Дорофей Бохан.     Из моих журнальных воспоминаний


Большевики в Минске. - Конец газеты. - Комиссар по делам печати Эйдельман. - Г-жа Гурвич - переводчица "Капитала". - Комиссар Червяков. - Проф. В. Ивановский. - С. Людкевич. - Союз приходов. - Епископ Мелхиседек. - Уроки религии

         Работая, как журналист, втечение всей своей жизни, я не оставил пера и в то тяжелое время, когда к нам пришла "новая власть" - большевики.
         Приблизительно за неделю до их прихода наш издатель В. И. Тасьман, никому не говоря ни слова о своих планах, самым добросовестным образом уплачивает всем сотрудникам газеты "Минский Голос" и наборщикам своей типографии - за неделю вперед и заявляет, что едет в Ригу... лечиться.
         Зная и видя, что он совершенно здоров, мы, конечно, недоумевали. Но издатель лучше нас был осведомлен и знал, что делал.
         Тут кстати будет вспомнить один маленький эпизод.
         За несколько дней до от'езда В. И. Тасьмана случился пожар в соседнем с типографией доме на Губернаторской улице. Очевидно, нервы В. И. находились в состоянии крайняго напряжения: шутка-ли, оставить "новой власти" огромную типографию из 18 машин, обезпеченную колоссальными заказами, не говоря уж о газете, приносившей также хороший доход. Достаточно сказать, что когда кто-то крикнул: "Пожар, горим!" - В. И. Тасьман высочил без шапки во двор из квартиры, находившейся рядом с типографией, повторил в ужасе: "пожар!" - и бросился в квартиру. Совершенно растерявшись, он побежал к буфету в столовой, схватил оттуда жестянку - высокую банку от ландринок - где находился домашний запас сахару, высыпал сахар на стол - и бросился с банкой под мышкою, спасться от пожара...
         - В. И., что с вами? Куда бежите? Спрашивает его во дворе кто-то из наборщиков.
         - А? Что? Пожара нет?
         - Где-то дальше горит...
         - А, чорт ее возьми, эту банку!
         Он бросил со злостью банку на землю и побежал в квартиру...
         Через несколько дней я прихожу в редакцию на работу, "делать номер" - и нахожу в кабинете редактора заседание: собрались все наборщики, ждали меня. Было также два или три сотрудника.
         Не буду подробно разсказывать, что говорилось, но дело свелось к тому, что В. И. Тасьман с семьей уехал, бросив все на произвол судьбы, и мы, если пожелаем, можем продолжать свою газету сами, на коллективных началах, либо закрыть ее.
         Решили вести.
         Я лично работал нормально - и, получая, на равных правах со всеми одинаковое вознаграждение, был оплачен на 40 - 50 проц. выше, чем ранее. Очевидно, дела В. И. Тасьмана были недурны.
         Но мы так работали недолго: власть в Минске перешла в руки большевиков, газета была закрыта и "комиссаром по делам печати" был назначен некто Эйдельман, полуграмотный человек, занимавшийся продажею газет.
         Но "новая власть" о нас не забыла. Я лично в скором времени был назначен в канцелярию Наркомпроса Белорусской Республики.
         Несколько дней мы, служащие, ничего не делали - работы не было никакой. Знакомились друг с другом, разговаривали. Конечно - больше всего о продовольствии, о страшном росте цен и полном обезценении денег.
         В один прекрасный день, к нам приходит какой-то невзрачный суб'ект в сапогах и обращается к старой, почтенной даме, самой старшей по годам, в которой он правильно узнал заведующую канцелярией:
         - Вы, кто такая?
         Та, посмотрев на него поверх очков, ответила с удивлением:
         - Я - Гурвич, а вы?
         - Я - Червяков, комиссар. Это вы - переводчица "Капитала" Маркса?
         - Я.
         Комиссар почтительно поцеловал ей руку, а она представила ему каждаго из нас по очереди.
         Червяков немедленно приступил к организации своего комиссариата. Мне лично довелось попасть в издательский отдел, куда были назначены одновременно со мною проф. Вацлав Ивановский (ныне занимает профессорскую кафедру в Варшаве) и Северин Людкевич, впоследствии начальник земскаго управления в Вильне, директор Сел. - Хоз. Банка и министр с. - х. реформ в Варшаве.
         Я - заведывал изданием учительскаго журнала, который должен был выходить на трех языках: русском, белорусском и еврейском. С. Людкевич - изданием учебников, также на всех трех языках; а В. Ивановский - наш начальник - заведовал изданием белорусскаго словаря.
         Работа закипела. В кабинете профессора В. Ивановскаго шла усиленная работа при участии целаго ряда белорусских деятелей - помню из них Язепа Лесика, Янка Купалу, Я. Воронко... Говорили и спорили, как по-белорусски будет то или другое слово... Насколько успешно шла эта работа по изданию белорусскаго словаря, (академический словарь Носовича был ими забракован) - судить не могу.
         Я успел выпустить одну книжку журнала. Ничего там не было учительскаго и ничего коммунистическаго. Помню, перепечатка из "Известий" - о задачах учителей и несколько корреспонденций.
         Автор одной из них с негодованием разсказывал о каком-то энергичном батюшке, который вел войну с местными коммунистами в деревне:
         "Я выброшу его хлам, а он опять вносит иконы в классы. И какой нахал - даже крест прибил над крышей школы.
         "Я спрашиваю: разве это церковь?
         "Бог есть и в школе, отвечает проклятый поп.
         "Пришлось снимать крест.
         "Но на следующий день крест опять появился".
         Очевидно, крест так и остался на своем месте, ибо польския войска скоро заняли город.
         С. Людкевич не выпустил ни одного учебника; дальше разговоров и заседаний не пошло.
         Жили мы дружно. Разговоры велись самые антикоммунистические. Комиссар Червяков, сам бывший народный учитель, проявлял в то время даже известный либерализм.
         Я состоял председателем союза православных приходов Минской епархии и находился в теснейшем контакте с Преосвященнейшим Мелхиседеком (Паевским; умер через несколько лет в Минске, в нищете).
         Союз постановил организовать обучение детей Закону Божьему частным порядком, вне школ, откуда религия уже была изгнана. О. Павловский, кафедральный протоиерей, предложил для занятий - ризницу Собора, где дети могли-бы заниматься по особому расписанию. Но это оказалось невозможным: контр - революционныя собрания не допускались...
         Что было делать?
         Посоветовавшись с владыкою, я решил рискнуть: отправился с докладом и с готовой для подписи бумагой к Червякову.
         - А, товарищ Б., что скажете?
         Только я заговорил об уроках религии, как он меня прервал:
         - Это ведь ваша штука с архиереем - крестный ход в Крупцы, с этой, якобы чудотворной иконой?
         - Причем-же тут я? Это - союз приходов организовал, а советския власти разрешили...
         Червяков разсмеялся:
         - Толкуйте о разрешении! Если бы не железнодорожники и не их охрана из нескольких сот человек - добром-бы не кончилось.
         - Но ведь кончилось хорошо - и слава Богу!
         - Отучайтесь вы от этого Бога!..
         А сам смеется. И я рискнул.
         - Товарищ комиссар, я пришел просить вас разрешить нам частным образом заниматься Законом Божиим.
         - Что? Чтобы я разрешил?
         - Да ведь никто и знать не будет! В Соборе... Ведь молиться-же можно... Это - чтобы только не разгоняли...
         И к моему удивлению - Червяков бумагу подписал. Благодаря этой "охранной грамоте", уроки Закона Божия продолжались много месяцев.
         Однажды я прихожу на работу - и мне говорят:
         - И тов. Людкевич, и тов. Ивановский арестованы...
         Я так и ахнул.
         Сидели они в заключении, в отделе местной чрезвычайки, в подвале того-же самаго Архиерейскаго дома, где помещались канцелярии комиссариата просвещения.
         Сидели несколько дней. Престарелый отец С. Людкевича, популярный в городе врач, был в отчаянии. Через меня он передал сыну (я сделал это в два приема - когда арестованных выпускали за водой во дворе нашего-же дома) довольно значительную сумму денег в царской валюте. Затем обоих вывезли в Смоленск. Я провожал их на вокзал - в качестве посторонняго лица, прохожаго, с ними незнакомаго. Но все-же мне удалось подбросить проф. В. Ивановскому записку.
         Больше я их не видел, хотя позже пришлось отправиться по их следам в тот же Смоленск, откуда в декабре 1920 года я бежал в Вильно.

Д. Д. Бохан.

Д. Д. Бохан. Из моих журнальных воспоминаний // Русское слово. 1939. № 202, 26 августа.


Подготовка текста © Ольга Минайлова, 2004.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Дорофей Бохан

Балтийский Архив      Воспоминания


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2004