Дорофей Бохан.   Леон (Из повести "Кудеяров Вир")


Начало

Раки

         Пришел Леон в пехотную часть весною, в ласковый вечер, когда полная луна заливала холодным светом белые хаты села. Билось упругое сердце Леона радостью и ожиданием встречи с невиданным, может быть, неласковым командиром. От этого к радости приплеталась смутная тревога.
         vЗвенела улица смехом и песнями. Рыдала улица гармоньим рыдом и жаловалась на короткую ночь треньканьем бандур и балалаек. От кучи к куче ходил Леон, вглядывался в ласковые лица красноармейцев, в стыке бровей у них видел боевую заботу и не решался заговорить. В просторном кругу чья-то ловкая серая фигура отбрасывала ногами замысловатую метелицу, а языком - заковыристые слова:

Ах, и что же это вышло,
Приключилося,
Хомутина за дышло
Зацепилася.

         - А скажите, товарищ, где мне командира найти?
         Хмурый взгляд из-под косматой папахи облазил Леона с ног до головы и ответил сперва хмыком, потом коротким, как удар молота, вопросом:
         - Откуда?
         Леон ответил.
         - Зачем тебе командир?
         Леон объяснил.
         Опять хмыкнула папаха, но уже дружелюбнее и указала широким махом руки на школу.
         - Вали.
         Леон вошел в школу. За дверью он услышал голоса. Толкнул дверь. В клубах сизого дыма сидели у стола двое. Один худой, бритый, в белой вышитой рубахе, с очками на горбатом носу. Леон заметил, что одно очко с трещинкой. Другой бородатый и темный, как цыган, в рубахе красной, в поясе с бляшками, держал в руках блюдце и хлебал из него.
         - Здравствуйте, - сказал Леон и снял шапку.
         - Здравствуй, что скажешь? - спросил черный и выплеснул на пол опивки.
         - Где командир?
         - А на что тебе командир? - спросил очкастый и пытливо взглянул на Леона.
         - Служить хочу.
         - Так. А сколько тебе лет, пацан?
         Леон обиделся и соврал:
         - Семнадцать.
         Долгий после того тянулся разговор.
         - Кто? Откуда? Кто отец? Большое ли хозяйство? Почему хочет служить? Есть ли документы?
         Леон переминался с ноги на ногу и смело глядел в лицо бородатого и отвечал. Очки того, что был в белой рубахе, его смущали. Бородатый вырвал листок из тетрадки и что-то написал. Передал листок и приказание Леону:
         - Найдешь старшину, Панасюка. Он, небось, возле девок винты нарезает. Он устроит. Иди
         Сказал "иди", улыбнулся, и Леону показалось, что вместе с ним улыбнулся и ведерный, красной меди, чайник на столе. Одиннадцать боев в рядах первого взвода первой роты непромокаемого полка. Хотелось Леону показать себя. Так показать, чтобы не гоняли на кухню за чайниками и чистить картошку. Чтобы в приказе сказали и о нем, как говорят о других.
         Чтобы назвали - красноармеец Леон Семыкин и забыли никудышные зазорные клички - гологубый, малыш, пацан. Хотелось показать, а удачи не было.
         Донец тихий , прозрачно голубоватый до самого дна .
         - В зелени камышей и низкорослых ракит. Что твоя Сожа, только шире. Месяц на Донце. Белые на том берегу, наши на этом. Десятки раз командирский приказ сипел в уши:
         - Достать языка.
         Десятки раз уходила разведка и возвращалась с пустыми руками. Командир тряс бородищей, ругался хлестко с разсеиванием не то на своих, не то на белых и приказывал:
         - Песья отрава. Достать!
         Легко сказать.
         Леон скучал и грезил неожиданной желанной удачей.
         По ночам, когда его не брали в разведку, он , захватив карабин, уходил на берег реки, сидел подолгу в ивняке, всматривался в потусторонние деревни и слушал. Ветер тянул от белых и доносил звуки духовой музыки. Камыши шелестели и густая тень падала от ивняка и обрывистых берегов на спокойную гладь Донца.
         Леон сидел и думал. О далекой Соже, о своем селе, отце, матери и большуне. Каждую ночь так. И вот...
         Ну, да. Это было двадцатого июля, в самую полночь. Тень от белых подошла к берегу, остановилась и долго оглядывала реку, осторожно щупая взглядом камыши, кусты вереска и ивняка. Леон затаил дыхание. Вся кровь прилила ему в голову и почему-то отяжелели ноги.
         Тень положила на землю винтовку и начала раздеваться. Белое человечье тело скользнуло в реку, окунулось и стало шарить под берегом, удаляясь вправо от Леона и от своей одежды. Леон сидел, как на горячих угольях, и не мог сообразить, что бы ему сделать. Карабин прорезью прицела и вершиной мушки несколько раз останавливался на белом человечьем пятне и опускался. Минуты прошли и пришло решение. Леон змеиным ползком взял влево, где тень от кустов была гуще и покрывала всю реку. Дрожала в руках одежда, трещали непокорные пуговицы и тяжело снимались сапоги. Что будет дальше, Леон не знал. Он с перекинутым за спину карабином переплыл неслышно реку, ползком подобрался к одежде белого. Разрядил винтовку, нашел и опорожнил патронташ и смело пошел к тому месту, где шарил под берегом человек.
         - Вылазь!
         Человек оторопело окунулся, вынырнул и замер, подняв на Леона бородатое лицо.
         - Вылазь - стрелять буду.
         Человек вылез на берег и встал, выстукивая зубами страх. Через плечо у него висел вещевой мешок.
         - Чего делаешь? - спросил Леон и ему почему-то стало весело.
         - Чего делаешь? - спросил он вторично, повышая голос.
         Человек, как спутанный конь, неуклюже затоптался на месте.
         - Р Ра... Р ра...Ловлю...
         - Хм . На кой они тебе прах?
         - Нн... Ннад...
         - Надо . Э э х ты, гузно голое. Вот кокну тебя, узнаешь раков. Они те пощипят. Пра, гузно...
         Человек дрожал, и Леоново веселье сменилось жалостью.
         - Оденься, што-ли... Да бежать не моги. А то во... - Леон показал ему карабин и пропустил вперед.
         Одевался человек как-будто в первый раз в жизни. Тыкался руками в рукава гимнастерки и попадал в ворот, совал ноги в штанины и путал их в мотне. От неудачи робко взглядывал на Леона.
         У Леона сердце дятлом долбило грудную клетку. От радости долгожданной и теперь ясной удачи веселье рвалось наружу. Веселье и озорство. Он сел в пяти шагах от человека, направил карабин против его груди и спросил, как в детстве спрашивал, подмяв под себя побежденных товарищей:
         - Живота, али смерти?
         Человек затрясся и заслонил грудь рукой.
         - Живота, - хрипуче прошептал он.
         - Х-ха га. Живота. Чудачина. А на што ты раков ловил?
         - Мм... Мишке.
         - Что?
         - Ммишка... брат поранен... Пт... Поммм... рает...Ррак...просит...
         Человек икнул и заплакал.
         Легкий и колючий мороз прошел у Леона по спине и замер в радостном стуке сердца. Радость ушла.
         - Как же ты не боялся? - спросил он у человека.
         - Дык ... как... Раз умирает... Раз проси-и-и-т.
         - Как же теперь быть?
         - Н не знаю. Отпустил бы ты меня. А?
         Человек плакал. Леон глядел на него, на лежащий рядом мешок, из которого ползли во все стороны раки.
         Завяжи мешок, - сказал Леон, - а то расползутся, черти. Накормишь тогда.
         ...Утром Леон стоял перед командиром и политкомом. Борода командира сердито вздрагивала и метали искры очки политкома.
         - Рассказывай, да не ври. Трибуналом пахнет.
         Леон рассказал все. Рассказал, как выпустил белого и по какой такой причине. Винтовку и деньги и документы отобрал, а самого пустил. Что ты поделаешь!
         Леон протянул командиру свою удачу. Командир пересчитал деньги и сказал Леону:
         - Пять тысяч... А ты или дурак, или малохольный. Иди. Скажи старшине, что я впаял тебе пять нарядов вне очереди.
         - И я два, - расщедрился политком.

 

Д. Крутиков. Леон (Из повести "Кудеяров Вир") // Виленское утро. 1928. № 72, 14 марта.

Подготовка текста © Витаутас Кершис, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Дорофей Бохан

Русские Ресурсы     Балтийский Архив      Индоевропейский Диктант


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005