Вячеслав Богданович. Гоголь и революционная стихия


Достоевский и Гоголь. - "Рев" Розанова. - Разлад между личностью и творчеством. - "С Гоголя началось" - Грубая ошибка Гоголя. - О пошлости и фарисеях.

     

"Русь! чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полныя ожидания очи?.. И еще полный недоумения неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжело грядущими дождями, и онемела мысль пред твои пространством. Что пророчит сей необ'ятный простор?.. И грозно об'емлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь в глубине моей; не естественной властью осветились мои очи… У! какая сверкающая чудная, незнакомая земле даль! Русь!".

Гоголь ("Мертвыя души").

"Никогда более страшнаго человека не приходило на нашу землю".

В. В. Розанов (О Гоголе).

 

         Ни с одним именем в русской литературе, кроме имени Достоевскаго, не связано так тесно все трагическое в судьбе и жизни России, как с именем Гоголя. Но Достоевский жил позже; он только развил, раскрыл, освоил то, что раньше видел, предвидел, вернее, предчувствовал "в священном ужасе" Гоголь. С Гоголя "все началось", а потому и самого Достоевскаго, и его появление нельзя понять, не поняв и не оценив Гоголя. Но если о Достоевском справедливы слова Розанова, что его станут понимать, как следует, только "в дни великих потрясений", то тем более это справедливо относительно Гоголя. Понять Гоголя вполне, дать настоящую критическую оценку его творчества и, особенно, выяснить значение его влияния на русскую жизнь, по нашему мнению, можно только теперь, только в наши дни, когда "тяжелое грядущими дождями" облако уже нависло над "необ'ятным простором" России и залило ее потопом.
         Гоголя читать любили всегда, все признавали его литературное значение еще при его жизни, - и русское общество, и русская критика. Весь последующий период русской литературы признан был единодушно периодом "после Гоголя". Но как наивны теперь в наши трагические дни кажутся некоторые критические отзывы о нем, представляющие т. называемое установившееся мнение. "Гоголь утвердил в русской литературе реалистическое направление, Гоголь изобразил русскую действительность" и т. д. - вот обычныя школьныя определения значения Гоголя. Но вчитайтесь, Господа, еще раз в вышеприведенную выдержку из "Мертвых душ". Фигура Гоголя предстанет пред Вами вовсе не в виде правдиваго повествователя, полнаго эпическаго спокойствия и безпристрастия, а скорее в образе пророка и юродиваго, полубезумными и страшно расширенными, "неестественною властью освещенными очами", глядящаго в "сверкающую даль, Русь" и всею силою чувствующаго что-то, - неизвестно доброе или злое, - но что-то, безумно страшное, безконечно широкое и вместе безгранично опасное, что должно совершиться с нею. Глядит он, однако, еще невидящими, хотя и "освещенными неестественною силою глазами". Ему, его одностороннему взору "не было дано" понять то, что скрывалось в этом, полном грядущими дождями, облаке, но почувствовать приближение чего-то трагическаго, ("и грозно об'емлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь в душе моей") дано было больше, чем кому либо. И, мало того, ему дано было почувствовать и то, что он сам причастен к вызову этой "полной грядущими дождями" тучи, что он сам резкими бичами своей сатиры неосторожно взбесил русскую тройку, понесшуюся в эту неизвестную сверкающую даль, что он… короче: русская революция началась с Гоголя. Вот откуда у Гоголя - этот его ужас пред собственными творениями, это сожжение "Мертвых душ", эта "Переписка с друзьями", за которую так неистово набросился на него Белинский и, наконец, эта трагическая кончина, кончина человека, невынесшаго разлада между своею личностью и своим творчеством.
         Из русских критиков первый почувствовал эту трагедию Гоголя - России Розанов, и именно благодаря изучению Достоевскаго, когда писал свою известную работу об его "Великом инквизиторе". Но и Розанов со всей своей безграничной итуицией все же понял сам для себя свою догадку только тогда, когда близко соприкоснулся с грядущей революцией, т. е. после того, как в его собственной душе совершался подобный же переворот. Этот "гениальный циник", не скрывающий ни одной своей мысли, как бы она ни была мелка или постыдна, сам бывший "революционер", не таил и своего чисто животнаго страха пред революцией. "В 1904-5 г., - пишет он в своих "Опавших листьях", - я хотел написать что-то в роде "гимна свободы"…, а теперь… бежал бы, как зарезанная корова, схватившись за голову, за волосы, и… реветь, реветь, о себе реветь, а, конечно, не о том, что "правительство плохо" - вечная экстемпоралия ослов! Этот-то именно животный страх пред революцией и заставил Розанова, с присущим ему чутьем, почувствовать в Гоголе "личнаго врага" и обрушиться на него в "Опавших листьях".
         Пушкина он не считает родоначальником новаго направления, а завершителем всего предыдущаго, Петровскаго периода русской литературы. Пушкин и Лермонтов "ничего особеннаго не хотели". Именно - все кончали. Именно - закат, вечер целой цивилизации. Море русское гладкое, как стекло… на всем - великолепный стиль Растрелли… Эрмитаж, Державин, Жуковский, Публичная библиотека, Карамзин… В стиле Растрелли даже оппозиция - это декабристы… Тихая глубокая ночь. Но "Дьявол вдруг помешал палочкой дно, и со дна пошли токи мути, болотных пузырьков… Это прошел Гоголь. За Гоголем все. Тоска. Недоумение. Злоба, много злобы. "Лишние люди". Тоскующие люди. Дурные люди… "Фу, дьявол, сгинь".
         Так "ревет" на Гоголя Розанов. Но, оставив в стороне эту "психологию недорезанной коровы", мы все же должны отметить в речах Розанова то, что составляет их внутреннюю правду, т. е. что "с Гоголя началось" то критическое отношение к рус. действительности, постепенно создавшее в России революционный дух. Не потому, чтобы его раньше вовсе не было. Оно было всегда, а особенно со времен Елизаветы и Екатерины. Но Гоголь первый внес в это отношение тот пафос безпощадности и непримиримости, который лег в основу дальнейшей рус. общественности.
         До Гоголя сатира была приятною игрою, которой забавлялись даже и цари. После него она стала страшным приговором, осуждавшим Русь на муку готовящейся операции, и убедить ее лечь под операционный нож - стало ближайшей задачей русской интеллигенции. Отсюда и "Ганнибаловы клятвы" западников, и мессианистический пафос славянофилов, чувствовавших неизбежность для России "креста и искупления".
         Но потому-то и глубоко неправ Розанов в отношении к Гоголю, когда шлет по его адресу такие упреки. Эти упреки не только никогда не отнимут у гоголя его великаго достоинства, составляющаго всю сущность его творчества, осознанную им самим, но даже тем более укрепят за ним ореол непримиримаго борца с человеческою пошлостью.
         Внутреннюю сущность людей можно так-же хорошо распознать по их отрицательному идеалу, как и по положительному, т. е. не только по тому, как они понимают добро, но и как они понимают зло. Олицетворенное Гоголем зло в виде чорта, "похожаго на немца" с свиным рыльцем, копытами и длинным хвостом, свидетельствует о том, что для Гоголя, как потом и для Достоевскаго, понятие зла отождествлялось именно с понятием пошлости, а, следовательно, и противоположным ему понятием являлось понятие красоты. "Красота спасает (духовно) мир", - сказал Достоевский. Пошлость, наоборот, морально губит мир. Это всем своим существом чувствовал Гоголь, Гоголь - поэт - пророк.
         Пошлость страшнее убийств, страшнее многих страстей и пороков. Каются, хотя и на кресте, разбойники, лобызают ноги Христовы грешныя Магдалины, раздают свое накопленное неправдами имущество сребролюбивые закхеи, грешившие много, но и возлюбившие много. Но неспособными к добру являются лишь самолюбивые "праведники" фарисеи, тщеславие и пустое самодовольство которых составляют сущность их натуры, а найденная доля внешняго благополучия - предел их желаний. Ему ли, Гоголю, до мозга костей романтику идеалисту, было стать в лучшие дни расцвета своего творчества на стороне этой пошлости и защищать ея идеалы? Конечно, - нет, и он безпощадно бичевал эту пошлость смехом своей сатиры. Только под конец своей жизни, в дни упадка душевных сил, он понял, что ведет этим Россию по пути испытаний, может быть, по пути крестному. Начал "бить отбой". Он умер от сознания ужаса того, что грозит его Руси, но остановить взбешенной его бичем тройки уже не мог. В этом сознании, что надвигается что-то неизбежное и непоправимое, Гоголь и умер. Не было уже около него тогда его светлаго гения Пушкина, который умиротворил бы его дух мыслью о том, что, может быть, "мыслить и страдать" и есть настоящий удел земного существования не только отдельных людей, но целых народов. Это понял позднее только Достоевский, научившись все у того же Пушкина (Пушкинская речь), - понял, а потому и окончил свою творческую работу светлым аккордом воскресения ("Братья Карамазовы").

В. В. Богданович. Гоголь и революционная стихия // Русское слово. 1934. № 76 (664), 1 апреля.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2000 - 2001.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2001.


 

Вячеслав Богданович

Русские Ресурсы     Балтийский Архив      Индоевропейский Диктант


© Baltic Russian Creative Resources, 2000.
plavrinec@russianresources.lt