис, я буду собирать клошки!» Мама указывает на образ и говорит: «Я не увижу, так Бог увидит»; а Тоня ей в ответ: «Пелвелни Бога».
         Не помню, что сказала на это Мама. Помню только, что с этой минуты с какой-то необычайной силой гипноза мне врезалось в душу религиозное ощущение, навсегда оставшееся для меня одним из центральных и самых сильных, — ощущение какого-то ясного и светлого ока, пронизывающего тьму, проникающего и в душу и в самые темные глубины мирские; и никуда от этого взгляда не укроешься. Такие гипнотические внушения — самая суть воспитания, и Мама как никто умела их делать».
         «И чем сознательнее, чем больше я становился, — продолжает Евгений Николаевич, — тем больше этих золотых крупинок в моих воспоминаниях о ней... Помню, как у нас завелся обычай ей исповедываться каждый день в наших детских преступлениях. Помню, как она умела прохватить до слез и вызвать глубокое сознание виновности. Для тяжко провинившегося у нее всегда находились слова глубокого и пламенного негодования».
         Семейная среда Трубецких была насыщена культурными ценностями. Здесь особенную роль играла музыка. Целый ряд самых выдающихся музыкантов-виртуозов того времени гостили — некоторые подолгу — в Ахтырке. Знаменитый виолончелист Косман, Лауб, тогда один из первых скрипачей в мире, известный ученик его — Гржимали, виолончелист Фитценгаген и, в особенности, интимный друг семьи Трубецких — Н. Г. Рубинштейн. Музыка как бы пронизывала всю жизнь Ахтырки, говорит Евгений Николаевич Трубецкой в тех же своих воспоминаниях. Эта музыка оплодотворила души молодого трубецковского поколения, ею страстно жил отец, кн. Николай Петрович — один из учредителей Императорского Музыкального Общества и Московской Консерватории, пренебрегавший для музыки и для устройства музыкальных дел своими собственными делами. На почве музыки, на концертах Рубинштейна, он познакомился со своей женой, матерью Сергея Николаевича, также глубоко понимавшей музыку и увлекавшейся ею. Эти ранние музыкальные впечатления детства и юности обоих братьев-философов как бы предрасположили их души к тому, чтобы сосредоточенно «вслушиваться внутренним слухом» в ритм мысли.
         Религиозные влияния — основоположные и решающие для Сергея Николаевича — подкреплялись близостью Троицко-Сергиевской Лавры (13 в. от Ахтырки), куда семья часто совершала паломничества.
         Эти патриархально-религиозные традиции семьи подвергались искусу и были временно затемнены, когда, в шестом классе гимназии, обоих братьев, Сергея и Евгения, временно захватила волна материалистического позивитизма (оба брата поступили в 1877 г. в калужскую гимназию, когда отец их, значительно расстроивший свое состояние, был принужден взять казенную службу и был назначен вице-губернатором в Калугу). Это длилось недолго. Уже с последних классов гимназии оба брата начинают серьезнейшим образом увлекаться философией, прочитывают главные произведения руководящих мировых мыслителей. И в то же время пробуждается, лишь временно затемненная, горячая вера — христианская вера в откровение Божие миру в Единородном Сыне Своем, и все сильнее и сильнее намечается основной путь для мысли обоих братьев. Центральным, вдохновляющим объектом философско-исторических и философско-богословских изысканий и размышлений князя Сергея Николаевича становится все более и более Логос Божий (в более ранние годы София, Премудрость Божья). Он, творчески осуществляющий Свой план в создании и судьбе мира, Он — тот Разум, свет которого «во тьме светит и тьма его не объяст», Он, этот Логос Божий, источник и цель и основа жизни мира, и сокровенный его смысл, становится центром и его исторического бытия, центром земной, конкретной, человеческой истории — в Воплощении Своем. «Слово плоть бысть, и мы видели Славу Его»... — тема Иоанновского пролога, увенчивающего собою весь путь предшествующих религиозных исканий и религиозной мысли человечества — становится основной темой для Сергея Трубецкого. Он являет редкий пример мыслителя, захваченного одним основным, превозмогающим созерцанием и старающегося жить согласно этому созерцанию.

*

         В 1885 году кн. С. Н. Трубецкой, двадцати трех лет, окончил историко-филологический факультет Московского университета и был оставлен при кафедре философии для подготовления к профессорскому званию.
         «Уже в 1886 году он выдержал экзамен на магистра философии, а в 1888 году начал читать лекции по философии в Московском университете в качестве приват-доцента. В 1887 году он женился на княжне Прасковье Владимировне Оболенской. Жизнь его изменилась и еще более сосредоточилась на научных и философских занятиях. Между прочим, в течение последующих лет, он несколько раз ездил с своей семьей заграницу и слушал там знаменитых профессоров по философии, истории, классической филологии и истории церкви. С некоторыми из них у него скоро установились дружеские связи, — например, с известным немецким богословом и историком Гарнаком и с замечательным современным филологом Дильсом. В 1890 году С. Н. Трубецкой защищал диссертацию на степень магистра под заглавием «Метафизика в древней Греции». Это сочинение сразу выдвинуло его в русской философской литературе как глубокого мыслителя и очень оригинального исторического исследователя. В «Метафизике в древней Греции» со всею ясностью определилась наиболее своеобразная черта его исторических курсов по древней философии: все системы древнегреческой мысли он изображает, как естественные ступени роста и раскрытия единого и общего миросозерцания, которое было уже заложено в древнегреческой религии» 2).
         Прежде чем остановиться подробнее на его университетской деятельности, как ученого, лектора и педагога, коснемся еще некоторых других формирующих факторов, имевших большое влияние на Сергея Трубецкого. Во-первых, это — дружба с Владимиром Соловьевым, который был на девять лет старше его. В этих отношениях с Соловьевым была, наряду с сильным притяжением и сильным воздействием на него Соловьева, и некоторая доля определенного отталкивания от его образа мыслей. Оба брата Трубецкие решительно восставали против католицизирующей тенденции, резко и довольно внезапно обнаружившейся у Соловьева в середине 80-х годов. Об этом расхождении, не мешавшем все более углублявшейся дружбе между ним и братьями, ярко повествует Евгений Трубецкой в своих «Воспоминаниях». Думаю, что не одна только «папистская» тенденция разделяла Трубецких и Соловьева. И «медиумический» склад личности последнего, проявлявшийся потом жутким образом, и его подчас странная мистика, не лишенная иногда привкуса сублимированной чувственности (выразившейся в некоторых чертах его учения о Софии), того, что отцы-аскеты и мистики Восточной Церкви, может быть, назвали бы «прелестью», были чужды Трубецким. Эта опасная, псевдомистическая, эротическая струя соловьевства (имеющая, разумеется, у него отнюдь не решающее значение) ярко раскрылась у его эпигонов, особенно у ряда писателей символически-оргиастического направления (Андрей Белый, поэт Сергей Михайлович Соловьев, племянник философа, и др.), считавших себя учениками и продолжателями взглядов Соловьева. От этого элемента некоего духовного «гниения» и разложения, которые были, например, отчасти представлены незадолго до начала первой мировой войны в «Обществе Памяти Владимира Соловьева», резко и определенно отталкивался тогда кн. Е. Н. Трубецкой, вносивший струю трезвенности и дух собранности православного благочестия в несколько взбудораженную и нездорово взвинченную, утонченно-чувственную атмосферу этих эпигонов соловьевства. Такую позицию занял бы и Сергей Николаевич Трубецкой, если бы был тогда в живых. С его трезвенным обликом не совмещалось ничто «исступленно-оргиастическое».
         Для понимания всей духовной и культурной насыщенности личности Сергея Николаевича следует остановиться еще на одной очень привлекательной и значительной черте русской (в частности, московской) умственной и культурной жизни девятнадцатого века — на особенном таланте к умственному общению, к умственному и духовному взаимообмену, к «соборному» мышлению, где яркая индивидуальность одного из собеседников находит восполнение в тоже весьма ярких, но часто весьма различных индивидуальностях других собеседников. Таково было умственное общение в знаменитых в истории русской культуры кружках Веневитинова, Станкевича и в еще большей степени — в тех дружеских и оживленных спорах и беседах, центром которых были А. С. Хомяков, братья Киреевские, Ю. Самарин, а также ряд руководящих западников 30-х, 40-х и 50-х годов. В конце 80-х и первой половине 90-х годов таким же местом для собраний и самого живого обмена мнений был типичный для старой Москвы лопатинский особняк в Гагаринском переулке. Хозяин, видный деятель судебной реформы, Михаил Николаевич Лопатин, собирал у себя раз в неделю цвет московской культуры: тут были и виднейшие судебные деятели Москвы и ряд выдающихся ученых, профессоров Московского университета — Ключевский, Герье и другие, и выдающийся педагог-новатор Л. И. Поливанов, основатель Поливановской гимназии, и деятели театрального мира. А в комнату наверху, в мезонине, где жил молодой философ, сын хозяина дома, Лев Михайлович, носившую название «детской» до старости и смерти Льва Михайловича, уединялись иногда от прочих гостей для страстных, яростных споров молодые философы — закадычные друзья сына: братья Трубецкие, Владимир Соловьев, Н. Я. Грот. Тот же дух «соборного» мышления господствовал потом в основанном Н. Я. Гротом, Лопатиным и Сергеем Трубецким при Московском университете «Психологическом Обществе», одном из важнейших умственных центров Москвы конца XIX и начала XX века и в основанном позднее Сергеем Николаевичем «Историко-Филологическом Обществе», в период особенно бурный и тяжелый в жизни Московского университета. Заданием «Историко-Филологического Общества» было пробудить в молодежи чувство ответственности перед Истиной и поставить научные и философские искания выше духа партийности, выше политики.

*

         С. Н. Трубецкой был прирожденный педагог «Божьей милостью», если понимать под этим не только уменье приучать молодежь к сознательной и ответственной работе, к самостоятельному мышлению (этим уменьем он обладал в высокой степени), но, больше того, и дар зажигать молодые души искрой Добра и искания Высшей Правды. Проблески этой Высшей Правды он находил в многотрудных и разнообразных исканиях человечества и заставлял своих юных слушателей всматриваться вместе с ним в эти искания и ощущать вместе с ним трепет приближения к Правде, трепет созерцания правды. Это делало, например, его курс истории греческой философии глубоко воспитательным: он творчески, формирующе воздействовал не только на молодые умы, но и на молодые души. Мы имеем ряд воспоминаний об его университетских лекциях и его облике, как педагога, из уст его слушателей:
         «Студентов поражала огромная эрудиция С. Н. По всякому, даже специальному вопросу, он всегда мог назвать целый ряд руководящих работ, давая им попутно характеристику и оценку. Внушая твердые принципы и строго научные методы, он не делал свое преподавание сухим и методичным. Кто бывал на его лекциях и особенно на его практических занятиях, никогда не забудет того искреннего воодушевления и захватывающего, проникновенного пафоса, с которым он говорил об основных моментах развития античной философской мысли и характеризовал ее величайших представителей. Он до того увлекал слушателей, что, по словам одного из них: «словно не существовало истории, словно пали хронологические преграды, и мы — в древней Элладе, которую с безграничной восторженностью рисует С. Н. Мы современники Фалеса, Ксенофана, Парменида. Их тени реют в притихшей аудитории: талантливый профессор сблизил античность и современность. Даже о необыкновенном, ярком, синем, густом воздухе Греции он умел говорить так, что на мгновение казалось, что видишь перед собой этот воздух» 3).
         С. А. Котляревский говорил, что он никогда не забудет лекции, посвященной Филону, в которой С. Н. смог поднять аудиторию до переживаний истинного пафоса — «это была уже не лекция, это был истинный гимн бессмертию» 4).
         Княжна Ольга Николаевна, сестра Сергея Николаевича, в своей ценнейшей биографии брата, прибавляет еще следующий эпизод:
         «Вспоминаю, как однажды В. О. Ключевский, обедавший у нас, полушутя, полусерьезно обратился к супруге Сергея Николаевича, Прасковье Владимировне:
          — Я хочу вам пожаловаться на вашего мужа... Он не рассказывает вам, что он делает на женских курсах?
          — Нет. А что?
          — Да так нельзя обращаться с молодыми барышнями... И вы, Сергей Николаевич, пожалуйста, примите это серьезно к сведению. У меня есть курсистка, родственница, — я за нее отвечаю... Так, намедни, она вернулась домой, — я думал — разбаливается: надела платок, а сама дрожит, как в лихорадке. Поймите! От внутреннего озноба дрожит. Вы ее потрясли совсем, до основания потрясли. В ней целый переворот какой-то совершается. Не знаю, что мне с ней и делать! Вы серьезно не знаете, что вы творите! Так нельзя! — оборвал Василий Осипович, откидываясь на спинку стула. 5)
         Но это не было чисто эмоциональное воздействие яркого оратора, играющего на струнах человеческой души. Сергей Николаевич не был таким оратором; в нем подкупала его серьезность, скромность, его проникновенная, горячая простота, убежденность, его внутреннее стояние перед Истиною. Действовала сама его личность.
         Большой педагогический талант С. Н. Трубецкого сказывался в его простом, радушном и теплом подходе к отдельному человеку, к отдельной душе. В частности, он проявил себя как крупный педагог в организации большой университетской экскурсии в 1903 г. в Грецию. В этой экскурсии приняли участие 139 человек, в том числе шесть профессоров (считая и самого Трубецкого, который был руководителем всей экспедиции). Константинополь, Афины, Елевсин, Коринф, Дельфы, Олимпия — вот главные этапы этого путешествия, длившегося около пяти недель. Роль С. Н. Трубецкого в этой экскурсии свидетельствует о его большом педагогическом таланте. Эта экскурсия была увлекательным и наглядным обучением истории древнего мира, истории древнегреческой религии, греческой философии и вообще культуры. Для многих участников она была решающим этапом в их культурном росте.

*

         Но больше всего душа Сергея Трубецкого лежала к усидчивому, спокойному, творческому труду исследователя и мыслителя. Его влекло писать. Написанное им за его короткую жизнь все же составляет пять печатных томов, из которых один падает на политические статьи. Трубецкой, как ученый и мыслитель, дал меньше или, вернее, успел меньше дать, чем можно было от него ожидать. Но и то, что он успел написать, ценно.
         В своих произведениях Трубецкой больше выступал, как историк идей, менее, как самостоятельный мыслитель. Его три большие работы: «Метафизика в древней Греции» (1890), «Учение о Логосе» (1900) и «Курс истории древней философии» (посмертное издание) — все работы исторические, по истории философии и религиозных идей. Но эти историко-философские труды не суть только ученый пересказ или однобокое исследование. Есть одна общая струя вдохновения, которая протекает через них: это, как мы уже видели, есть идея или, вернее, реальность — для Трубецкого это самая очевидная, живая реальность — Божественного Логоса. Трубецкой старается показать, как мысль человеческая в истории древней греческой философии развивается постепенно и перерастает свои односторонности, достигая всё большей глубины и размаха, но под конец не может справиться с бесконечно превосходящей ее силы задачей — адекватного восприятия Истины. Это могло произойти только в самораскрытии Божественной Личности, в откровении, данном в воплощении единородного Сына Божия. В том как раз и разница между Логосом Филона и Логосом Иоанна: там — общая идея, абстрактная, бледная, двоящаяся, полная противоречий; здесь — факт, реальная Личность, истинное, реальное явление Бога в мир, более того — вочеловечение: «Слово плоть бысть». Анализ филоновского учения о Логосе и сравнение его с Логосом в Евангелии Иоанна является одной из наиболее мастерских и ярких частей, как бы ядром (этот анализ занимает около ста печатных страниц) второй большой книги Трубецкого: «Учение о Логосе».
         У Трубецкого был и ряд теоретических работ по философии — ряд философских статей (некоторые из них весьма обширные), напечатанных в московском журнале «Вопросы философии и психологии». Важнейшими из них являются: «О природе человеческого познания» (1890), «Детерминизм и нравственная свобода» (1896), «Основание идеализма» (1896) и «Вера в бессмертие».
         Л. М. Лопатин был о них высокого мнения, считая их многообещающими зародышами цельной философской системы, которую Трубецкой не успел развить, построить до конца. В этих статьях есть острота мысли, сила критического анализа при разборе внутренних противоречий, как эмпирической (Юм), так и идеалистической (Кант, Гегель, неокантианцы) философии, есть умственное горение, стремление дать творческий синтез. Много у Трубецкого от того же Канта и того же Гегеля, но также от Шеллинга и Баадера и особенно от греков — Платона, Аристотеля, Гераклита, стоиков, Филона и еще больше от учения о Логосе IV Евангелия и от религиозной философии славянофилов (отчасти и от Владимира Соловьева). Вдохновляющей идеей для Трубецкого является идея вселенского разула, с которой связана внутренняя соборность нашего сознания. Личное сознание предполагает сознание общее, коллективное: в свою очередь, коллективное сознание, как свою окончательную опору, предполагает сознание абсолютное, вселенский разум, от которого исходит всякая разумность на свете и который собирает и объединяет общими связями все отдельные умы 6). Этот соборный характер познания не случайная черта — она восходит к основным законам мира. Основной закон мира — самораскрывающаяся любовь, источник и основа природной, изначальной нашей солидарности, заложенной в самом характере нашего познания и нашего сознания, несмотря на всю глубину нашего нравственного несовершенства и падения. К тому же приводит и рассмотрение проблемы нравственного закона в связи с нравственным состоянием человечества.
         «Нравственный закон, в одно и то же время внутренне присущий человеку и внешний ему, живет в человеке и судит его. И чем глубже входит человек в свою совесть, тем больше проникается он благоговением перед идеальным содержанием этого закона и сознает все свое несоответствие, все свое противоречие с ним — во всяком деле, внешнем или внутреннем, во всяком отношении. Он не может уйти от закона, удовлетворить ему каким бы то ни было подвигом. И чем глубже сознает человек зло своей природы, тем сильней в нем потребность к оправданию, искуплению и примирению с высшей правдой. Вместе с тем, он сознает, что конечного примирения и оправдания он не может достигнуть сам собою, ибо он должен искать его лишь с совершенной любви. Только совершенная любовь может оправдать человека — полнота всеобъемлющей любви. Но эта любовь полная, совершенная, заключающая в себе больше, чем все, не есть природный инстинкт человека, или личный подвиг его воли, а благодать, независимая от него и вместе дающаяся ему» 7).
         Мы видим, как философская мысль Трубецкого, сильная и абстрактно, и диалектически, стремилась, однако, как к своей конечной цели, к той полноте конкретного Добра, которое может и удовлетворить душу человека, и явиться основанием для дела всей его жизни.

*

         Политическая и общественная деятельность С. Н. Трубецкого была, повторяю, попыткой осуществить и во внешней, общественной сфере служение действенной, творческой Правде. Она шла, главным образом, по двум руслам: одно — в сторону достижения Университетом автономии и развития внутренне-свободной научной деятельности Университета, не стесняемой внешне навязанными бюрократически-полицейскими мерами. Другое — в области большой государственной политики за пределами Университета, где Трубецкой стремился в первую очередь к обеспечению свободы мысли, к свободе печати, к свободе честной и правдивой критики. Постепенно, отчасти под влиянием неудач в Японской войне и ошибок правительства, Трубецкой все больше и больше становится либералом-конституционалистом, приверженцем либеральной конституционной монархии с действенным участием выборных представителей населения в государственных делах.
         Летом 1899 года Трубецкой помещает ряд статей в «С.-Петербургских Ведомостях» в виде писем к редакторам, князю Ухтомскому и князю Цертелеву, в которых он усиленно ратует за свободу печати. Эти статьи Трубецкого читались нарасхват и произвели большое впечатление в Петербурге, в Москве и даже в провинции.
         Но Россия начинает все больше и больше вступать в полосу революционного брожения. Одним из сигналов его явились студенческие беспорядки 1901 года, когда московские студенты явно переключились с борьбы за академические цели на революционно-политический путь. Трубецкой резко осуждает это революционное движение в университете, но, вместе с тем, заступается перед министром за студентов, которые только за участие в сходках ссылались административным порядком в Сибирь. В личном докладе министру народного просвещения Ванновскому (который об этих мерах министерства внутренних дел даже не был извещен) он указывает на неразумие этих тяжелых и огульных мер: они только подливают масло в огонь и содействуют росту революционных настроений. Одновременно, в связи с другим инцидентом, он напрягает все силы, чтобы оградить от выпадов со стороны охваченных революционным духом студентов, человека, сыгравшего видную роль в деле высшего женского образования в России, профессора Герье, основателя Высших Женских Курсов в Москве.
         Атмосфера полицейского гнета, подавляющая ростки общественной самостоятельности и разумной свободы и больно ударявшая не столько по революционерам, которым эта близорукая политика правительства была на руку, сколько по элементам общественного строительства и, вместе с тем, и порядка, — эта атмосфера, сильно сгустившаяся в первые годы XX века, удручала Трубецкого. Но особенно тяжело стал он переживать, как большой и горячий патриот (его горячий либерализм сочетался с таким же горячим патриотизмом), русские неудачи в Японской войне — войне, в которую Россия вступила неподготовленной и которая в значительной степени, была вызвана безответственной, легковесной и авантюристической политикой высших правительственных сфер. Жгучей болью поразил Трубецкого, как и многих других русских патриотов, позор Цусимского поражения. «Л. М. Лопатин, который был у брата, — пишет в своих воспоминаниях кн. О. Н. Трубецкая, — когда он получил по телефону первое известие о катастрофе, рассказывает, что он страшно побледнел и весь дрожал, голос его прерывался...»
         Статья его об этом событии в «Московской Неделе» дышит горем и почти отчаянием.
         Известно, как рука об руку с нашими неудачами на Дальнем Востоке нарастало в России сознание, что должны произойти перемены в смысле обновления строя в либеральном духе: приближение власти к народу и участие выборных представителей народа в управлении страной. И вместе с тем, наряду с либеральными течениями нарастала и революционная волна. Трубецкой чувствует себя все менее вправе уйти в мирную научную работу от Требований жизни, от ответственности своей, как гражданина и русского патриота. Он отрывается от своих любимых занятий и чутко присматривается и прислушивается к происходящему. Взвихренная жизнь этих напряженных годов стучится к нему в двери. Его, как большую общественную, культурную и нравственную силу и, вместе с тем, как убежденного представителя либеральных идей, — привлекают к участию в совещании земских деятелей, начавшемуся в Москве с конца февраля 1905 года в связи с рескриптом царя Булыгину от 19 февраля того же года о призыве выборных представителей народа к участию в государственной работе.
         Вот как описывает эти драматические дни сестра С. Н.: «Страшное возбуждение охватило все общественные круги. Организационное бюро земских съездов признало необходимым созвать общеземский съезд на 24 мая, в Москве, с целью выработать обращение к Верховной власти. К земцам решили присоединиться и городские деятели, так что съезд 24 мая был созван соединенным бюро этих организаций... Не будучи гласным, брат С. Н. не мог вступить в общеземскую организацию и принимал участие в майском коалиционном съезде длишь потому, что ввиду исключительных обстоятельств на этот съезд допускались общественные деятели по специальному приглашению объединенных бюро, а его присутствие особенно было желательно всем... Накануне съезда стало известно образование министерства полиции и назначение Трепова... Действие, произведенное этим актом на съехавшихся земских и городских деятелей, было таково, что многие решительно отказывались от какого-либо обращения к Государю, указывая на явную бесполезность этого, после совершившегося. В ответ на общенародное бедствие - учреждение полицейской диктатуры, это была действительно какая-то безумная и опасная провокация... В соединенное бюро было внесено несколько проектов обращения к Государю, которые отвергались, и дело грозило распасться. И тем не менее, патриотическая потребность объединиться в эту минуту величайшей опасности взяла верх, и призыв к единению, исходивший от Д. Н. Шилова и И. И. Петрункевича, оказал свое действие. Последний в горячей речи напомнил присутствующим, что у всех без различия партий есть обязанность не только перед Россией, но и перед Престолом, которому грозит опасность, что крушение Престола было бы гибелью для России, и что он сознает это тем сильнее, что сам, как и большинство собравшихся, является решительным сторонником конституционных реформ... После этой речи обращение к Государю было признано необходимым и С. Н. было поручено составить его текст, который, после двухдневных дебатов и поправок, был принят объединенным собранием, а затем была избрана и депутация для представления ее Государю».
         Эти драматические события вынесли князя Сергея Николаевича, против его воли, на гребень волны. В дальнейшем опять буду следовать богатому живыми и конкретными подробностями рассказу его сестры О. Н. Она спешно вернулась в Москву из Франции, прочитав в «Matin» земский адрес царю и узнав про брата:
         «Приехала я в Москву 1-го июня и дома узнала, что брат С. Н. с женой только что выехал в Меньшове. Я собиралась уже ехать следом, как вдруг С. Н. вернулся. На вокзале его задержал Н. Н. Львов и сообщил только что полученную Головиным телеграмму: «Приезд Трубецкого необходим, желают принять»... Погода стояла очень жаркая. Сережа был утомлен и раздражен и всё повторял:
         «Я так устал, мне не дают отдохнуть. Зачем меня вытащили из вагона? Что я скажу Царю?.. Я не земец и ни к какому городу не принадлежу, в качестве кого я буду представляться?»... Он мне рассказывал, что в съезде не хотел принимать участия. Сначала к нему приехал Петрункевич и убеждал ехать к Новосильцевым (где происходил съезд), он наотрез отказался. Тогда Петрункевич вернулся и притащил с собой несколько человек со съезда, которые и уломали его. Он говорит: «Два дня был сущий ад: жара, крик, шум». Под впечатлением Цусимы все были так радикально настроены, что первая редакция адреса, написанная Сережей, прошла лишь незначительным большинством. Сережа долго не хотел переделывать, но желание, чтобы адрес был принят единогласно, пересилило, он внес некоторые поправки, после чего только двое или трое не подписали... Его участия в депутации желали с обеих сторон. Государь, из представленного ему списка депутатов, указал сначала на четырех: гр. Гейдена, Н. Львова, Головина и Трубецкого. Когда Сережа прибыл в Петербург, там всё еще шли переговоры о составе депутации: гр. Гейден настаивал, чтобы приняты были все. Государь долго колебался, не решался, но наконец уступил, говорят, по совету Трепова... Сережа только 3-го приехал в Петербург. По вечерам собирались у Петрункевича, где обсуждали, как и что говорить Царю. Все просили Сережу взять на себя роль лидера, говоря: «Лучше вас никто не скажет». ...Сережа не записал заранее того, что скажет Царю, и сказал, по его словам, лучше и сильнее того, что записал потом по памяти с помощью всех присутствующих... 5-го июня, вечером, делегатам было передано приглашение явиться в Петергоф, куда они выехали 6 июня в 11 часов утра. На станции их ждали придворные экипажи. По прибытии в Александрийский дворец их встретил кн. Путятин и гр. Гейден, которому они вручили свою петицию для передачи Государю. Затем к ним вышел барон Фредерике и провел их в «комнату Александра II», где состоялся прием.
         Сережа рассказывает, что когда Царь вышел к ним и он увидел его испуганное и взволнованное лицо и глаза («эти чудные, загадочные, огромные глаза с выражением жертвы обреченной») и нервные подергивания, ему стало страшно жаль его, жаль, как студента на экзамене, и захотелось прежде всего ободрить, успокоить его. Он невольно заговорил с ним ласковым, отеческим тоном...
         Перед выходом Царя, депутатов много раз предупреждали, что Царь не любит «речей» и чтоб с ним избегали впасть в тон речи и говорили бы просто, в разговорной форме. Сережа так удачно попал в «тон» и говорил с такой горячностью и задушевностью, что старик Корф плакал, а Новосильцев и Львов говорили, что с трудом держались. Присутствовавшие рассказывают, что когда Государь вошел и стал поодаль, всех охватило чувство бездны, лежавшей между ними, но по мере того, как Сережа говорил, расстояние сглаживалось, выражение Государя стало меняться, он улыбался и поддакивал, особенно в том месте, где Сережа говорил против сословного представительства. Государь ходил по комнате, Сережа также, сильно жестикулируя и вертясь, как он это делает всегда во время горячих споров, когда он убеждает...
         Когда все речи были сказаны, Государь подошел к Сереже и с особенным чувством подал и тряс ему руку...».
         Эта речь царю была самым видным актом в краткой общественной деятельности Сергея Николаевича: она сделала его известным всей читающей России. Он предстал пред лицом России, как представитель идеи примирения, как сторонник сближения царя с народом, осуществления необходимых реформ в духе истинного свободолюбия и, вместе с тем, преодоления революционной смуты.
         Вскоре, на основании записки об университетской реформе, поданной царю Трубецким, по желанию царя (через министра Фредерикса), была дана правительством широкая автономия университету. Эти «Временные правила» были опубликованы 27 августа 1905 года. 2-го сентября Трубецкой был в совете профессоров избран первым выборным ректором Московского университета, согласно новому уставу. Но ему оставалось жить ровно 27 дней. Он был бесконечно переутомлен. Здоровье было глубоко расшатано. «Все лето, — пишет его сестра Ольга Николаевна, — он страдал приливами к голове и какой-то особенной тошнотой. Лицо у него постоянно было красное и глаза красные, с каким-то особенным «склерозным» блеском... Боже мой! Как он был утомлен... Лежа и прерываясь, он рассказывал мне о всех событиях, без меня бывших, и всё повторял: «до чего я устал, до чего я устал!». По мнению врачей, у него была грудная жаба».
         Разочарование в поведении студентов, в нормализации жизни университета глубоко его потрясло. Революционная волна, раз ворвавшись в университет, не хотела из него выходить, а Трубецкой считал, что ей там не место, что студенты должны учиться, что они должны заниматься наукой и работой, а не революционными забастовками и радикальными, ни к чему не обязывающими, безудержными словопрениями, готовиться к служению родине. А крайние, революционные элементы в студенческих массах в связи с революционными элементами извне, занимались самоубийством университета — даже после дарования ему правительством свободы самоуправления.
         28-го сентября в связи с непрекращавшимися студенческими волнениями Трубецкой выехал в С.-Петербург. 29-го сентября его не стало: с ним сделался удар в кабинете министра народного просвещения. Вот краткий рассказ о последних часах его жизни, — из записей сестры.
         «Приехав в Петербург утром 29 сентября, Сергей Николаевич тотчас же отправился к министру, был им принят и больше часа рассказывал ему о последних университетских событиях. Ему было поручено советом Московского университета ходатайствовать о немедленном разрешении вопроса о праве собраний для всех граждан, чтобы вывести митинги из университета, при наличии коих занятия были немыслимы.
         Глазов очень внимательно его выслушал и просил принять участие в заседании комиссии по выработке университетского устава. Вышел он от Глазова, по словам очевидцев, очень усталый и взволнованным голосом сказал: «Много дела в Москве, очень устал, да и не удается все сделать, как бы хотелось»... На этом его прервали и опять пригласили к министру. Заседание комиссии было посвящено рассмотрению тех пунктов устава, где говорилось о студенческих организациях. Сергею Николаевичу пришлось много говорить, давая подробные разъяснения, оспаривать редакцию некоторых положений.
         Было уже около 7 часов, когда Глазов, обратив внимание на крайнее утомление Сергея Николаевича и на то, что он говорит уже упавшим голосом и не совсем внятно, предложил закончить заседание... Тут он сделал движение, чтобы вручить министру несколько прошений студентов Варшавского университета о переводе их в Московский, причем сказал: «Карман мой полон такими прошениями... да, они будут довольны, они успокоются...».
         На этом вдруг с ним сделалось дурно, он побледнел, откинулся на спинку стула и, казалось, потерял сознание...
         По рассказам присутствовавших, все страшно растерялись и, не зная, что предпринять, почему-то вынесли Сергея Николаевича из кабинета — и уложили на диване в соседней комнате. Затем по телефону стали вызывать докторов, затребовали карету «скорой помощи». Первое время Сергей Николаевич словно пришел в себя, и понимал, и говорил. Но все запомнили только одну фразу, которую он сказал вполне ясно: «Позовите княгиню... я в кабинете брата»...
         В 9 часов вечера его в карете «скорой помощи» перевезли в Еленинскую клинику, где собрался консилиум врачей, но все усилия их были тщетны: в 11 часов ночи он, не приходя в сознание, скончался».

*

         Образ Сергея Николаевича Трубецкого не только история: в нем сосредоточилась такая сила и такая чистота духа, что она действует и на протяжении десятилетий.
         Трубецкой стоял на перепутье русской истории и зорко всматривался в бурно мятущееся будущее России и видел то, чего не видело большинство тогдашних либеральных и радикальных деятелей — надвигающийся ужас, кровь, разруху и гибель.
         «Помню, — пишет его сестра, — как однажды, вернувшись из Москвы, утомленный и измученный, он в какой-то тоске метался по комнате, кидаясь то на диван, то на кресло, с какими-то стонами. На мой вопрос: «что с тобой?» он, с ужасной тоской во взгляде, отвечал: «я не могу отделаться от кровавого кошмара, который на нас надвигается».
         Я с испугом всматривалась в его лицо, выражавшее ужас, отвращение и глубокое страдание.
         Кошмары преследовали его по ночам. Помню один сон, о котором он не раз рассказывал при мне, всегда с одинаковым мистическим ужасом... Он видел себя ночью на вокзале, с чемоданами, у столба платформы в ожидании поезда. Горели фонари, и, при свете их, он видел огромную толпу, которая спешила мимо него. Все знакомые, родные лица, и все непрерывно двигались в одном направлении к огромной, темной бездне, которая — он знал — там, в этой зале, куда все спешат и стремятся, а он не в силах им этого сказать, их остановить...» 8).
         Политической программой самого Трубецкого было мирное, свободное строительство, движение вперед и укорененность в духовном наследии предков, свобода и порядок, либеральные реформы, решительные и смелые, при сохранении связи с русской исторической традицией.
         «Мы не порываем связей с историческим прошлым России, — писал он в статье «На Рубеже» в феврале 1904 года. — Мы не отрекаемся от основ ее государственного величия, а хотим их укреплять и сделать незыблемыми. Мы не поднимаем руки против Церкви, когда хотим освобождения ее от кустодии фарисеев, запечатавших в гробу живое слово. И мы не посягаем против Престола, когда хотим, чтобы он держался не общим бесправием и самовластием опричников, а правовым порядком и любовью подданных. Тот самый патриотизм, тот могучий государственный инстинкт, который собирал Россию вокруг престола московских государей, образовал ее в самую крепкую и обширную державу в мире, должен теперь получить свое историческое оправдание: не на гибель себе, не на закрепощение России вознес он так высоко престол царский и заложил так прочно его основание. Теперь сама царская власть должна довершить строительство земли, дав ей свободу и право, без которых нет ни славы, ни порядка, ни просвещения, ни мира внутреннего и внешнего. И этим она не ослабит, а бесконечно усилит себя, восстановит себя в своем истинном значении царской, а не полицейской власти, и сделавшись залогом свободы, права и мирного преуспеяния».
         И он неоднократно имеет мужество высказываться за умеренный, разумно-государственный характер требуемых реформ, щадящих и бережно охраняющих основы народной жизни, в противоположность реакционерам, стремящимся насильственно заморозить жизнь народа и государства, и революционерам, стремящимся ее насильственно взорвать. Мужество, независимость духа, трезвенность, объективность и уравновешенность суждения, стремление к правде и справедливости, нежелание подчинять себя какому-либо партийному трафарету, при огромном патриотизме и горящей жертвенности духа — вот отличительные черты С. Н. Трубецкого, как общественного и политического деятеля.
         В лице Сергея Трубецкого чистый огонь огромной нравственной силы вспыхнул ярким пламенем.
         Заветом этого человека было примирение и победа Правды и истинной свободы, трогательная, снисходительная любовь к людям, к живому человеку, к живым душам людей, любовь к России и стремление ей помочь и спасти ее от гибели. И все это понятое, как служение Богу, т. е. подчиненное высшей ценности, освящающей и облагораживающей ценности земные. Этот завет Сергея Трубецкого нужно вписать в живую книгу русской духовной традиции и, особенно, в сердца молодых поколений. Это было свидетельство о духовной силе и красоте добра, озарение политических сумерек яркой вспышкой света, проникшего из области высшей.

 

1) П. И. Новгородцев: Памяти кн. С. Н. Трубецкого, «Вопросы философии и психологии», 1906 г. Пр. 1, стр. 81.

2) Л. Лопатин, «Князь Сергей Николаевич Трубецкой», Москва, 1906 г., стр. 8, 9.

3) Розанов, «Князь Трубецкой». 1913, стр. 6. Цитировано в рукописных «Записках» кн. О. Н. Трубецкой, часть II: 1892 — 1900 гг., стр. 90 — 91.

4) Там же, стр. 91 — 92.

5) Там же, стр. 87.

6) См. «Вопросы философии и психологии». Кн. 1, 98, VI, 184 стр. Ср. статью Лопатина «Кн. С. Н. Трубецкой и его общее философское миросозерцание», «Вопр. фил. и псих.». Кн. 81, стр. 67.

7) «Вопросы философии и психологии», кн. VII, стр. 54 — 56.

8) Там же, стр. 92 — 93.

Николай Арсеньев

 

Впервые: «Новый журнал» (Нью-Йорк), 1955.
Н. С. Арсеньев. Князь С. Н. Трубецкой // Н. С. Арсеньев. Дары и встречи жизненного пути. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1974. С. 247 — 275.

 

Подготовка текста © Анатолий Лысков (Калининградский государственный университет), 2006.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2006.


 

Николай Арсеньев    Обсуждение

Критика и эссеистика     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2006