Константин Бальмонт.       Слово Литвы о любви


 

Перепечатка без указания источника воспрещается

         Каждый народ, начав говорить о Любви, поет звучныя песни, создает красивыя легенды, говорит острыя и меткия словa, перебрасывающиеся потом от уст к устам, от сердца к сердцy, как пословица, как поговорка, а часто и прямо как поцелуй.
         В этом - Египет не выше и не ниже Вавилона. Не выше и не ниже в этом любой страны, любимая мною с детства, Литва, с ея преданиями и народными песнями. Своеобразие литовскаго народнаго восприятия, когда оно касается миpa и человеческаго сердца, ярко сказывается в исполненной тонкаго различения Литовской народной песни, которую, по ея особенной внутренней музыкальности, я назову образцом и совершенным образцом музыки сердца.
         Нам, на долгое время потерявшим Родимую, все, что любим, все, с чем с детства душа сжилась, не говорит-ли о нашей боли, как сecтpa сказала бы, Литовская песня "Садик"?

Пой, моя сестрица
Что же не поешь ты?
Что ты загрустила,
Руки опустила?

         Как же буду петь я?
         Как мне веселиться?
         В садике есть горе,
         Горюшко есть в малом.

Вытоптаны руты,
Сорваны все розы,
Лилии помяты,
3алиты росою.

         С Севера-ль был ветер?
         Иль река в разливе?
         Иль гремел Перкунас?
         Жгли сверканья молний?

Hет, не Север веял,
Не река шумела,
Не гремел Перкунас,
Не было здесь молний.

         Сонмы бородатых,
         Мужи из-за моря
         К берегу пристали,
         В садик пробирались.

Руты расоптали.
Розы все сорвали,
Лилии сломили.
Всю росу стряхнули

.          Я-то уцелела
         Только еле-еле.
         Под пoбегoм руты,
         Под веночком черным.

         Eсли в песне "Садик" тонко сказалась девическая - женскaя чувствительность, не мeнее изящно выражает свою грусть, свое чувство одиночества и оброшенности на чужбине, чувство юношеское - мужское, в песне "Сирота".

Средь моречка - моря
Высокая горка.
На горочке - горке
3еленый дубочек.

         И юный плыву я,
         Плыву и цепляюсь.
         Родимым дубочек
         Отцом обернется-ль?

А нежныя ветки
Не белыя-ль ручки?
И зелень-листочки
Не слово-ли ласки?

         И юный плыву я,
         В слезах уплываю.
         Отцом тот дубочек
         Не стал мне родимым.

Ни нежныя ветки
Не стали мне ручки.
Ни зелень-листочки
Приветныя ласки.

         Приближаясь к верховному чувству человеческаго сердца, к Любви, которая из роковой перевязи двух сердец в одно создает жизнь, Литва то берет и описывает это чувство в самом простодушном, повседневном, житейском лике, как в песне "3aмужество" или в прекраснейшей "Песне Перваго Вечера", то окутывает свое восприятие проникновенной, вещей дымкой Мирового, Вечнаго.

                  Замужество

Кто хочет в доле горькой
Облить себя слезами,
3а сына земледела
Иди за крепостного.

         На барщину уйдет он,
         На пестрый двор на барский,
         Меня в слезах оставит
         У жернова стоящей.

Он с барщины вернется,
Оставит двор он пестрый,
Придет - с красивым словом,
И - гортьких слез пригоршни.

         Кто хочет быть не горькой,
         Не быть вceгдa с слезами,
         За лесникова сына
         Пускай выходит замуж.

Пойдет он в лес зеленый,
В березовую рощу,
Меня оставит спящей,
Перинами укрывши.

         Придет домой из леса,
         Среди берез побродит,
         И принесет мне птичек
         С словечками любови.

         В этой песне взят положительный лик простoдушнаго счастья. Касаясь лика роковым образом отрицательнаго, художественное чувство немедленно становится острее и выразительнее.

                  Песня перваго вечера.

Что ветер веял?
Что лес гуторил?
В чем дума лилий?

         Не ветер веял,
         Не лес гуторил,
         Нет дум у лилий.

В тоске сестрица,
Юница плачет
Веночек дрогнул.

         Не плачь, сестрица,
         Не плачь, - ты завтра
         Заплачешь больше.

Веночек снимут,
Наденут чепчик,
Заплачешь больше.

         Распустят косу.
         Где горсти шелка?
         Где греза девья?

И с белой ручки
Колечко снимут.
Где гордость девья?

         Девушка должна потерять заветный перстень своего девичества. Это - неустранимый закон Любви. Так вечно было и так быть должно. В этом тайна, но от нея естъ ключ, тайну раскрывающий. Ключ, отмыкающий заветный замок, и ключ, бьющий источником живой воды.

Где под кленом бьет источник,
Чистая водица,
Дочки Солнца рано утром
Свет-лицо там моют.

         В том ключе, под этим кленом,
         Шла лицо умыть я.
         Мыла белое лицо я,
         Смыла перстенечек.

И пришли сыны тут Божьи,
В глубь роняли сети.
И вылавливали перстень,
Нежными шелками.

         Из шелковых сетей перстню не уйти. Но с заветным перстнем, с первозданным, с первичным устремлением сердца к сердцу, происходит судьбинно то, что с пересыпаемыми из правой руки в левую семенами. Литовская пословица гласит: "Бросая в землю семена, не пересыпай их из правой руки в левую, - иначе родится cовсем не то, что посеяно". Эту красноречивую Литовскую поговорку - хорошо сопоставить, для обострения смысла, с другой: "Кто разводит в печи огонь, не говори и не оглядывайся, хотя бы тебя звали, а то огонь будет выбрасываться из печи и пожар тут как тут".
         Мужское и женское сердце должны соединяться в союз миротворческаго значения и звездной красоты, но в этом соединении и роковой разрыв. Эта неизбежность соединения и разрыва великолепно выражена в космогонических преданиях древняго Египта. На стенах Египетских храмов мы видим, что бог 3емли повержен ниц, а богиня Неба, блистательная Матерь 3везд, сгибаясь и объемля звездным своим телом дyгy Небосвода, может соприкоснуться с любимым лишь в образе согбенном.
         Та же мысль и в Полинезийском представлении, в предании Маори, жителей страны, где растут леса из папоротников. 3емля и Небо нежились и любились, тесно соединенныя в долгом, в безконечном объятии. У них родились дети, но не было ни ночи, ни дня, одна тьма и теcнота для всех живых существ. Даже, целуясь, любящие не видели друг друга в лицо. Ибо 3емля и Небо в своем объятии были неразъединимы. Наконец, могучий, встал, негодуя, бог лесов, и, многорукий, своими кряжистыми руками разорвал это объятие. Едва 3емля и Небо разъединились, все живыя существа мгновенно увидели себя и друг дpyгa. Но с тех пор только по ночам Небо и Земля могут сливаться воедино, и от радости Небо тогда светится звездами. А с разсветом Небо бледнеет и по лугам ползет седой туман, а в душе человеческой клубится бледная печaль.
         Разлучены Небо и 3емля, разлучены в самой любви женское сердце и мужское, не понять мужскому сердцу, убегающему, женское сердце, вечно-льнущее к тому, что оно полюбит. И женскому сердцу не понять неизбежность побега сердца мужчины, котоpaгo мир вечно зовет, вечно кличет к себе для того, чтобы мужским творчеством видоизменялись многосложные узоры мировой жизни.
         Народная мысль Литвы сказала об этом разрыве поразительное слово, овеяв не кончающейся поэтической чарой вечное разъединение, некончающийся разнобег на небе Луны и Солнца.

                  Месяц

Месяц взял Солнышко в жены,
Первою ранней весною.
Солнышко рано проснулось,
Месяц на небе отстал.

         Месяц бродил одиноко,
         И полюбил онъ Денницу.
         В сильном был гневе Перкунас,
         Месяц мечом разрубил.

Что же отстал ты от Солнца?
Что же один ты блуждаешь?
Что-ж полюбил ты Денницу?
В сердце печаль не унять.

         Человек в первичных своих состояниях слушает, как гoворят Небесныя светила и вcе Стихии. С ними он связует свое восприятие всего, что совершается в его собственном сердце. Первобытный человек - следопыт и звездочет. Верный молитвенник в непpикрытом рукотворной кровлей храме 3вездозакония, древний Литовец скакзал звездное, вещее слово о вечной, алой жертве девичьягo сердца, и четко установил миpовое ея значение, всеобъемлющий жизненный смвсл Любви. Литовская "Денница" светит всем дням и всем сердцам.

Денница свадьбу справляла,
Перкунас мимо мчался,
Зеленый дуб поразил.

         Кровь дуба каплет и каплет,
         Окропила девичье платье,
         Брызнула кровь на венок.

Дочь Солнца слезы роняет,
Денница увядшие листья
Дрожащей рукой собрала.

         А где, моя мать родная,
         А где я вымою платье,
         Где смою я эту кровь?

Дочь моя, дочь молодая,
Иди к тому озеру прямо,
Где девять стекаются рек.

         А где, моя мать родная,
         Где платье сушить я буду,
         На ветpе сушить на каком?

Дочь моя, дочь молодая,
В том садике нежно-зeленом,
Где девять раскрылось роз.

         А где, моя мать родная,
         Где чистое платье нaденy,
         Где в белое я наряжусь?

Дочь моя, дочь молодая,
В ясный тот день, как засветят
Девять сияющих солнц.

         Вот истинно-звездныя ризы для нашей земной любви. Сотканный из солнечнаго шелка покров для таинства, в котором нежное сердце, любя любовь, и в любви воистину любя, должно пройти жуть любления, чтоб найти лучезарный сад, и, свое счастье любя, напоить миpы своей любовью.

 

Париж, 1924.
27 февраля.

 
К. Бальмонт. Слово Литвы о любви // Балтийский Альманах Аргус. 1924. № 4. С. 9 - 11.

Подготовка текста и примечания © Павел Лавринец, 2004.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Константин Бальмонт      Обсуждение      

Критика и эссеистика     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2004.