Дорофей Бохан.   Леон (Из повести "Кудеяров Вир")


         Леон сидит на корточках против меня и смачно хлебает из кружки пахучий чай. Костер между нами и его горячие алые щупальцы освещают усталое, от синевы ночи бледное лицо Леона. Сегодня утром он получил почту и обегал ряд селений, разнося в своей сумке радость и печаль. Темные глаза его щурятся от огня и дыма, а от тени длинных ресниц кажутся бездонными колодцами и будто в колодцах этих плавают рубиновые звезды или залетели от костра озорные искры.
         Ко мне он зашел мимоходом. Соблазнился отдыхом у костра и кстати занес письма.
         - ...Не работа, а забота, - говорит он и в голосе, как и в лице его, чувствуется усталость.
         -...Сегодня, посчитать, верст пятнадцать отбрякал. Добро бы налегке, а то сумку набьешь - только-только не лопается - и тащи. Одних газет побольше сотни. И чего выписывают? Кто их знает. Бабка одна в Ермилове. Ну, сто лет, не меньше. Бабка, говорю, на кой ты прах газету выписываешь, тебе ведь заслонку скоро? - "А как же? Вдруг война". - Да тебе то что? Война, так война, тебя драться не позовут. - "Так то так. Да вот как пропечатают, что война, я стало быть и буду знать, продать мне волну аль нет". Что ты скажешь! Ей волна, а я целый крюк полторы версты. Я еще кружечку хлобыстну.
         Он тянется к чумазому чайнику, льет в кружку красный от настоя и костровых отблесков чай.
         - ...Жалованье? Какое тут жалованье. Полтора червяка. - Леон вздыхает тяжело и звучно, и кажется, вместе с ним вздыхает берег, река и тихая звездная ночь.
         - Большая у тебя семья, Леон?
         - Не говори. Сам девять. А, да что тут...
         Он машет рукой и долго дует в кружку.
         - Женат?
         Леон, прихлебывая чай, облизывает губы и усмехается.
         - Скажешь тоже. Нищих плодить, что ли? На семидесяти сотых не женишься. Сам посуди. Жениться надо с расчетом. Либо сам с достатком будь, либо богатую возьми. А где ее сыщешь?
         Леон вздыхает, словно стонет. Отставляет кружку к чайнику и усаживается удобнее. Сумку с письмами кладет рядом с собой и опирается на нее локтем. Он долго смотрит в темноту мимо меня и улыбается.
         - Когда я на Кубани был, - представлялся случай. Казачку вдовую встретил. Три ночи полк на отдыхе стоял и для меня три ночи отдых был. У у-ух! Действительно!
         - Да ты разве был в армии?
         Леон кривит губы, улавливая мое недоверие и просит закурить. Сдувая пепел с цыгарки, он смотрит на меня и подмигивает.
         - А ты что ж думал. Что усов нет, так и пацан. Мне двадцать шестой год. Я добровольцем ходил.
         В голосе Леона поет неподдельная гордость.
         - Так вот счастье-удача. Была и нету. А все почему? А потому, что есть во мне гвоздь какой-то. Что и как непременно обсудить надо. Чтобы без промаху. Вот и тут такое вышло. Говорит мне Марыська: - "Останься. Видишь, как живу? Уйди из армии, молод ты драться, а со мной тебе лафа будет". - Стой, говорю, дай подумать. Стал думать. Кладу направо - хата крепкая, пятистенка, двенадцать на двенадцать, под черепицу. Пуни, сараи - крепче не придумаешь. Коней пара. Волов пара. Сбруя , инвентарь. У у-х! Занялся дух. Баба двадцать два - двадцать три. Малость рябовата - наплевать. Как бурак крепкая. Налево кладу - мне шестнадцать. Не гулял еще. Сторона чужая. Дома батюшка, матушка. Белых еще не кончили. Нет, думаю. Так и сказал ей: Нет, Марыська. За три ночи тебе спасибо, а в мужики не зови. Хочу парнем побыть. Может опосля что и будет, а теперь... В прошлом году написал ей: - Ну, как? - спрашивал. Ответила, прислала письмо. Развернул я письмецо, а там дуля нарисована. С тем и утерся.
         Опять не то стонет, не то вздыхает Леон и, сдвинув брови, кончает:
         - Сорвалось мое дело. А хочется на сытости пожить. У ух!
         Мы долго молчим, и тиха ночь над лепечущей в берегах Сожей. С Чалмышнянской, не видной нам, колокольни плывут к нам густые удары колокола.
         Сторож крадет спросонья один час. Недавно он бил десять, теперь колокол бьет те же десять.
         - Ты малютинского пастуха знаешь? - спрашивает неожиданно Леон.
         - Знаю.
         - А дочку его не видел?
         - Нет, Леон, не видел. Ты к чему спрашиваешь?
         По лицу Леона мелькают световые пятна угасающего костра, и кажется, что не алые блики падают на него, а бродит глубокая затаенная грусть.
         - Да так я спросил. Для интереса. Видел тебя раза два на стойле.
         Леон быстро поворачивается и в упор глядит на меня.
         - Вот, брат, девка - так девка. Кудеярова порода.
         - Почему же Кудеярова?
         - Да ты что, ай не знаешь? Про Кудеяра? А? Бандит такой был. Кудеяром величали. В этих местах и хозяйничал. Только давно это было. От него и порода пошла. Кудеярова порода. У нас куда не плюнь - все Кудеяры. У меня мать Кудеяриха. А отец нет. Квелый отец-то. Черниговский.
         - Чем же Дмитричева дочка тебе понравилась?
         Леон не ждет вопроса. Он не то вздрагивает, не то от недоуменья передергивает плечами.
         - Как чем? Э э э , брат! За такую девку в виру утопиться не жаль.
         - Так женись.
         Леон задумывается на минутку. Хворостиной копает в костре и сопит.
         - Знать, опять направо, налево раскладываешь?
         Он подымает на меня глаза и смеется.
         - Чудак, да как же не обсудить.
         - Ну-ка , расскажи , как ты судишь?
         - Хм. Да как . Во первых, девка красивая, сильная, на все руки. Не жена, а масленица. Во первых, женись - делиться с отцом надо. У меня брат-большун женат. А две невестки в дому - беда. Дальше больше - у ней ни гроша, у меня тоже. Свадьбу справить, и то... Да что там... Как ни клади - клин.
         Леон откидывается на спину, кладет голову на сумку и за нее закидывает руки.
         - Кабы раз удача пришла, - говорит он нараспев, задумчиво глядя в небо.
         - Читаешь в газетах, выигрывают люди по сто тысяч. Э э-э х! Тут бы пяти сотен хватило, а не то что...
         Неожиданно он поворачивается ко мне и спрашивает:
         - Далеко до Алдана?
         - Тебе зачем?
         - Как зачем. Там люди золото роют. Пойти бы.
         - А ты сперва подумай. Направо и налево положи. Если удачи не будет , что тогда?
         Леон медленно ворошит волосы.
         - Да, - говорит он, - удача. Мне один раз удача в руки шла и в руках была, да выпустил.
         - Это уж вторая, значит?
         - Ну, да, вторая... Первая с Марыськой , а эта на позиции, на Донце.
         - Расскажи.
         Леон, не меняя положения, рассказывает. Я укладываюсь поудобнее, кидаю на ноги пальто и слушаю, разглядывая полуночное небо. Белесые полосы млечного пути разрезают синюю высь. Стожары словно литейный черпак, наклонились и готовы плеснуть на землю взятый у домны чугун. Легкий ветерок шуршит камышами. Голос Леона, задумчиво грустный, плавно вливается в ночную тишину и смешивается с сонными всплесками Сожи.

(Окончание следует)

 

Д. Крутиков. Леон (Из повести "Кудеяров Вир") // Виленское утро. 1928. № 71, 13 марта.

Подготовка текста © Витаутас Кершис, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Дорофей Бохан

Русские Ресурсы     Балтийский Архив      Индоевропейский Диктант


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005