Константин Бальмонт.       Сказки первобытия


 

         Первобытие, первобытность, первоначальность, первинки бытия. Это состояние первоцвета и впервые брызнувшей угадчивости прозрения, засверкавшаго среди простодушной непонятливости, полно пленительности и притягивает к себе мысль истонченную и утомившуюся истончением. Так умудренный путник дней, над головой котораго седою вьюгой прошумели многие десятки лет, смотрит с умилением на играющих около его ног детей и молча усматривает, что дети часто умнее и находчивее взрослых.
         Первобытие растрачивается и теряется в истории народов. Но на островах, в горах, и во всех местах, окруженных трудно-проходимыми преградами лесов, болот и рек, первоначальность восприятий и первобытность представлений сохраняются в нетронутости нередко через ряд тысячелетий. К одному из разрядов такой свежей творческой первобытности относится особый вид народных сказок, где означается устроение мира именно во дни первобытия. Эти сказки у разных народов полны схожаго слияния простодушия с угадчивостью, свежеутренняго взгляда на мир - с прозрением мудрым, дающим нам символы, знамения.
         Самоанская сказка об Огне гласит. Наши предки ели все сырым. Это один только Тиитии сумел сделать так, что стали варить пищу и печь ее. У Тиитии отец был Таланга. А Таланга полюбился богу землетрясений Мафуие. Под землею жил Мафуие, и всегда под землею горел огонь. Пошел раз Таланга к скале отвесной. Подошел и говорит: "Скала, разделись! Я Таланга. Работать пришел!" Скала раскрылась, Таланга вошел. Впустила его скала и закрылась. Выследил это Тиитии. Подождал он, подождал, подошел к скале на то самое место и голосом отца говорит: "Скала, разделись! Я Таланга. Работать пришел!" Скала разделилась. Вошел Тиитии, а перед ним поле, а на поле отец его. Работает Таланга. Удивился немало он, как увидел сына. "Тише", машет на него рукой. - "Если услышит тебя Мафуие, очень он разгневается". Спрашивает Тиитии Талангу, показывает на дым, что это такое? Отец говорит: "Огонь Мафуие" - "Пойду и добуду огня", сказал Тиитии. - "Нет", - отвечает отец, - "не ходи, он разсердится. Или не знаешь? Он людей ест". - "А мне-то что?" ответил Тиити. Головой тряхнул, поет себе под нос песенку и прямо к большой печи идет, а из печи огонь и дым валит. - "Ты кто?" говорит Мафуие. - "Я Титии, сын Таланги. За огнем пришел". - "Бери", говорит Мафуие. Взял Тиитии угольков, подошел к отцу, положили они один к одному большие камни, развели огонь и стали сладкий картофель печь. А бог Мафуие как дунет на их печку, развалились все камни и огонь потух. "Вот видишь", сказал Таланга, "не говорил-ли я тебе, что Мафуие рассердится?" А Тиитии пришел в ярость на Мафуие. "Ты зачем", говорит, "разломал мою печку и огонь потушил?" Гнев овладел Мафуие, бросился он на дерзкаго, схватился и борются. Только Тиитии-то изловчился, хвать Мафуие обеими руками за правую руку, вывернул ее и сломал. Хвать его и за другую руку, видит Мафуие, что дело плохо, и взмолился. - "Не ломай", говорит, "мою левую руку, мне Самоа держать нужно, чтобы Самоа не упало. Отдай мне мою левую руку, а я тебе сто жен моих отдам". - "Нет", говорит Тиитии, "Не надо мне твоих жен". - "Ну, так хочешь, дам тебе огонь. Если отдашь мне мою левую руку, будет у тебя огонь, и будешь на нем печь себе пищу". - "Идет", отвечал Тиитии, - "Тебе рука, а мне огонь". - "Идет", отвечал Мафуие. "В каждом дереве, - сруби, и найдешь огонь". Срубил Тиитии дерево, потер одно поленце о другое, задымился огонь и загорелся. Вот с той самой поры мы и жарим себе пищу, и варим ее, и печем. А когда земля трясется, всякий про это вспоминает. "Хорошо", говорят, "что Тиитии Мафуие одну только руку оставил. А то и не такое бы еще трясение произошло".
         Эта сказка и по содержанию своему есть сказка первобытия, в точном смысле этого слова, и явно она первобытная. Она относится к той давнишней поре, когда одно племя Самоанцев было племенем людоедов и уже владело тайной огня, а другое племя умело вынудить у него эту драгоценную тайну. Мафуие - представитель одного племени, Тиитии - другого.
         Первобытный человек верит в силу слова, в неустранимую силу клятвы. В этом отношении уже самое имя человека, или зверя, или какого-либо предмета, есть нечто волевое, творящее. Узнав имя существа и произнеся его заклинательно, мы устремляем нашу волю на волю этого существа и побуждаем чуждую волю к подчинению нашей. В этом смысле наша детская песенка - "Дожди, дождик, перестань, - я поеду во Рязань, - Богу помолиться, - Христу поклониться", - есть безсознательное переживание какого-то древнейшаго заговора к Дождю, в коем заклинающее, обвораживающее повторение имени Дождя убеждало и пробуждало его идти или перестать. Потому же мы видим столь частое повторение припева в песнях. "Спи, усни, - бай, бай, бай!"
         О клятвенной силе имени, наименования хорошо говорит нам древнее Сербское сказание. Захотелось одному крестьянину присвоить чужое поле. Закопал он своего мальченка-сына в землю, сделав такую нору, где бы он не задохся, а перед этим научил его, что ему отвечать, когда будут спрашивать. Пришел судья, а с ним тяжущиеся, на спорное поле. Судья спрашивает настоящаго владельца: "Твоя земля?" - "Моя земля", отвечает тот. Судья спрашивает другого: "Чья земля?" - А тот, кто неправдой задумал землю приобрести, отвечает: "Сказать - моя - каждый может. А я вот землю спрошу, пусть она нам скажет. Черная земля, черная земля, чья ты, скажи?" - "Твоя я, твоя!" - послышался из-под земли детский голосок. Настоящий хозяин услыхал, испугался и отступился, а судья присудил поле неправому. Вернулся отец за сыном на поле, стал мотыкой землю копать, чтобы вытащить ребенка, а мальченка его нет. Зовет его, - ребенок откликается и бежит дальше. Так бежал и превратился в крота. С той поры и возник на свете первый крот.
         Человек прастарых дней, видя все разнообразие мира и существ, его населяющих бросает духовные тени своих размышлений на все, что он видит, - и очеловечивает и Небо, и Землю. С человеком первобытным, как с ребенком и с поэтом наших дней, говорят травки, звери, птицы, и рыбы, и деревья, и ветер, и Солнце, и Луна. Каждое существо, и каждая, сознаваемая им, сущность Природы становится как бы новым человеком, пришедшим из чужих краев, но все же похожим на меня, с ним говорящим. И как первобытный человек с полною убежденностью заколдовывает для определенных целей своего соседа, так он заговаривает грозу и изъясняет повадку зверей и птиц.
         Я беру для примера Литовскую сказку из собрания Литовских народных сказок, приготовленнаго Ф. И. Шуравиным и долженствующаго вскоре быть напечатанным в Литве.

Почему иволга просит дождя?

         В мае месяце, когда после всемирнаго потопа вся вода высохла и опять наступила долгая засуха, не только люди, а даже и звери и птицы стали мучиться от жажды. Чтобы мучиться не надо было, все звери и птицы вздумали копать глубокую яму, чтобы во время дождя она наполнилась водой и можно было оттуда напиться. Копали, работали, кто как умел. Только одна иволга не стала на работу, смеялась и тянула свою обычную песенку: "И-волга, и-волга! Я и так напьюсь, сколько только пожелаю. Хоть и долго буду ждать, а работать все же не стану. И-волга, и-волга!" Так, на свой разумок понадеясь, и не работала. - Когда звери и птицы выкопали яму, пошел дождь и ее доверху залил. Потом опять пришла засуха. Звери и птицы пили воду из своей ямы и радовались на свою работу. Одна иволга, оставшись без капельки воды, мучилась от жажды. Не стерпев, она подошла к яме, хотела хоть капельку воды себе добыть, но звери и птицы напали на нее и прогнали прочь. И не только ее прочь прогнали, но, кроме того, решили за ней следить и не давать ей совсем пить воду с земли из какой бы то ни было ямки. - С этого так и повелось: иволга не может пить с земли и потому просит у Бога дождя: "И-волга, и-волга! Господи, Господи, пошли дождя". А когда дождь идет, она ловит в воздухе его капли и только таким образом утоляет жажду. И Бог жалеет иволгу и всегда выслушивает ее просьбу. Поэтому, когда иволга начинает кричать, люди всегда угадывают, что будет дождь. А звери и птицы все ее стерегут, как бы она не напилась воды с земли.

         Любопытно, что нашему слову "иволга" соответствует, близкое к нему, Литовское слово "волунге". Иволга - влажное слово. Иволга - птица небесной влаги, она всего охотнее поет перед самым пришествием дождя и тотчас после дождя. Иволга радуется, когда с неба к нам должна упасть небесная Волга. И как хорошо Литовская сказка подметила нрав иволги: Любой наблюдатель может убедиться в том, что говорит Литовская сказка и каждая книга, описывающая нравы птиц, - "только изредка спускается иволга на низкий кустарник, еще реже на землю" (Брэм). Иволга - не только птица небесной Волги, но и птица воли: в неволе она теряет свою золотую окраску, свои солнечныя перья райской птицы.
         Наш двойственный мир, с его жизнью и смертью, с его светом и тьмой, с его радостью и страданием, естественно рождает в уме первоначальном творческий благой лик Агурамазды - Ормузда и злой произвольный лик Анграмайни - Аримана. День - золотой, звонкогласый петух, ночь - безгласная черная курочка, сумерки - курочка рябая. Сколько об этих существах у нас сказок. Седою древностью дышит, полная простодушной прелести, - чисто-языческий сказ, чуть-чуть тронутый христианской окраской, - Болгарская сказка о Боге и Дьяволе.

Сотворение Дьявола

         Ходил да похаживал дед Господь по горам и полянам. Радовался Он на все сердечно, неладно Ему только было оттого, что не было у Него друга -приятеля, с кем бы словом перекинуться и весело время провести. Раз, как ходил Он так, быстро промелькнула мимо него тень, и Он к ней кликнул: "Постой-ка, друже!" Тень стала перед Ним, как человек, но был то не человек, а Дьявол. С тех пор подружился с ним Господь, и стал Ему Дьявол приятелем. Мило было Господу это приятельство, и все Он думал, как бы Ему наградить Дьявола, что ему заблагорассудится пожелать. Дьявол и попросил Его разделить мир пополам - земля, дескать, пусть будет моя, а небо Твое. И людей, дескать, тоже разделим: Ты бери себе живых, а мне отдай мертвых. "Пусть будет по-твоему", отвечал Господь. - "Ладно", сказал Дьявол. - "Ты мне только уж запись дай, чтобы все дело было, значит, достоверно". Написана была запись и дадена была Дьяволу. А как дед Адам изгнан был из рая, Бог дал ему землю, чтоб он свободно на ней работал и тем и питался.
         Влез однажды Дьявол на высокий камень, чтобы землю осмотреть. Видит - Адам и Ева, пашут они. Он с камня слез, да как гаркнет им, что есть мочи: "Как смеете пахать эту землю, хозяина не спросившись?" - "А мы с его воли пашем", ответили те. - "Хозяин я, а вы меня не спрашивали. Уходите отсюда, и чтоб коснуться никто земли не смел!" Узнал про это Бог, и прискорбно Ему стало, пожалел Он, что дал Дьяволу запись. А как люди размножились, Дьявол вместе с грешниками и праведников стал мучить. По такой причине Бог решил отнять у Дьявола власть. Кликнул Он ангела, спрашивает его, может-ли он отнять у Дьявола запись. Подумал-подумал ангел и говорит, что может И отошел ангел, и пришел к Дьяволу, как бы некоторый человек, и нанялся к нему в слуги на несколько лет, а у самого одна только мысль, как бы запись отнять. Дьяволу-то он с самого начала полюбился, но, хоть во всем ему Дьявол открывался, а запись скрывал. Вот идут они раз по берегу озера. Ангел его спрашивает: "Можешь ли ты со дна озера достать мне пригоршню песку? Ты вот и сильнее, и хитрее меня, да не можешь, а я могу". - "Ну-ка, посмотрим", сказал Дьявол.
         Ангел разделся, в воду прыгнул, да сей же час и над водою с песком в руке. Дьяволу не хочется быть его меньше. Разделся, нырнул в воду, да пришло ему на ум, что запись-то осталась там за пазухой, вернулся он с полдороги посмотрел, - нет, ничего, и опять нырнул. А потом и опять вернулся, и опять нырнул. Так до трех раз. Как уверился, что у его приятеля и мысли нет о записи, спустился он на самое дно. Спуститься-то Дьяволу было легко, а вот выплыть немножко потруднее, потому он, Дьявол-то, тяжел. Где ж ему с легкостью ангела сравняться? И пока он там был в воде, ангел запись хвать и на небо полетел. Дьявол за ним, погнался, догнать догнал, да только в ту самую минуту, как ангел в небо уж влезал. Сгреб он его когтями за ногу, вырвал ему из ступни кусок мяса, а вернуть-то ангела все же не может, ангел уже перед Богом ходит. Вернулся Дьявол ни с чем, власть у него отнялась, и стал он с тех пор враг Богу. Как ангел с записью к Богу приступил, жалуется ему, - ногу ему Дьявол обезобразил. - "Ничего, - говорит дед Господь, - я так и у всех людей сделаю, чтоб тебе не зазорно было". С той самой поры у всех у нас ступня-то впалая.

К. Бальмонт

Capbreton. Landes.
Malgre tous.
1929. 1 окт.

 
К. Д. Бальмонт. Сказки первобытия // Сегодня. 1929. № 284, 13 октября.

Подготовка текста и примечания © Лариса Лавринец, 2003.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2003.


 

Константин Бальмонт      Обсуждение      

Федор Шуравин    Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2003.

Литеросфера