Дорофей Бохан.     Новейшая польская поэзия


Прерванная традиция. — Влияние Запада и русской поэзии. — Конец «Молодой Польши». — Словацкий — отец модернизма. — Коммунистическия настроения. — Поэтическия группы. — Поэзия — или ребусы? — Т. Зелинский о забвении «вечной красоты». — Поэзия Теодора Буйницкого.

1.

         Известный польский писатель Вацлав Рогович в анкете «Литературных Ведомостей» о советской литературе высказал глубокое убеждение, что читая любое произведение современнаго русскаго (советскаго) автора — Пильняка, Романова, Замятина, но читая очень внимательно, т. е. не только текст, но и, как говорится, между строками — помня, что это — написано в СССР, он всегда получал впечатление, что так писать и так развивать свою тему мог только писатель русский; хотя литература советская — новая, изображает новую действительность, разрабатывает новыя темы, зачастую рисует совершенно новыя аспекты психики изображаемых героев — все это только новая декорация, в рамках которой живут и борются основныя стороны чисто русской души.
         Г. Рогович даже привел пример: читая повесть Пильняка: «Волга впадает в Каспийское море», он невольно думал о «великих прозаиках России—Достоевском, Толстом, Горьком, Чехове, Андрееве... Вопреки внешним признакам, линия духовной преемственности не оказалась прерванной...».
         Это наблюдение польскаго критика — читателя над старой и новой русской литературою (не будем, конечно, говорить о несколько неожиданном сопоставлении имен, сделанном польским автором) невольно вспоминается при чтении любого новейшаго польскаго поэта: в противоположность этому каждаго из них, как небо от земли, отделяет и содержание, и форма, и подход к избранной теме не только от великих классиков польской поэзии, от трех «вещов» — романтиков — Мицкевича, Словацкого и Красинского, но и от последних больших поэтов, почти наших современников — Асныка, Конопницкой, Каспровича.

2.

         Чем об’яснить это явление? И если, в противоположность той непрерывной преемственности, которая отмечена польским критиком в русском литературном творчестве, в творчестве польском преемственности нет — то где причина этого? Ответ найти нетрудно, если обратить внимание на те источники влияния, под воздействием которых «молодые» и «самые молодые» польские поэты разрабатывают ниву польской поэзии. Недаром Адам Галинский в своей книге «Поэзия возрожденной Польши» (Лодзь, 1931), охватывающей период 1918 — 1940, в качестве чужих авторов, влияние которых сказалось особенно сильно на творчестве молодых польских поэтов, привел лишь трех представителей западной поэзии — Уитмена, Маринетти и Рембо, и вдвое больше русских — Блока, Брюсова, Бальмонта, Есенина, Маяковскаго и Сологуба... И если русские футуристы в свое время поставили целью полный разрыв с поэзией Пушкина и всей его школою, но, конечно, низвергнуть Пушкина им не удалось, — то новейшия поколения польской интеллигенции, а отнюдь не одни лишь «самые молодые» поэты — много раз отрицательно отзывались о польских поэтах-мессианистах первой половины ХIХ века. Здесь, действительно, совершился глубокий сдвиг, образовался разрыв, вследствие полной неактуальности основных мотивов старой поэзии. Да и в самом деле, разве современный польский читатель может читать с таким-же чувством, как читали современники, патриотическую лирику Красинскаго, его «Разсвет», мистическия произведения Словацкаго, знаменитыя в свое время произведения Уейскаго, Поля и других поэтов? Все это — в прошлом, все это имеет огромное историческое значение, а текущий день приносит новыя задачи и цели, новые мотивы и новую форму поэтическаго творчества.

3.

         Период т. наз. «Молодой Польши» закончился с началом войны, 1914 годом. Наступает период кратковременнаго застоя, период реакции, вызванный чрезвычайным напряжением предыдущаго периода; во время войны замолкают музы, а после 1918 г., после военных песенок Шантроха, Теслера, Мончки, Элизновича, Релидзинского, наступил новый период — поэзии возрожденной Польши.
         Отказавшись от прежних патриотических и мессианских мотивов в виду осуществления идеалов целаго ряда прошлых поколений, польская поэзия жадно впитывает в себя все то новое, что несет Запад — футуризм, экспрессионизм и всевозможные теории «новаго искусства». Эти течения, с одной стороны, давно уже укрепились на русской почве и имели таких представителей, как Сологуб, Блок, Брюсов и др., а с другой — оказались родственными хорошо знакомому каждому поляку романтизму, так, что Игн. Матушевский в своей книге «Словацкий и новое искусство» весьма остроумно определил значение Словацкаго, как духовнаго отца польского модернизма. И вот, в настоящее время, мы видим в новейшей польской поэзии огромное влияние русских поэтов — модернистов, совершенно порвавших со старой русской поэтической школой, создающих новые формы поэтического творчества и приводящих в своих стихотворениях, статьях и публичных высказываниях большевицкие лозунги и коммунистические идеи. Это не значит, что вся новейшая польская поэзия проникнута коммунистическими настроениями, но молодых поэтов очевидно подкупает революционная страстность. Энергия и пыл лирики Есенина или Маяковского, то сознание силы пролетариата и вера в мощь революции, какими дышут стихи Пастернака, Орешина, Шершеневича и других советских поэтов.

4.

         Новейшая польская поэзия имеет ряд своих центров: Краков, Познань, Варшава, а затем — Лодзь, Люблин, Вильно и Львов. Поэты об‘единились в ряд групп, Скамандер, Здруй, Квадрыга, Метеор, Кадра, Чартак, Гелион. Но многих поэтов можно отнести и к той и к другой группе, ибо все они имеют гораздо больше сходства, чем различий. Основными особенностями формы, новой поэзии являются широко использованные еще довоенными русскими поэтами ассонансы вместо рифм (кричат — свеча, кручи — мучит и т. д.) и почти полный отказ от описаний с заменою их нагромождением иногда весьма странных образов. Этим последним отличались еще русские имажинисты (Шершеневич, Мариенгоф) и акмеисты (Гумилев, Ахматова), но природный талант и чувства меры удерживали их от тех крайностей, до которых дошли и многие современные советские поэты, и представители новейшей польской поэзии.
         Ассонансы, как нечто сознательно новое, ввел в польскую поэзию Ярослав Ивашкевич; за ним пошли и Галушка, и Подгорский-Околов, и Бржостовский, и Тувим, и Слонимский. Можно, конечно, спорить, что лучше: классические рифмы Мицкевича, Асныка, Конопницкой, или ассонансы: rzędem — jarzębin (Ивашкевич), orkiestrze — przestrzień (Тувим), blasków — łaską (Ижиковский) – но это во всяком случае нечто новое, если не лучшее, то — иное... Труднее согласиться с излишним нагромождением образов, которые не всегда можно сразу понять, так что стихотворение принимает характер ребуса, который читатель должен разгадывать. Труднее согласиться с излишним нагромождением образов, которые не всегда можно сразу понять, так что стихотворение принимает характер ребуса, который читатель должен разгадать. Мало того согласно «Интенгтальной поэзии» Яна Брженковского, новейшаго теоретика новейшей польской поэзии образы могут иметь и два, и три значения, так что можно данное стихотворение понять и так, и этак...
         В конечном счете, можно поставить вопрос — подобнаго рода произведения можно-ли назвать произведениями искусства? Являются-ли стихи легиона «новейших» — поэзией? Косвенно отвечает на этот вопрос знаменитый польский ученый-эллинист проф. Т. Зелинский в статье «Вечная красота» в «Газ. Польской». Искусство античнаго мира является наибольшим приближением к идеалу вечной красоты. Древние верили в вечную красоту: Цицерон ожил в Возрождении XV века, Платон — в неогуманизме XVIII в., но мы люди XX века, по словам Т. Зелинскаго, верим в вечную красоту менее, чем кто-либо когда бы то ни было. Мы живем в период отступления от идеала красоты, но каждый такой период, заканчивает профессор, подготовляет умы к новому Возрождению, когда забытая красота снова будет возведена на пьедестал.

5.

         В заключение, остановимся вкратце на одном из «самых молодых» польских поэтов — Теодоре Буйницком. Он — не вполне еще отошел от стараго понимания поэзии, но по формам принадлежит к «новейшим», широко используя и причудливые образы, и ассонансы. Вот, напр., его «Элегия» из сборника «Ощупью»:

С горы свевает ветер снег.
Снег этот очи засыпает.
Вдоль полотна — кровавый след.
Идущий кровью истекает.
Путь. И все трупы на пути.
Идет вперед. Приговоренный.
А телефонные столбы —
То плачи виселиц и стоны.

         Двойной смысл стихотворения (настоящий т. д. путь среди гор и — путь жизни) вполне отвечает теории Яна Бржозовскаго, как и его форма (образы, ассонансы).
         Но тот-же поэт в превосходном с точки зрения старой поэтической школы стих: «Молитва к Божией Матери», по форме, впрочем, напоминающей причудливую ритмику «Двенадцати» Блока, пишет так (приводим вторую часть стихотворения:

Непорочная Дева, ты знаешь, как страстно хочу я
Верить в Бога и Сына, и слова познать его власть;
Знаешь Ты, почему все срываюсь со сна и зову я
Милосердного Бога — пред Которым боюсь я упасть.
Ах, зачем так легко мне не верить в легенду спасенья,
И зачем в моем сердце все яды ужасные эти?
О, Прибежище слабых и страждущих всех Утешенье —
Я к стопам Твоим, змия поправшим,
Припадаю с мольбою о свете.

         Это стихотворение — и по содержанию, и даже по форме (как тут не вспомнить дивных «Гимнов» Каспровича!) ближе к старой школе, чем к «новой» поэзии, и вероятно, коллеги автора по «группе», к которой он принадлежит, его не очень одобряют. Зато совсем по-новому звучит стихотворение «Маяковский» (Опять таки невольно вспоминается поэма Ст. Бржозовского «Достоевский», автор которой как бы перевоплотился в великого русского писателя). Приводим это тем-же, характерными для В. Маяковского, разрывами стиха, как писал советский поэт:

Мы,
         матросы безумных
                  и пьяных судов,
Броненосцев,
         не знавших
                  пощады;
Приключений
         мы ждем,
                  как ловцы жемчугов,
Те рабы
         из старинной
                  баллады.
Мы
         застыли на вахте,
                  на реях висим,
Заглядевшись
         на месяц
                  в надежде;
К Дульцинеям
         наивным
                  любовь мы храним
Любим пурпур
         в лохмотьях –
                  как прежде.
Кочегары миров,
         где котлы
                  все кипят,
Вам — чья сила
         в плечах
                  необъятна;
Вам, зовущим
         с плакатов,
                  с трибун и эстрад,
Вам,
         что проданы
                  тысячекратно.
Вам,
         идущим вперед,
                  под прицел батарей
Через
         улицу
                  на баррикады;
Чьи слова
         все бумаги
                  жгут силой своей,
Страшной силой,
         что жжет
                  без пощады;
Вам,
         что в бездну упали
                  со ста этажей,
Вам, сгоревшим
         в устной
                  горячке.
Долг вам жизнью,
         что брошено нами,
                  как мячик,
Долг вам жизнью
         мы плотим
                  своей.

         Трудно пророчить, что может дать польской поэзии Т. Буйницкий в будущем, как нельзя было угадать позднейшего В. Брюсова в его однострочной «поэме»: «О, закрой свои бледныя ноги», но едва ли можно сомневаться, что талантливый поэт найдет свой путь.

Д. Д. Бохан

 

Д. Д. Бохан. Новейшая польская поэзия // Наше Время. 1934. № 46 (1064), 25 февраля = Русское Слово. № 46 (634). С. 3 — 4.


Подготовка текста © Павел Лавринец (Вильнюс), 2010.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.


 

Дорофей Бохан    Форум Балтийского Архива

Балтийский Архив      Критика и эссеистика


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2010