Аркадий Аверченко.      Находчивость на сцене. Разсказ Арк. Аверченко (Написан специально для газеты "Виленское Утро").

 

         О своих первых шагах на сцене я разсказывал в другом месте.
         Но мои последующие шаги должны быть (я так полагаю) также интересны для читателя.
         Вот один из таких шагов.

* * *

         Я уже три недели, как играю на сцене. Вид у меня импозантный, важный, и на всех не играющих на сцене – я смотрю с высоты своего величия.
         Сидел я однажды с актерами в винном погребке за бутылкой вина и шашлыком и поучал своих старших товарищей, как нужно толковать роль Хлестакова, не смущаясь тем, что задолго до меня мой коллега Гоголь гораздо тщательнее и тоньше объяснил актерам эту роль.
         Худощавый молодой господин с белыми волосами и истощенным вечной насмешкой лицом подошел к нам и принялся дружески пожимать руки актерам:
         – Здравствуйте, Гаррики!
         Нас познакомили.
         – Вы тоже актер? – снисходительно спросил я.
         – Что вы! – возразил он, оскаливая зубы. – Как это вы можете по первому впечатлению так дурно судить о человеке?! Я не актер, но в вашем деле кое-что понимаю. Вы давно на сцене?
         Я погладил свои бритыя щеки.
         – Порядочно. Завтра будет 3 недели!
         – Ого! Значит, через восемь дней можно уже и юбилей праздновать. Хе хе... Воображаю, как вы волнуетесь на сцене!
         – Кто – я? Ни капельки.
         – Ну да, знаем мы! Конечно, если роль вызубрили да под суфлера идете, да окружены опытными товарищами – тогда ничего. А представьте себе – на сцене какая нибудь неожиданность, что нибудь такое, что не предусмотрено ни автором, ни режиссером – воображаю вашу растерянную физиономию и тресущияся колени...
         – Ну, – усмехнулся я. – Меня не легко смутить.
         – На сцене-то? Да бывают такие случаи, когда и Варламова с Давыдовым можно, что называется, угробить!
         – Меня не угробите.
         – Люблю скромных молодых людей, – вскричал он.
         Потом задумался, искоса на меня поглядывая. У меня было такое впечатление, что я действую ему на нервы...
         – Что у вас идет завтра в театре?
         – "Колесо жизни" Рахимова. Сам автор обещал завтра придти посмотеть, как я играю Чешихина?
         – Ах, вы играете Чешихина? И вы говорите, что вас невозможно на сцене смутить, сбить с толку?
         – Да. По моему, это гнилая задача.
         Он зловеще улыбнулся. Протянул костлявую руку.
         – Хотите заклад? На 6 бутылок кахетинскаго, на 6 шашлыков.
         – Не хочу.
         – Почему?!
         – Мало. По десяти того и другого, плюс кофе с бенедиктином.
         – Молодой человек! Вы или далеко пойдете, или... плохо кончите. Согласен!
         Таким образом состоялось это странное пари.

* * *

         Шел второй акт "Колеса жизни". У меня только что кончилась бурная сцена с любимой девушкой, которая заявила мне, что любит не меня, а другого.
         – Кто этот другой? – спросил я крайне мрачно.
         – Это вас не касается, – гордо ответила она, выходя за двери.
         Свою роль я хорошо знал. После ухода любимой девушки я должен схватиться за голову, поскрежетать зубами, уткнуться головой в диванную подушку, а потом вынуть из кармана револьвер и приставить к виску. В этот момент хозяйка дома, которая тайно любит меня, а я ее не люблю – выбегает, хватает меня за руку и рыдая на моей груди, признается в своем чувстве... Такия пьесы, скажу по секрету, играть не трудно, а еще легче – писать.
         Я уже схватился за голову, уже по авторскому замыслу поскрежетал зубами и только что подскочил к дивану, "уткнуться головой в подушку" – как боковая дверь распахнулась и худой молодец с белыми волосами – тот самый, который взял подряд как бы то ни было смутить меня на сцене – этот самый парень вышел на первый план самым непринужденным образом.
         С двух сторон я услышал два шипенья: впереди – суфлера, из боковой кулисы – помощника режиссера. Из директорской ложи глянуло на нас остолбенелое лицо автора.
         – Здравствуйте, Чешихин! – развязно сказал беловолосый, протягивая мне руку. – Не ожидали? Я на огонек завернул.
         Впереди я слышал шипенье, сбоку за кулисой отчаянное проклятье.
         – Здравствуй, Вася, – мрачно сказал я. – Только ты сейчас зашел не во время. Мне не до тебя. Может быть, завернешь в другой раз, а? мне нужно быть одному...
         – Ну, вот еще глупости! – засмеялся беловолосый нахал, развалившись на диване. – Посидим, поболтаем.
         Публика ничего не замечала, но за кулисами зловещий шум все усиливался.
         Я задумчиво прошелся по сцене.
         – Вася! – сказал я значительно. – Ты знаешь Лидию Николаевну?
         Он покосился на меня и, не заметно подмигнув, проронил:
         – Конечно, знаю. Преаппетитная девченка.
         – А – а! – вскричал я в неожиданном порыве бешенства. – Так это, значит, ты тот, из за котораго она отказала мне?! (Суфлерская будка вдруг опустела, но я от этого почувствовал себя еще увереннее и легче). Ты?! Отвечай, негодяй!
         "Вася" поглядел испуганно на мои сжатые кулаки и сказал примирительным тоном:
         – Бросьте... поговорим о чем нибудь другом...
         – О другом?! – заревел я, торжествующе поглядывая на автора, который метался в директорской ложе, как лошадь на пожаре. – О другом? Ты меня довел почти до смерти и теперь хочешь говорить о другом?! Отвечай! (я бросился на него, стал ему коленом на грудь, схватил за горло и стал колотить головой об спинку дивана). Отвечай – как у вас далеко зашло?!
         "Вася" побледнел, как смерть и прошептал:
         – Пустите меня, медведь! Вы так задушите! Шуток не понимаете, что ли?
         – Ты сейчас умрешь! Прорычал я. Другой раз тебе будет неповадно!
         Он глядел на меня умоляющими глазами.
         Потом прошептал:
         – Ну, я проиграл пари, какого чорта вам еще нужно? Пустите, я уйду.
         – Смерть тебе! – вскричал я со злобным торжеством – и так стукнул его голову о спинку дивана, что он крякнул и свалился на пол.
         – Неужели, я убил его?! – вскричал я, театрально заламывая руки. – Воды, воды этому несчастному!
         Я схватил графин с водой и вылил щедрую струю на корчившееся тело "Васи".
         Он испуганно закричал.
         – Очнулся! – обрадовался я. – А теперь иди, несчастный, и постарайся на свободе обдумать свое поведение!
         Я взял его в охапку и почти вышвырнул в боковую дверь. Схватился за голову. Прислушался. По мягким звукам ударов и по заглушенным за кулисами я понял, что передал неудачливаго Васю в верныя руки.
         – Итак, вот кто ея избранник! – вскричал я страдальчески. – Нет! Лучше смерть, чем такое сознание.
         Дальше все пошло, как по маслу: я вынул револьвер, приставил к виску, из средних дверей выбежала любящая женщина, упала на грудь – одним словом я опять стал на рельсы, с которых меня попробовали стащить так неудачно.
         "Колесо жизни" завертелось: в будке показался суфлер, в ложе – успокоенный автор.

* * *

         После спектакля мне подали в уборную записку:
         "Жрите сегодня ваше вино и шашлык без меня. Я все оплатил. Иду домой сохнуть и расправляться. Будьте вы прокляты!"

Аркадий Аверченко

 

Арк. Аверченко. Находчивость на сцене. Рассказ (Написан специально для газеты "Виленского Утра") // Виленское Утро. 1923. № 494, 22 февраля.

 

Подготовка текста © Ольга Минайлова, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Аркадий Аверченко     Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005