Константин Бальмонт. Радость (Письмо из Франции)


 

         В эти мрачные и сумрачные дни, что тянутся для нас целые годы, - десять лет, больше, тринадцать, - редко когда засветится нам радость. За последние семь месяцев, благою волею Судьбы, радость затеплилась для меня несколько раз, - и как напряженно, как нечаянно и утолительно горела и сверкала моя радость! Она светила мне каждый раз как Русская радость, - а по прихоти Судьбы, загоревшись впервые в Русском горниле засвечивалась потом, каждый раз в не-Русских сердцах, но дарила мне Русскому поэту, Русскую радость.
         Завлекшись в прошлом году, осенью и зимой, изучением "Слова о полку Игореве", я на Святках в четыре дня перевел это лучшее создание Русскаго народнаго гения, пропел несравненную былину 12-го века стихом наших дней. После этого, - в тонком и плодоносном духовном соучастии с ученым, посвятившим свои научныя силы изучению Русскаго языка, с профессором Николаем Карловичем Кульманом, - я четыре месяца выправлял и оттачивал то, что было сковано в четыре дня. Мой перевод "Слова о полку Игореве", законченный 24-го апреля, был напечатан в 81-м номере "России и Славянства", 14-го июня, в день Русской Культуры или, точнее и устраняя нескладное слово, в день Русской Славы.
         За несколько дней перед этим, - как Русский поэт, изучивший и изучающий Литовский язык, пишущий о Литве и переводящий Литовския народныя песни и современных Литовских поэтов, - я получил приглашение от ковенскаго "Содружества Музыки и Песни" приехать в Литву и быть ея гостем. Прежде чем выехать в Литву, я успел послать в Софию две рукописи, над которыми работал уже давно, "Золотой сноп Болгарской поэзии", - свыше ста переводов Болгарских народных песен, - и "Соучастие душ", - сборник очерков о Болгарии и других Славянских странах. В самый день отъезда из Парижа в Ковно я получил из Софии письма от своих друзей, поэта Емануила Димитрова и усерднаго деятеля в области народнаго просвещения Ник. Фед. Валабанова, с вестью, что обе мои книги будут изданы в Болгарии и я вскоре получу корректуры. Русский стих и Болгарская песня - в светлом обручении.
         Телеграфировать моим Литовским друзьям о выезде в Ковно, - по приезде в Вирбаллен - Вержболово я был озадачен тем, что едва наш поезд остановился на этом рубеже Литвы, на платформе раздалась военная музыка и какие-то люди торопливо бегали около вагонов, кого-то отыскивая. Это был, окруженный друзьями, заочный друг моих последних трех лет, лучший лирик современной Литвы, Людас Гира. Эта военная музыка была в мою честь: Литовский привет Русскому поэту. Радостно было мне, обнявшись с Гирой и поцеловав других друзей, пройти мимо музыкантов, громко кликнуть им по Литовски привет Свободной Литве и услышать в ответ дружное: "Да живет!" - "Valio!".
         Мои друзья вытащили мои вещи из вагона и увели меня и мою спутницу в Кибарты, в празднично освещенный уютный дом, где нас ожидали новые еще неведомые друзья и хлебосольный ужин. Какая высокая радость - быть в чужом доме как в своем, видеть улыбки, слышать горячия слова любви и дружбы, быть словно в юности, быть среди людей, в чьих жилах течет иная, не моя, не Славянская кровь, а однако же и мое сердце и их сердца, - вот вижу и чувствую, - бьются одним чувством, горят одним огнем, тем чистым огнем, в котором, расплавляясь, очищается самое золото. У Людаса Гиры есть светлое восьмистрочие, полное того кристальнаго простодушия что мудро, и ведомо, пожалуй, лишь детям и поэтам:

                    Быть может

         Быть может - так думать - ошибка,
         Еще правда довольно я юн,
         Но к людям - в душе моей скрипка,
         В ней вправду - созвучие струн: -

         Люди добрым ведомы сердцем,
         И проходит-ли кто сквозь огни, -
         Одноверцы они с одноверцем,
         Он тоскует, - тоскуют они.

         В тот памятный мне, затянувшийся вечер в Кибаратах в моей душе звучала певучая скрипка, и самый звук голосов кругом, самыя движения, смех и улыбки, и шутки кругом, все это была музыка души. А потом малой дружиной мы мчались в быстром полете на автомобилях в Ковно, - сколько верст? 100? 200? - мы приехали уже ночью в уютную очаровательную квартиру известнаго драматическаго артиста и постановщика пьес, ученика нашего Станиславскаго, А. Олека-Жилинскаго, или Олека-Жилинскаса, и до утра мы с ним проговорили о Литве и России.
         Через неделю по приезде в Ковно, в городском саду, в Летнем театре, был мой вечер, я читал ту лекцию о Литовской и славянской песне, "Литва и Песня", которую год тому назад читал в Сорбонне в Париже, и в Белградском университете в Сербии, и в Загребе в Хорватии, и в Софии перед горячей Болгарской аудиторией. Я прочел также на моем вечере в Ковно ряд стихотворений о Литве и Руси, из книги "Северное Сияние", имеющей быть вскоре изданной в Париже, наиболее излюбленные прежние мои стихи и новые, еще не напечатанные. В Летнем театре Каунаса в этот вечер я чувствовал тот духовный воздух единения и горячаго проникновения слуха сотен людей к художественному слову, какой у нас в России бывал в аудиториях пред Войной, и казалось тогда, что не зарево Войны и Революции близится, а Пасхальное утро в сердцах расцветает - цветет. Да,

         Я не верю в наследие злое,
         Только верю: Мы в творчестве братья,
         Да расширится дом ваш и сад!

         Да. Такое соприкосновение душ, когда слушатели, иной крови, чем твоя, откликаются на твой, чуждый им, но звучный для них и понятный им говор, откликаются как родные, содружным огнем загорающиеся, такое соприкосновение, такое внутреннее созвучие забытым быть не может.

         Я горд, что там я с побратимами
                  Неломкий заключил союз,
         И не с моими, но родимыми
                  Литвы просторами клянусь, -
         Что обручению свидания,
                  Словам, сверкнувшим, как весна,
         Любви, все ведавшей заранее,
                  Душа останется верна.
         Судьба роняет искушения
                  И в тесный круг смыкает круг,
         Но кто кует свои решения,
                  Тот цепи размыкает вдруг.

         Поездка в Озерный Край, поездка по Дзукии, где Литовский язык так звучен на родине двух моих любимцев среди литовских писателей, - Людаса Гиры и Винцаса Крэве, - очаровательнейшие перелески, совсем как мои родные, в Шуйском уезде Владимирской губернии; глядящиеся в Неман, - не по-Русски особый, но по-Русски печально-задушевный Неман, - старинные Литовские курганы; с тщательностью любовной обработанныя поля - поля - поля; уютные домики священников, клебонов, гостеприимство и хлебосольство которых раскрывается как широкая чаша благоуханнаго цветка, - а приходилось нам заезжать к ним и в самые неудобные часы, и без какого-либо предуведомления; деревенский дом, в котором и мать, и отец, и все домашние - крестьяне, а сын - талантливый артист Государственнаго Театра, исполнитель роли Шарунаса в изумительной драме Крэве, беззаветный весельчак Кубертавичус, и его брат, наливающий уж не знаю какую рюмку хмельного, но так утомительно кланяющийся гостям, и повторяющий "Прашау, прашау, прашау; прашау", что нельзя не выпить еще; прохладные цветущие сады и красивая девушка с прозрачными серо-голубыми глазами, девушка, напоминающая своим ликом древнюю жрицу, послушницу служения Вечному Огню, рвущая для вас изумрудныя ветки руты; родная дрема и родной василек на меже; кукушка в зеленом лесу, - разве можно все это забыть? Что в сердце упало, задев струну гуслей, - ту струну, что в саду Жар-Птицы была протянута, - то хранит в себе светлую возможность - прямо вставший колос и расцветший папоротник.
         Прощальный час. Около вагона кучка провожающих нас друзей. Знаю, что снова вернусь в красивый, уютный, полный деревьев и цветов, Каунас.
         "Draugui - širdis" "Другу - сердце", говорю я Людасу Гире, и вот уже последний взмах белых платков растаял в дали, как хлопья белой дымки в сомкнувшемся перелеске.
         Я закрываю глаза. Я думаю о трехсотлетней ошибке. О Грядущей России, которая будет чтить свободу и независимое развитие тех народов, что исторически с ней соприкоснулись, и будет завоевывать их не мечом, а братским отношением, завоевывать завоеванием обогащающим двоих, так что оба друг от друга получают богатства новыя и это двойное обогащение не обедняет никого, а обоих оставляет ими самими, но по-новому сверкающими и утоленными, как утоляющим сверканием ума и сердца озарены мы - побывавши в гостях в чужом доме, в чужом саду, где мы не рвали сами цветы, но где нам дали их гостеприимно и добровольно сколько угодно.
         Я сижу своей рабочей комнате, в моей - не моей вилле "Malgre tout", моей, однако, ибо я насадил и выхолил в саду подсолнечники, настурции, вьюнки, резеду и астры, - с улыбкой думаю, что название моей виллы очень хорошее: "Вопреки всему" - "Несмотря ни на что". В этих словах хорошая линия поведения. Пожалуй, я часто ее оправдываю. Линия идет и ведет. Когда я зимой переводил "Слово о полку Игореве", очень было холодно в этой моей комнате, куда сейчас через окно смотрят краснооранжевые цветы вьюнков. Камин мой загорался не достаточно часто, очень была трудная моя зима. Но вот она давно прошла. Подсолнечники мои - как царские золотые буб[ны типографский брак: выпала строка набора. - А. В.] скаго моего друга, автора "Новаго Пророка", талантливаго Сербскаго поэта Ивана Шайковича, живущаго в Финляндии. Письмо это не только радость, но и нечаянное чудо. Вот его начало: "Многоуважаемый и дорогой Конст. Дим. - Если бы вы знали, как обрадовали меня присылкой №-а "России и Славянства", с вашим переводом "Слова"! Обрадовали тем, что не забыли меня, и красотой перевода. Еще: Если-б знали, дорогой, какое чудо совершилось! Не сговорившись с Вами, я переводил и перевел "Слово" на сербский язык почти в те же самые дни, когда Вы этим занимались, переводя на русский. И еще: Я этот свой перевод, с предисловием послал печатать в апреле месяце, посвятив свой труд Вам. И еще: Как во многом совпадает мой перевод с Вашим. Настоящее чудо. Но я - мистик: Я верю в тайныя силы, верю, что два Славянских поэта, - один сидя под Парижем и другой на далеком Севере, - были связаны невидимым духовным током, и что дух великаго творца "Слова" ласкал и Вас, и меня. Мне кажется, что во всем моем прежнем поэтическом творчестве я не испытывал столько радости и трепета сердечнаго, как переводя "Слово". Это была настоящая магия".
         Сербский перевод, без сговора, сделан тем же размером, как и русский, и совпадения не однажды дивят.
         Сербский песник Ив. Шайкович прислал мне несколько отрывков своего достижения. Я читал их вслух Н. К. Кульману и И. С. Шмелеву. Не зная Сербскаго языка, Шмелев, однако, обладая чутким музыкальным слухом, поражается близостью Сербскаго перевода к моему переводу, а главное к оригиналу. Проф. Кульман, удовлетворенно и сочувственно кивая головой, повторяет: "Превосходно! Превосходно!" И уже, как искушенный словесник, радуется на поразительную точность и близость Сербскаго перевода к Древне-Русскому подлиннику. Слава Шайковичу! Сербский стих и Слово Русской Славы - в светлом обручении.
         Я подвожу итоги долгим месяцам. В моей памятной книжке, сплошь записанной, осталась одна единственная страничка. В этой книжке вписан первичный перевод "Слова о полку Игореве". В ней уместилась вся моя книга "Золотой сноп Болгарской поэзии". В ней десятки моих стихов к Океану, и к Миру, и к Далекой Любимой, и к России. Но я открываю первую ея страницу и вижу, что первое мое стихотворение в ней записанное, 14-го ноября прошлаго года, называется "Ворон" и посвящено Винцасу Крэве (было напечатано в "Сегодня"). Дальше идут: "Солнечныя Литовския Дайны", "Литва и Море" Людаса Гиры, стихи, мной пропетыя по-Русски, Вайчунаса и Сруоги, мой стих к Людасу Гире. И за этим мой стих "Грядущая Россия", где есть строки:

         Одним красива будет Великая Держава,
         Явленьем благоволья, как лика своего,
         Быть вольным и счастливым - у всех от Бога право,
         Всепочитанье мира - лишь в этом торжество.
         Грядущая Россия, когда низвергнет злое,
         Что в зареве зловещих есть царство Сатаны,
         Вселюбием скрепится на каменном устое,
         "Воистину Вокресе!" раздастся с вышины.

Я освобожденно вздыхаю и записываю:

                  Последняя страница памятной книжки

         Эту малую летопись мыслей и дней
                  Освятил я, в напеве, Литвой,
         И опять я с Лесною Царевной моей,
                  Вот цветок мой, тебе, голубой.
         Если рута - твоя, и нигде ея нет,
                  Кроме садиков нежных твоих,
         У меня есть цветок, упоительный цвет,
                  Русь им первая между других.
         Кто ребенком хотел, чтоб приснилось ему
                  То, что снится в воздушном огне,
         Под подушку он клал розоцветик-дрему,
                  И невеста являлась во сне.
         Кто влюбленно мечтал, - был он юн или мал, -
                  О желанной, о первой, одной,
         В перелеске ночную фиалку он рвал
                  И дышал этой любкой лесной.
         Тот, в ком сердце, - беда!, - многолюбьем зажглось,
                  Принял в жизнь свою огненный зрак,
         Там вдали вижу море я целое роз,
                  Вижу зарево, рдеющий мак.
         Не ребенок, не юноша я, не влюблен,
                  Крепче есть, чем влюбленность, звено,
         И дарю я тебе расцветающий лен,
                  В нем с любовью и смерть заодно.
         Мы безсильны, живя, разсмотреть, разгадать,
                  Сколько, в сердце, в нас бьется кровей,
         И откуда тот вихрь, что качал мою мать,
                  А отец мой был тишью полей.
         Знаю, Русь я, река. Знаю, степь я, Монгол.
                  Вихри песен в моей голове.
         Но в узоре веков огнезнак я нашел,
                  Знаю, прадеды были - в Литве.
         И когда целовал я травинки твои,
                  На Литовскую землю упав,
         Я учуял - дохнули мне предки мои: -
                  "Сохрани вековой наш устав".
         Куковала кукушка в зеленом лесу: -
                  "Без гнезда я. Гнездо приготовь".
         И цветок голубой я Любимой несу,
                  В нем до смертнаго часа - любовь.

К. Бальмонт

Капбретон, 1930. 12 авг.

К. Д. Бальмонт. Радость (Письмо из Франции) // Сегодня. 1930. № 234, 25 августа.

 

Подготовка текста и примечания © Александр Велецкий, 2001.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2001.


 

Константин Бальмонт      

Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2000 - 2001.
plavrinec@russianresources.lt