<!doctype html public "-//W3C//DTD HTML 4.0 Transitional//EN">
<html>
<head>
<META HTTP-EQUIV="Content-Type" CONTENT="text/html; charset=windows-1251">
<title>Виктория Дауётите-Пакярене. Метафизика поэзии Юргиса Балтрушайтиса
</title>
<META NAME="DC.Creator" CONTENT="pavel Lavrinec"> 
<META NAME="DC.Subject" CONTENT="Russian culture in the Baltic states">
<META NAME="DC.Description" CONTENT="Сведения об авторах деятелях русской культуры в балтийских странах и публикации текстов">
<META NAME="DC.Publisher" CONTENT="The Baltic Russian Creative Resources">
<META NAME="DC.Type" CONTENT="text">
<META NAME="DC.Format" CONTENT="text/html">
<META NAME="DC.Identifier" CONTENT="1822-4458 Identifier="1822-4458 [ISSN]"> 
<META NAME="DC.Language" CONTENT="russian">
<META NAME="DC.Coverage" CONTENT="20 century"> 
<META NAME="DC.Title" CONTENT="Юргис Балтрушайтис"> 
<META NAME="DC.Date" CONTENT="03.02.2007">
<!-- START OF SCRIPT -->
<STYLE TYPE="text/css">
<!--
A { text-decoration: none; }
-->
</STYLE>
<!-- END OF SCRIPT -->
<script LANGUAGE="JScript">
<!--
ua=navigator.userAgent;
v=navigator.appVersion.substring(0,1);
if ((ua.lastIndexOf("MSIE")!=-1) && (v='4')) { 
document.onmouseover= highlight;
document.onmouseout= unhighlight;
}
function highlight() { 
src = event.toElement;
if (src.tagName == "A") { 
src.oldcol = src.style.color;
src.style.color ="#947680";
} 
} 
function unhighlight() { 
src=event.fromElement;
if (src.tagName == "A") {
src.style.color = src.oldcol;
}
}
-->
</script>
</head>
<body bgcolor="#FBF8FF" link="#6D5563" vlink="#645D78">
<table width="90%" cellspacing=0 cellpadding=0 border=0 align=center>
<tr>
<td><img src="logo1.gif" border=0 width=17 height=28 vspace=10 align="right" hspace=40><br>
</td>
</tr>
</table><br>
<table width="90%" align="center">
  <tr>
    <td >
	<font size=5 color="#645D78" face="Arial">Виктория Дауётите-Пакярене. </font>&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<font size=4 color="#645D78" face="Arial">Метафизика поэзии Юргиса Балтрушайтиса</font>
</font>
	</td>
  </tr>
</table>
<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td bgcolor="#735663" height=2><img src="tochka.gif" border=0 width=645 height=2></td>
  </tr>
</table><br>

<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td > 
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspВ Литве с некоторым опозданием, но еще под знаком 125-летнего юбилея со дня рождения поэта вышла подборка философской эссеистики Юргиса Балтрушайтиса «Объять человека до дна» („Apimti žmogų iki dugno“; 2001). В ней в полном объеме ощущается присущее поэту чувство сакральности искусства и творчества. Акцентируя <i>внутренний путь</i>, <i>внутренний опыт</i>, способы деятельности сознания, Ю. Балтрушайтис проявляется как эстетик феноменологического направления.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspОбращаясь к богатой фактологии Ю. Балтрушайтиса, важно не умалить внимание к его творчеству — не только поэтическому, но и к эссеистике, проявляющейся в том числе и в письмах. Обозначившиеся в последнее время новые перспективы философии и творческих связей (в 1998 г. вышла антология русской феноменологической философии) открывают больше возможностей для углубления в онтологию творчества Ю. Балтрушайтиса. Обращение к оккультно-эзотерической традиции (работы Н. Богомолова) создает благоприятную атмосферу для введения в этот новый контекст и Ю. Балтрушайтиса<br>.
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspФилософичность, метафизическое движение поэтического процесса — особая черта поэзии Ю. Балтрушайтиса, отмеченная и рассмотренная не одним исследователем. Вячеслав Иванов первым обратил внимание на <i>инаковость</i> поэзии Юргиса Балтрушайтиса, связывая ее с молитвенным монологом личности, с таинственными семью ступенями, означающими этапы духовного опыта, своеобразным забытьем (семь забвений)<a name="1b"><a href="#1"><SUP> 1)</SUP></a></a>. Эту историю своего духа Ю. Балтрушайтис сам доверил Вяч. Иванову. Пережив ощущение несомненности бытия, сиротливости, на третьем круге опыта личность находит религиозный выход, подчиняется <i>трансцендентной воле</i>, смиряется, но не достигает гармонии. Итальянские впечатления, скульптура Микеланджело «Ночь» раскрывают болезненное ощущение пределов человека. Переход из четвертого в пятое забвение осуществляется при ощущении света <i>имманентного познания</i>. Шестой этап отмечен трагически переживаемым единением человека и мира (капли и моря). Седьмое забвение связано с космической надеждой. Нельзя абсолютизировать эти этапы, но их внутреннюю связанность поддерживает сама поэзия. Она содержит прямую апелляцию к <i>тайне</i>, не исчерпываемой христианством, к внутреннему движению между трансцендентным и имманентным началами. Вяч. Иванов употребляет понятие <i>мистика</i>, подчеркивает <i>эйдетичность</i> (сущностность) поэзии в платоновском смысле. Отчасти привлекая Й. В. Гете, его теорию цветов, он упоминает физику и метафизику. Вяч. Иванов утверждает, что многие стихотворения Ю. Балтрушайтиса могли бы подойти мистическим ложам XVIII века.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМетафизика поэзии — наиболее общее определение, указывающее на таинственные, непознаваемые или не совсем познаваемые вещи. Метафизическое воображение является центром, из которого развиваются поэтические мотивы, в одних случаях связываемые с религией, с мистикой, в других — с эзотерикой, оккультизмом, гностицизмом. Или также с более общей темой сакрального знания, пророчества, воплощенной, например, в мотиве Сибиллы, сивиллиных книг. По мнению некоторых исследователей, Балтрушайтис словно пребывает за гранью конкретного историко-социального времени. Его сознательная творческая жизнь, начавшаяся в конце XIX в., приходится на часть XX в., полную катастроф. Нельзя утверждать, что Балтрушайтис совсем не реагировал на конкретные события — есть стихи, связанные с ними. Существует и достаточно фактов, которые можно воспринимать как творческие программы — он участвовал в создании издательства «Скорпион», журнала «Весы» — важнейших центров объединения и самовыражения русских символистов. С установлением независимости Литвы он стал ее послом и представителем в России. Балтрушайтис участвовал в собраниях деятелей искусств, дружеских встречах, был любим, ценим, внимателен к женщинам и не обделен их вниманием. Но это только одна жизнь, а за ней приоткрывается другая — жизнь человека, слышащего зов скрытого и глубокого внутреннего опыта. Если говорить о метафизическом творчестве, следует признать возможность существования иной человеческой природы, человека, познающего на собственном опыте вещи, не объяснимые обычной логикой человеческого мира.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspБалтрушайтис был человеком двух жизней или двойной жизни. Одна — более или менее обычная, внешняя, конвенциональная. И другая — в себе, в интимной закрытости собственной личности. По этой другой жизни он постоянно тосковал. Главными условиями другой жизни для него были <i>одиночество</i> и <i>тишина</i>; тоска по тишине, жажда тишины, стремление к тишине, поиски ее в горах, затерянных тропах, монастырских кельях. Балтрушайтис создавал философию этой скрытой жизни (статьи на русском языке «Жертвенное искусство», «У гроба Ибсена»). Настоящее творчество, по мнению Балтрушайтиса, — это <i>жертва</i>; художники открывают в человеческом мире то, что недоступно другими средствами. С чувством солидарности, симпатии Балтрушайтис говорил о людях искусства, в которых он ощущал течение скрытой духовной энергии. Из своих современников он особенно выделял Г. Ибсена («Этим до ясновидения зорким проникновением в волю человека только Ибсен мог раскрыть и возродить затерявшегося в мнимом человеке первоначального и настоящего человека и только одному ему присущей силой выразить это в искусстве»), <a href=" /archive/Balmont/Balmont_0.html">К. Д. Бальмонта</a>, В. Ф. Комиссаржевскую. И, может быть, больше всего — Александра Скрябина, творца скрытых духовных сил, внезапно умершего, словно не перенесшего этой ноши, которую должен был принять. Балтрушайтис активно участвовал в тех духовных собраниях, где люди узнают друг друга по гармонии созвучий души. Довольно частые посвящения его стихов — признание или исповедание этих созвучий. Скрябину посвящены восемь стихотворений Балтрушайтиса. Эти посвящения являются знаками общего духовного пространства.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspБалтрушайтис, в воспоминаниях называемый «большим мудрецом», имел особую силу воздействия, влияния, способность направлять, словно передавая другим импульсы духовной энергии.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspРазмышления над соотношением постоянного и временного, бытием и тайной особенно отражаются в лирике, написанной на русском языке, в частности — в стихотворениях с одним названием «Раздумье». В стихотворениях на литовском языке — <i>элегиях</i>, <i>псалмах</i>, <i>аккордах</i>, <i>песнопениях</i> — обертоны лирики, явно указывающие на стремление творца выйти с помощью языка, речи за границы языка, в <i>иной мир</i>, где кроется непознаваемая тайна бытия. Физическое бытие это еще не все, все бытие имеет также и метафизическое воплощение.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМетафизическое движение — движение перехода, духовные попытки преодолеть черту. Черта — это данность человеческого бытия; человек знает ее, знает, где она, чувствует ее приближение. Этот физический рубеж является важнейшим источником метафизики. Метафизическое состояние, мысль, раздумья усложняют физический рубеж, одновременно и отдаляют его, и приближают. В этом пересечении — далекого и близкого — формируются религии, верования, духовные пути и перепутья.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspВ творчестве Юргиса Балтрушайтиса постоянное метафизическое напряжение проявляется в произведениях и на русском, и на литовском языке. Основа двух частей его творчества не одинакова: русская лирика более ориентирована на философскую традицию, отчасти и на религиозную философию, на ту ее форму, которую представляли В. С. Соловьев и Н. А. Бердяев. В литовской лирике больше чувствуется опыт Евангелий и земледельческой культуры, сконцентрированный в поговорках, народных сентенциях.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspС одной стороны, метафизическая лирика связана с философским творчеством, с творчеством, поднимающим главные вопросы человеческого бытия и ищущим на них ответы. С другой стороны, — с религиозной поэзией. Пытаться ограничить эту естественную связь было бы бессмысленно. Принято считать, что религиозная поэзия связана с конкретной религией, придерживается ее канонов, не избегает стилизаций, имитаций. Она жива и живуча, если сохраняется само ядро творчества — естественная связь человека с Богом.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspПоэтическая метафизика Ю. Балтрушайтиса проявляется в духовном стремлении преодолеть рубеж, увидеть, услышать то, что невидимо и неслышимо, сталкивающимся с пониманием недостаточности, слабости этих усилий. Размышляя об обособленности метафизического творчества от философского, более всего следует отметить <i>ощущение тайны бытия</i>; печальную неизбежность, а вместе с тем и экзистенциональную смелость пребывать, жить в очевидности этой тайны, колеблясь между мятежностью и покорностью.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspПо всей вероятности, сама сущность творчества метафизична. М. Хайдеггер, самый внимательный к поэтическому творчеству философ XX века, подчеркивал метафизическую основу поэзии, – особенно размышляя над опытом Ф. Гельдерлина. Литовский философ А. Мацейна в «Размышлениях над философией и поэзией» ссылался на мнение М. Хайдеггера: «Поэтому язык поэзии становится самым значительным и самым метафизическим»<a name="2b"><a href="#2"><SUP> 2)</SUP></a></a>.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМетафизические смыслы лирики Ю. Балтрушайтиса, написанной на русском языке, формируются словно еще до языка; язык становится их вратами. За ними остается вожделенный <i>иной мир</i>.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspСвою первую книгу — «Земные ступени» (1911), Ю. Балтрушайтис начал стихотворением «Вся мысль моя...», структурно выделенным, отделенным:<br>

<dl>
<dd>Вся мысль моя — тоска по тайне звездной...<br>
Вся жизнь моя — стояние над бездной...<br>

</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМысль и жизнь в этом стихотворении объединены по принципу вертикали: мысль поднимает ввысь тоской по звездной тайне; жизнь тянет в бездну. И мысль, и жизнь «мои», но не особой отрешенностью, а особой общностью, которая выражается во втором двустишии:<br>

<dl>
<dd>Вся наша мысль — как некий сон бесцельный...<br>
Вся наша жизнь — лишь трепет беспредельный...<br>

</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp«Тоска по тайне»... метафорически описывает состояние метафизического творца. Стремясь к тайне бытия, поэт не может обойти религиозные верования, в данном случае — христианства, опирается на важнейшие христианские тексты и ситуации. Для Балтрушайтиса особенно важен образ <i>пилигрима</i>, одиночки, отшельника, поскольку как Истина ощущается только в тиши уединения. Мотив <i>silenzio</i> является значимым:<br>

<dl>
<dd>>Молчание! С гордым упорством,<br>
Пустынник, таи свой простор...<br>
Пусть люди о хлебе их черством<br>
Ведут нескончаемый спор...<br>

	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspПространство — внутри одиночки, отшельника. Это пространство нужно беречь от повседневной суеты. Мотив этого сакрального внутреннего пространства — вместилища истины или хотя бы ее вероятности — в литовской лирике проходит через горнило языка; пространство появляется и как простор — слово, охватывающее пространственность и сферическую полноту. Постигая и на мгновение переживая эту полноту, человек Юргиса Балтрушайтиса остается существом, в котором, как в барочных поучениях Константинаса Сирвидаса, больше «небытия, чем бытия».<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspСмысл бытия — сизифов. В этом отношении Балтрушайтис приближается к пространству экзистенциальной поэзии и философии. Р. М. Рильке как поэта он прочувствовал уже со второй книги. Единственно правильный путь — добровольное обязательство перед бытием и добровольное доверие бытию. Внешне человек должен сопротивляться обстоятельствам, но внутренне он должен быть послушен неведомой силе, тайне, судьбе. Достижимое раздумьями и благородным смирением «знание без мысли», соответствующее «молитве без слов», высшая возможная для человека стадия познания, после которой уже — покой. Познание — это физика мысли. «Знание без мысли» — метафизика духа; метафизическое преодоление рубежа или любое приближение к нему, когда он больше не гнетет и не страшит:<br>

<dl>
<dd>Ни жалобы, ни боли своевольной...<br>
Ни ига зыбкой радости людской...<br>
Лишь кроткий свет молитвы безглагольной,<br>
И знание без мысли, и покой...<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Восхождение»)

</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspЭто стихотворение — одно из посвящений А. Скрябину, создателю музыки — мистерии, меняющей мир. Стихотворение восхождения к вершинам духа. Подтверждение мудрости Данте: на высочайшей вершине — покой или примиряющее знание без мысли: бытие имеет смысл. У элегий Р. М. Рильке то же направление.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspРубеж исчезает, оставаясь, и остается, исчезая, — его движение отражается в монашестве духа. «Знание без мысли» сближается с безголосой молитвой. Молитвенное настроение, сосредоточение в себе («монашеское общение с собой») является освобождающим, превращающим долг служения в добровольное служение бытию:<br>

<dl>
<dd>Но ясен путь, и падают оковы,<br>
Едва душа, без боли о себе,<br>
Тоскующе приемлет долг суровый<br>
Свободного Служения судьбе...<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Раздумье»)
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspЧеловеческий дух освобождается через добровольное смирение — служение бытию воспринимается одновременно и как долг, и как дар.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspВ лирике Балтрушайтиса проявляется мотив <i>призыва</i>, <i>зова</i>, <i>колокола</i>. Одно из стихотворений с этим мотивом — «Призыв», — посвящено А. Скрябину. Мотив призыва отражается не только в слышании (чаще всего — слишком слабом), но и в пробуждении, видении. И стихотворение «Видение» также посвящено А. Скрябину. Обоих творцов объединял более глубокий, чем принято думать, духовный опыт, возможности метафизических переживаний.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspВ лирике Ю. Балтрушайтиса, написанной на русском языке, проявляются два мотива родины. Один — в стихотворении «Трещина», другой — в стихотворении «Отчизна». «Трещина» — стихотворение с символическим кодом: в тюрьме есть трещина, через которую видны дали — образ литовского пейзажа, главными чертами повторяющийся в «Песне хижины» („Lūšnos daina“). Но сторожу велят забить эту трещину, через которую льются рои немых видений. Чтобы словно ограничить себя, отмежеваться, сосредоточиться на другой родине — духовной родине. Именно контуры другой родины или отчизны проявляются в загадочном стихотворении «Родина»:<br>

<dl>
<dd>Я родился в далекой стране,<br>
Чье приволье не знает теней...<br>
Лишь неясную память во мне<br>
Сохранило изгнанье о ней...<br>

</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspПрирода этого стихотворения двойственна. Реальная и нереальная. Обычными средствами и образами поэт пытается передать другой опыт, видения — слушания, воспоминания. Особое <i>едва-знание</i>: страна без тени, без тьмы, не конкретное место, а только пространство — мифологическое или сказочное: хрустальный замок со светящимися золотыми башнями (как в картинах-видениях М. К. Чюрлениса). Рождаясь на земле, человек теряет вечный свет и тоскует по нему, обращаясь взором к далекой, загадочной вечерней звезде, символу утраченной родины.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspИз стихотворений метафизической проблематики выделяется «Мне голос был»:<br>

<dl>
<dd>Мне голос был средь смертной яви — <br>
Свой Посох крепче обойми,<br>
Ведь ты лишь гость в земной забаве,<br>
И плачешь в мире не с людьми...<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspСтихотворения Балтрушайтиса близки к <i>молитвам</i> — прежде всего по внутреннему сосредоточению говорящего на той силе, которая над человеком, над его физическими возможностями. Сила, которая называется Богом, но не перестает быть и метафорой-символом: <i>Ткач веков</i>, <i>Ткач дней</i>, <i>могущественный Отец</i>, <i>Ковш веков</i>. Внутренне сосредоточенный человек чувствует себя участником бытия, перешагивающим границу отчужденности, говорящим и общающимся. Ю. Балтрушайтис создал особое «я» (поэтическую фигуру), не психологический, а метафизический субъект, смотрящий на себя и на мир отстраненно, издалека.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspИскусство — это язык бытия. Искусство обращается к человеку, помогает ему сосредоточиться. Даже голос свирели (литовского народного инструмента) призывает человека к сосредоточению, к молитве: „Suniūniuok, graudi birbynę, / Liek ją žmogui į krūtinę!“; «Запой, жалобная свирель, / Свою молитву вечернюю, — / Лей ее человеку в грудь!» („Akordai“, «Аккорды»). Человек, не знающий молитвы, сосредоточения, остается на полпути.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspВ литовской части творчества Балтрушайтиса метафизическая тайна открывается слуху и видению отшельника; больше всего — в вечерней молитве. Вечер, сумерки проявляются как время приближения тайны:<br>

<dl>
<dd>Ir nū, kai mirksnis amžino neskaldo,<br>
Kai spiečiais skaisčios žvaigždės teka,<br>
Nugirsk, širdie, visatos tylią maldą<br>
Ir ką naktis kaip amžių sakmę seka... <br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Sutemų giesmė»)
<p>
И ныне, когда миг вечного не дробит, <br>
Когда роями текут яркие звезды,<br>
Услышь, сердце, тихую молитву вселенной<br>
И что ночь как вековой сказ ведет...<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Песнь сумерек»)
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМолитва человека встречается с тихой молитвой мироздания: отношение обоюдное; говорить означает и разговаривать. «Тихое звездное небо» — это и очевидность тайны, и трансцендентный путь.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМетафизическое чувствование Балтрушайтиса остается двойственным: Бога и природы. Человек – посредник, медиум, в котором пересекаются природа и сверхприрода. Чрезмерность природы — словно указание на надприродность, на духовную действительность. Вечерняя тишина побуждает к размышлению, медитации, молитве. Утро — к прославляющей песне, решимости, священному труду:<br>

<dl>
<dd>Šlaite, pakilus bokštais, švyti<br>
Migla, kaip smilkalas kvapus — <br>
Stok, žmogau, pamaldas laikyti<br>
Už žemės žiedus ir lapus...<p>

Tu ne laiku ir veltui rymai — <br>
Tverk žagrę džiugulio ranka, <br>
Nes tavo aukuras — arimai, <br>
O tavo prakaitas — auka!<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Ryto giesmė»)<p>

На склоне, поднявшись башнями, светит<br>
Мгла, пахучая как благовоние — <br>
Вставай, человек, творить молитву<br>
О цветах и листьях земли...<p>

Ты не вовремя и напрасно успокоился — <br>
Бери соху радостной рукой,<br>
Потому что твой жертвенник — пашня,<br>
А твой пот — жертва!<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Утренняя песнь»)<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspРаскрывается метафизика литовского пейзажа, меняющая и поэтические перспективы. В литовской лирике Ю. Балтрушайтис вычерчивает главную линию своего родного края — Неман:

<dl>
<dd>Ar saulutė, ar šešėlis,<br>
Teka vingiais Nemunėlis — <br>
Ritas vilnys, sukas srovės,<br>
Blizga, žiba, spindi, teka, <br>
Amžių kilnią sėkmę seka...<p>

Через солнышко, через тень,<br>
Извиваясь течет Неман — <br>
Катятся волны, вихрятся потоки,<br>
Блестят, сверкают, лучатся, текут,<br>
Благородную сказку веков рассказывают...<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspНеман — река жизни, ее животворящая сила выражена словно вихревыми, струящимися глаголами. Неман — воплощение трудолюбия и в то же время символ свободы: „Laisto šventą diegą, žiedą, — / Laisvės jauną giesmę gieda...“ («Поливает святой росток, цветок, — / Молодую песнь свободы поет...»). Другим важным измерением пейзажа у Балтрушайтиса является сама <i>земля</i>, «мать-земля». Важнейшее изречение Балтрушайтиса о земле: „Amžius žydėjus, motina žeme, / Priimk be graudžio, ką amžiai lemia...“ («Веками цветущая, мать-земля, / Прими без сожаления, что века сулят...»). Земля и воды связаны живительной силой, вечностью. Человеческая жизнь хрупка, человек только тоскует по вечности. Но и в простые знаки земной человеческой жизни вписано ожидание вечности. В «Песне хижины» („Lūšnos daina“) Балтрушайтис выделяет два важных знака литовского пейзажа: <i>крест</i> и <i>колодезный журавль</i>. Журавль связан с глубокими водами, крест — со святостью, с небесной символикой. Небо у Балтрушайтиса звездное. Звезда ярче всего выражает высоту природного мира человека. Высота святилищ ассоциируется со сводом звездного неба. Высота словно сама по себе является сакральной. «Созвездие веков» („Amžių žvaigždynas“) — это стихотворение, в котором очевидна святость высокого неба Рождественской ночи. Это словно высшая точка пейзажа.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspЗемные растения, представляющие нижний мир, в стихах Балтрушайтиса обозначены хмелем, фиалкой, ромашкой. И им свойственно восхождение вверх, стремление ввысь:<br>

<dl>
<dd>Apynėli, žaliaplauki,<br>
Apynėli, mano broli,<br>
Vos tik saulės susilauki,<br>
Augi, žindi žemės moli...<br>
Ir užpynęs savo daigą,<br>
Tu kimbi, rezgies į tvorą<br>
Ir vyniojies apie smaigą,<br>
Vis į aukštį, vis į orą...<p>

Хмель, зеленоволосый,<br>
Хмель, мой брат,<br>
Чуть только солнца дождешься,<br>
Растешь, питаешь глину земли...<br>
И заплетя свой росток,<br>
Ты цепляешься, привязываешься к забору<br>
И обвиваешься вокруг шеста,<br>
Все ввысь, все в воздух...<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspХмель, поднимающийся по кресту, реализует встречу природного и духовного начала, поэтическую метафору этой встречи. Восход и заход солнца в стихах Балтрушайтиса отмечают наибольшую интенсивность времени и цветовой гаммы пейзажа. Создается своеобразная метафора «королевы синих далей»:<br>

<dl>
<dd>Žemės tyliai tyliai minga,<br>
Ir jau rengias iškilmingai<br>
Žydrio tolių karalienė<br>
Į kelionę j oš kasdienę...<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(„Saulėlydžio melodija“)<p>

Земли тихо-тихо засыпают,<br>
И уже собирается торжественно<br>
Королева синих далей<br>
В свое ежедневное путешествие...<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(«Мелодия заката»)<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspНо основные цвета поэтического пейзажа Балтрушайтиса неярки: серое осеннее жнивье, земные дали, вечерний туман. Цветы, цветение — это великая жизнь пейзажа. В цветении словно раскрывается тайна бытия. Однако за цветением неизбежно следует увядание. Как и за рождением — смерть. Круг бытия вращается без остановки. Балтрушайтис внимательно всматривается в ель, реальное и мифическое литовское дерево — не меняющаяся ее зелень сравнивается с долей литовца:<br>

<dl>
<dd>>Per žiemą nekinta<br>
Eglelė žalia —<br>
Taip amžių nupinta<br>
Lietuvių dalia...<p>

Зимой не меняется<br>
Елочка зеленая — <br>
Так веками свитая<br>
Доля литовца...<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspБалтрушайтис сравнивает пейзаж с литовским характером: с живучестью, способностью выжить в вихрях веков, с тихой жалобой. Ритм пейзажа неторопливый, даже медленный; кажется, что стихотворение следует этому ритму, слышит его. Пейзаж в поэзии Балтрушайтиса музыкален. В стихотворении «Этой ночью» („Šiąnakt“) чувствуется интересная связь между тем, что происходит в природе, и формирующейся музыкой стихотворения<br>:

<dl>
<dd>Šiąnakt liūdi kanklės mano,<br>
Ryt gal vėl sudžiugs širdis,<br>
Kaipo audrų siūčio tvano<br>
Aušrą skelbs gaidys...<p>

Этой ночью грустят гусли мои,<br>
Завтра может снова обрадуется сердце,<br>
Когда после бешеного потопа бурь<br>
Зарю возвестит петух...<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspТо, что мы считаем метафизической мудростью Балтрушайтиса, связано с глубоким знанием природы, с шелестом дуба в Паантвардисе, с волнением Немана, с цветением ромашки. С тем опытом, который поэт обрел на родине в самые ранние годы своей жизни и которые никогда не забывал. Балтрушайтис от природы был одарен ощущением <i>поэтичности жизни</i>, позволяющим в простых вещах и ситуациях видеть необычное. Утро — это мистерия. Ясность огня, знамен, вершин, молитвенная возвышенность; атрибуты церковной риторики (молитвенно, благовония, молитвы), древний обрядовый жертвенник. Глубоко чувствующий человек переживает явь природы как метафизическую. Если для восприятия действительности достаточно элементарной физики, невозможна никакая более высокая или глубокая оценка бытия. Но чувство святости должно исходить из жизненного опыта. <i>То же</i>, <i>ровно</i>, <i>равные</i> — утверждает Балтрушайтис. Бытие целостно, безначально, бесконечно: „Ta pati būties šventovė, / Vieno aukuro liepsna...“ («То же святилище бытия, / Пламя одного жертвенника»; „Sparnų giesmė“, «Песнь крыльев»); „Lygūs jo ir tavo žygiai...“ («Равны его и твои поступки»; „Pasaka“, «Сказка»); „Lygiai vystu aš, kaip tu...“ («Ровно так же вяну я, как и ты»; „Daina“, «Песня»):<br>

<BLOCKQUOTE><p align=justify>Философские и эстетические основы Ю. Балтрушайтиса не изменились. Поэт и в своем литовском творчестве остался неоплатоником, ищущим всюду божественное начало, остался символистом, может быть единственным и последним в европейской литературе. <a name="3b"><a href="#3"><SUP>3)</SUP></a></a></BLOCKQUOTE>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspМетафизическое чувствование Балтрушайтиса свидетельствует о духовной реальности – более всеобъемлющей, чем отдельные религии, верования. Бытие покоится в невидимой ладони таинственных рук, касающихся всего, что живо. В автобиографии поэт сказал, что покривившиеся, почерневшие кресты его родины заставляли его «представлять древнее и скорбное шествие человечества к Голгофе»<a name="4b"><a href="#4"><SUP> 4)</SUP></a></a>. В творчестве Ю. Балтрушайтиса на литовском языке больше отражается мысль, что человеческая жизнь — необычайное событие, таинственная ткань. Даже самая обычная жизнь исключительностью, таинственностью словно указывает на нечто иное, что не исчерпывается, не охватывается жизнью: „Žmogus tiesos tik tiek težino, / Tik tiek tiesos per amžius švęsta, / Kiek lašas vokia vandenyną...“ («Человек только столько правды знает, / Только столько правды в веках торжествует, / Насколько капля наполняет океан...»). Чувствуя бытие как тайну, человек должен быть осмотрителен, стремиться к мудрости, которая не только разум, но и сердце. „Menka, ką tu vien protu pažymi — / Būtį reikia minti širdimi...“ («Ничтожно то, что ты только разумом отмечаешь – / Бытие надо разгадывать сердцем»), — это изречение «Аккордов» является параллелью «знания без мысли». Усилия в познании бытия могут быть бесплодными, если они не подкрепляются сердцем, интуицией, интенсивной работой духа, если бытие, расщепляемое познанием, не объединит в целое невидимая рука мудрости:<br>

<dl>
<dd>Rožės žiedas tiriamas sukruš,.,<br>
O lašely marios nesuūš......<br>
Saulė, žydris, vakaro žara —<br>
Amžiuos nieko atskiro nėra....<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(Akordai)<p>

Изучаемый цветок розы рассыпется,<br>
А в капле моря не услышишь...<br>
Солнце, синева, вечерняя заря —<br>
В веках ничего отдельного нет...<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp(Аккорды)<br>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspПоэтический мир Балтрушайтиса вселенский, космический. Мир таинственного, единого принципа, в котором все, что есть, имеет свое предназначение, судьбу, смысл.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspБалтрушайтис — мыслитель одной мысли, певец одной песни. Это отмечали все, кто внимательно читал этого поэта, кто о нем писал. Первая книга могла быть и последней. Последняя могла бы быть и первой. В кругу-кольце начало и конец сходятся. Стихотворения Балтрушайтиса являются вариациями на тему бытия. Творить — значит утверждать, что «не иссякает полнота меры веков», что человек до сих пор говорит и со звездами, что к нему обращаются неведомые силы, не имеющие места в блеклой, непоэтической реальности. Человеческое творчество — это аналог вечного, целостного принципа творения. Творчество — это великая ответственность.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspБалтрушайтис не сказал чего-то особенно нового; удивительна не новизна, а неустанная метафизическая страсть к осознанию тайны бытия.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspБалис Сруога, известный литовский писатель, испытавший влияние Юргиса Балтрушайтиса, писал, что своеобразие этого поэта связано с литовскостью: «Балтрушайтис сердцем литовского мужика чувствовал мироздание» <a name="5b"><a href="#5"><SUP>5)</SUP></a></a>.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbspНе только природу, но и мироздание. Здесь скрываются корни поэтической метафизики Ю. Балтрушайтиса, питающиеся русской и западной культурами.



<p>&nbsp;<p>
<font size="-1" color="">ПРИМЕЧАНИЯ
<p align=justify>
<a name="1">1)</a> Иванов Вяч. Юргис Балтрушайтис, как лирический поэт // Русская литература XX века (1890 — 1910) / Под редакцией проф. С. А. Венгерова. Т. II, ч. 2. Москва, 1917. С. 302 — 303.&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="#1b">К тексту</a><p align=justify>
<a name="2">2)</a> Maceina A. Raštai. T. III. Vilnius, 1990. P. 39.)&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="#2b">К тексту</a>.<p align=justify>
<a name="3">3)</a> Kubilius V. Jurgio Baltrušaičio kelias // Baltrušaitis J. Poezija. Vilnius, 1967. P. 33..&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="#3b">К тексту</a><p align=justify>
<a name="4">4)</a> Baltrušaitis J. Poezija. Vilnius, 1967. P. 314.&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="#4b">К тексту</a><p align=justify>
<a name="5">5)</a> Sruoga B. Baltrušaičio vainikas // Baltrušaitis J. Ašarų vainikas. Kaunas, 1942. P. 124.&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="#5b">К тексту</a><p align=justify>

</font>
<p>&nbsp;<p>


<TT>Виктория Дауётите-Пакярене. Метафизика поэзии Юргиса Балтрушайтиса // Юргис Балтрушайтис. Ступени и тропа. Автор идеи и составитель Юозас Будрайтис. Москва: Baltrus, Новое издательство, 2005. ISBN 5-98379-038-2. С. 103 — 125.

</TT>

<p>&nbsp;<p>


<font size=-1>
©  <a href="http://www.flf.vu.lt/index.php?id=397">Viktorija Daujotytė-Pakerienė</a><br>
Сетевая публикация © <a href="http://www.russianresources.lt/projects.html ">Русские творческие ресурсы Балтии</a>, 2010 с любезного разрешения автора.</font>


</td>
  </tr>
</table><br>&nbsp;<p>

<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td ><font  face = "Arial" color="#645D78" size= 2><b><a href="Baltrusaitis_0.html">Юргис Балтрушайтис</a>&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="/archive/mater.html">Статьи и исследования</a> </b></font></td>
    <td ><p align="right"><font  face = "Arial" color="#645D78" size= 2><b><a href=" http://rupor.lt/index.php?showforum=241">Обсуждение</a>&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="/archive">Балтийский Архив</a></b></font></p></td>
  </tr>
</table>



<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td bgcolor="#735663" height=2><img src="tochka.gif" border=0 width=645 height=2></td>
  </tr>
</table><br>
<p align=center><font size=-1>&copy; Русские творческие ресурсы Балтии, 2010 <br> при поддержке
<p align="center"><a href=" http://srtfondas.lt/"><img src="srtrf_logo.jpg" width="32" height="37" border="1" alt=""></a></p> 
</font></p>


</body>
</html>�