Аркадий Бухов      Ребенок

         Вы, наверно, сами знаете это состояние, когда прислуга предварительно отпущена на целый день со двора, с телефона снята трубка, всем заранее сказано, что вы находитесь за городом, а сами вы в волнении бегаете по комнате, приводите все на столе в художественный безпорядок, десятый раз переставляете цветы с подоконника на этажерку, с этажерки на выступ печи, оттуда снова на подоконник, пока стенные часы в столовой не пробьют восемь ударов.
         Сейчас должна придти Женя. Может быть, даже ее зовут Наташей, Лизой - это все равно. Должно придти существо, пахнущее знакомыми духами, морозом и с повиснувшими капельками тающего снега на волосах. Существо будет болтать глупости, то сердиться, то говорить такие милые слова, от которых душа улыбается и целых два дня сладко кружится голова.
         Хотя к этому моменту готовишься с девяти утра, но когда в прихожей внезапно дребезжит робкий звонок, - кто из нас поступает логично и последовательно?
         В такое время и позвонил Суханов. Когда я открыл дверь, и на меня взглянули две пары жизнерадостных, веселых глаз Суханова и его жены, державшей какой-то ватный сверток на руках, я понял, что на меня надвинулось что-то большое и плохо отвратимое.
         Зная мое неумение искренно радоваться неожиданному приходу старых приятелей, Суханов предупредил меня корректным обещанием.
         - А мы к тебе на минутку...
         - Пожалуйста, пожалуйста, - убито улыбнулся я, - очень рад... Раздевайтесь, Марья Павловна...
         Она взглянула на мужа, на ватный комок, из которого на меня в недоверием выглянула еще пара маленьких подслеповатых глаз, и охотно стала снимать шляпку.
         - Нет, нет, Мурочка, - остановил ее Суханов, - не будем мешать Сашке. Сама знаешь, дело холостое... Оставим и уйдем...
         - Что оставите? - с тревогой спросил я. - Может, ко мне пройдем... Что мы в прихожей стоим...
         - Да нет, что там... Только уж будь другом, выручи...
         - Господи, Суханов, - с тайной надеждой в голосе вырвалось у меня, - да что же вы по телефону-то... С удовольствием, брат... Я как раз сейчас при деньгах...
         И с радостной торопливостью я полез в бумажник.
         - Брось... Не в том дело. Деньги есть... Нам, брат, с ней на свадьбу сходить надо...
         - Сходи, Суханов, - не теряя надежды, предложил я, - я люблю этот обряд.
         - Знакомые одни... И тут неподалеку от тебя... Даже ты бы мог пойти.
         - Не хочется что-то, Суханов.
         - Да, это я так, к слову... Вот мы, значит, пошли с нашей Зинкой...
         - Какой Зинкой?
         Суханов умиленно кивнул на ватный сверток, булькающий и трясущийся на руках его жены.
         - С ней вот... Подъезжаем уже почти к тебе, как она вот и говорит...
         - Зинка? - осторожно спросил я, пытаясь издалека узнать о возрасте Сухановского потомка.
         - Ну, Зинка... Скажет... Она еще у нас маленькая... Смотри, какие глазенки... Н-н-н. Смотри, к тебе рученками тянется...
         - Одним словом, мы и решили, - немного подумав, сказал он, - дай, думаю, заедем сейчас к Сашке, парень он славный...
         - Ах, он так вас любит, так любит! - кокетливо подтвердила Суханова, - я даже ревновать начну...
         - Ну, чего там, конфузливо отмахнулся Суханов, - старые друзья... Не раз и сам выручал его... так мы и решили. Заедем, мол, попросим Сашку, чтобы подержал Зинку часа полтора у себя, а мы скоро... Поздравим и заедем обратно... Может чаишком напоить потом...
         Должно быть, выражение моего лица требовало сочувствия, потому что Суханов покровительственно похлопал меня по плечу и со смехом добавил:
         - Да ты не бойся... Зинка, брат, девчонка славнецкая, не орет... Приучайся, у самого дети будут...
         - Вы просто положите ее на кровать, - успокаивающе добавила Суханова, - и оставьте... Заплачет, молочка ей дайте... У тебя с собой бутылочка?...
         - Со мной, со мной. Я, милая моя, - не ты, - не забуду... На, дружище...
         Он вытащил опять-то из кармана бутылку с желтой соской и сунул ее мне в руку.
         - Видишь ли, - с легкой дрожью в голосе сказал я, чувствуя, что отказ от Зинки может стоить мне сухановской дружбы, - я же никогда с детьми...
         - Нет, вы не говорите, - вступилась Суханова, - в вас есть что-то... Вы, должно быть, очень добрый по натуре... Я, кажется, никому другому не поручила бы хоть на минутку своего ребенка.
         - Кланяйся и благодари, - засмеялся Суханов, - матери, брат, действительно ребенка не каждому дадут...
         - Зиночка, иди к дяде... Дядя добрый...
         Зиночка еще раз посмотрела на меня и еще раз заплакала.
         - Не плачь, детка. У вас керосинка есть?
         - У меня? Есть, кажется... На кухне.
         - Так уж, если Зинка заревет, вы холоднаго молока ей не давайте. Поставьте бутылочку на керосинку.
         - Поставлю, - глухо сказал я, - только я разжигать ее не умею. И ребенка могу уронить. Я уже трех детей уронил на своем веку.
         - Пустяки, не трусь, брат, не уронишь. Девочка спокойная. Только молоко минуты две держи.
         - У меня там торт есть, может, ей кусок можно...
         - Вот они, холостяки, - с восхищением бросил Суханов, - как дети. Восемь месяцев ребенку, и он торт...
         - А я одному так дал. Двух месяцев не было, а дал целый кусок. С аппетитом съел. Умер потом.
         - Ну, пустяки... А если знаешь, не будет спать, так ты возьми что-либо блестящее... У тебя есть: часы, запонка там, абажур... Помахай перед Зинкой, она и...
         - У меня револьвер есть... Может, выстрелить несколько раз в воздух... Или я могу головой побиться о стену. Дети это любят.

* * *

         Очевидно, мнение, не раз высказываемое моими врагами, что моя внешность не вызывает полного доверия, разделяла и Зинка. Когда счастливые родители ея ушли, и я уже минут пять укладывал ее на кровать, она орала с таким отчаянием и бесконечным ужасом, как будто отрезал у нея одну из ног, судорожно бьющихся по одеялу. На кухне уже горела керосинка; может, это даже не было состояние горения, но, во всяком случае, ко едкому запаху копоти, медленно, но верно распространявшемуся по всем комнатам, можно было догадаться, что что-то в керосинке мною зажжено.
         Вспомнив совет Суханова, я принес бронзовую пепельницу и стал мазать ею перед изумленной Зинкой, которая сначала притихла от остраго недоумения, но потом, очевидно, заподозрив во мне желание ударить ей этой блестящей вещицей, стала кричать еще надрывнее.
         Я вспомнил, что в этих случаях опытные няньки успокаивают детей пением. Больше надеясь не на свою музыкальность, а на счастливый случай, я в бешенстве ходил по комнате и заунывно пел:
         - А-а-а-а-а...
         Моя несложная песня, сливаясь с шагами и Зинкиным ревом, мало успокаивало то чувство ожидания, которое заставляло меня прислушиваться к каждому шороху.
         - Не придет, - с болью мелькало в сознании. И мне уже представлялось, как Женя сидит сейчас с кем-нибудь в театре, наверное, с Парковым, смотрит на публику и внутренней насмешкой думает о том, как я, обманутый идиот, сижу у часов и жду ее прихода. Извините, сударыня. Не на такого напали. Ну да, я люблю, очень люблю, конечно, провести с вами весь вечер, проводить вас домой... А может быть, опоздала просто, дома задержали... Звонок... Испуганная Зинка истерически взмахнула руками и вцепилась в подушку.
         - А-а-а... - безпомощно вырвалось у меня.- А-а-а... Я сейчас, я сейчас... Отворю только... А-а-а. Молчи, скотина. Господи, я ей голову оторву...

* * *

         - Раньше вы, конечно, придти не могли? - сдержанно спросил я у Жени, снимая с нея боа и чувствуя, что вся душа наполняется чувством поющей радости от того, что она пришла, что она здесь, и что я чувствую ея безконечно милую близость, - а я жду...
         - Ну, не сердитесь...
         Боже мой... Ведь и Катя так улыбалась, и Ксения Николаевна, и Соня. Но почему-то эти улыбающиеся глаза успокаивают сразу, и становится так хорошо...
         - Нет, еще раз поцелую... Вот эту милую лапку.
         - У вас так хорошо здесь, Шура. Я люблю эту комнату.
         - Правда? Садитесь, Женя... Если бы вы знали, как... - Женя подошла к этажерке, пошатала цветы, потом посмотрела на меня.
         - Почему это у вас так гарью пахнет, Шура?
         - Это керосинка, - густо краснея, ответил я.
         - Керосинка?
         - Да... Это так, пустяки. Прислуга зажгла... Сидит и жжет.
         - Скажите, чтоб потушила... Дышать нечем.
         - Ея дома нет, - плохо соображая, что надо говорить, кинул я, - с утра ушла.
         - Как с утра? - заинтересовалась Женя. - Так с утра и горит?
         - С утра и горит, - со вздохом сказал я, - старая прислуга... Неопытная...
         - У вас же молодая горничная была.
         - Сменили. Уехала... Пила....
         - Неужели пила?... А вы так довольны были ею...
         - Я схожу, потушу...
         По дороге я заглянул к Зинке. Она успокоилась и спала, дергая во сне губами. Я облегченно вздохнул и с ненавистью посмотрел на нее.
         - Спи, спи, скотина...
         Керосинку, как оказалось, потушить не так уж легко. Если привернуть один фитиль, горит другой, привернуть его - идет дым. Пришлось залить водой. Правда, при этом погибло Зинкино молоко, но керосинка гореть перестала.

* * *

         - Опять вместе... Мне казалось, что в прошлый раз мы разстались навсегда...
         - Милый...
         - У вас такие славные волосы, Женя... Такие мягкие, мягкие...
         - Да, волосы... А вот опять эта противная Ардатова висит на стене...
         - Женечка, да это же карточка на память... Я ее сниму.
         - Вы любили ее?
         - Ардатову? Разве я мог...
         - Вы же сами говорили, что у вас от нея был сын...
         - Женечка, да, ведь я врал вам, чтобы возбудить ревность ко всему прошлому, ко всему, что когда-то...
         - Женечка, клянусь вам честно, что это неправда...
         На уголках ее ресниц задрожали слезинки.
         - Вы, наверное, любите этого ребенка.
         - Женечка... Клянусь вам честью, что это неправда. Я же вам сказал, что это ложь.
         - Вы все мужчины...
         - Женечка...
         Я наклонился к ней и поцеловал ее в голову. И когда, в наступившей тишине, Женя доверчиво положила мне на плечо голову, окутывая меня запахом своих духов, в соседней комнате я ясно услышал слабый, еле уловимый, писк и быстро вскочил с дивана.
         - Что с вами? - испуганно спросила Женя.
         - Я сейчас, я сейчас, - задыхаясь от ужаса, взбормотал я, - там того...
         - Что такое?
         - Абажур... Абажур упал, - на ходу бросил я, - разбился.
         - Почему же я не слышала?
         - Такой он... Мягкий... Неслышный...
         - Какой мягкий?
         - Из материи... Я сейчас...
         К моменту моего прихода Зинка раскрыла рот, определенно предполагая начать новую серию длительного крика.
         - Молчи! - глухо крикнул я, - молчи! Убью, негодяйка!
         Не обращая внимания на мое предупреждение, Зинка заплакала.
         - Господи... Что же это... Молчи, молчи... Ради Бога, молчи...
         Я схватил ее за руки и начал бегать с ней по комнате.
         - С кем это вы там разговариваете? - тревожно спросила Женя, подходя к двери.
         - Сюда нельзя! - истерически крикнул я, - я так...
         - Нельзя? Мне нельзя? С кем же вы разговариваете?
         - Да я так... Честное слово, так... С собакой... Маленькая такая... Забрелась под постель. Я и гоню...
         - Что же, я одна здесь буду сидеть?
         - Сейчас, сейчас... Спи, спи...
         - Ничего не понимаю... Это вы меня спать укладываете?..
         - Нет же... Я, честное слово, так... А-а-а-а-а...
         - Что же это вы собаке поете? Я здесь одна, а вы там достали какую-то собачонку...
         - Женечка! - голосом, полным скорби, крикнул я. - Женечка ... я сейчас...
         - С вами что-нибудь случилось? Шура... Шура...

* * *

         Когда она отворила дверь, я сидел с Зинкой на руках и в тупой безысходности бил кулаком по подушке.
         - Ребенок? - задыхаясь от волнения, спросила Женя.
         - Ребенок... - горько кивнул я головой.
         - Значит...
         - Женечка... Сухановы оставили... На свадьбе они...
         Она ничего не ответила, только закрыла лицо руками и, быстро повернувшись, вышла из комнаты.
         Единственно, что женщины делают быстро, - это ссорятся. Самая кропотливая из них, в своих туалетных занятиях привыкшая надевать шляпу до холоднаго пота на зеркале, во время ссоры одевается с быстротой провинциального фокусника. Мудрено ли, что когда я, с бешено заливающейся Зинкой на руках, бросился в прихожую, Женя стояла уже одетая и, не подавая мне руки, презрительно бросила:
         - Прощайте...
         - Женечка! - с настоящими слезами крикнул я. - Я объясню вам... Этот ребенок...
         - Ах, не надо, не надо! - по-видимому, заглушая что-то в душе, крикнула и она, - прощайте, прощайте!...
         И, резким движением открыв дверь, вышла.
         Может быть, это было вредно для отданнаго на мое попечение ребенка, но я выбежал с Зинкой на лестницу, глазами, полными слез, провожая удалявшуюся Женю.
         - Женя!... Вернитесь!...
         По-видимому, было что-то в моем голосе, что заставило ее на мгновение остановиться, но она сейчас же махнула рукой и пошла дальше.
         Убитый и подавленный всем этим, я безпомощно сел на ступеньку, небрежно положив около себя Зинку.

* * *

         Не знаю, сколько времени я просидел бы так, если бы с боку не отворилась дверь из чужой квартиры, из которой после недолгаго созерцательнаго молчания чей-то голос не обратился бы ко мне:
         - Послушайте... Что с вами?... Да, ведь вы ребенка застудите на лестнице... Такой холод, а ребенок голый.
         Я тупо посмотрел на незнакомую даму, говорившую это, поднял Зинку и протянул ее к ней.
         - Возьмите ее...
         - Я... вашего ребенка?..
         - Возьмите, или я не отвечаю за себя... Возьмите...
         - Кто вы такой?
         - Вот здесь... Живу... Пять лет живу, - я показал на дверь своей квартиры, - подержите эту тварь у себя... Я через час зайду...
         - Какая безчеловечность! - возмущенно прошипела дама, - дайте... Иди, иди, крошка...
         - Через час зайду, честное слово...
         - Бедная крошечка... Озябла маленькая...
         Я думаю, не нужно объяснять, что, схватив пальто, я бросился сейчас же за Женей.

* * *

         Примирение произошло в кинематографе. Когда через некоторое время я возбужденно-радостный отворил дверь своей квартиры, женский истерический плач сразу бросился мне на уши.
         - Не плачь, не плачь, Мурочка, - услышал я взволнованный голос Суханова, - это он пришел... Он все расскажет.
         Когда я услышал их голос, все радушное настроение куда-то сразу отхлынуло. Сразу вскипело злобное чувство против этих людей, испортивших такой редкий вечер.
         - Где наш ребенок? - враждебно спросил Суханов, подбегая ко мне.
         - Скотина ваш ребенок, - грубо бросил я, - сейчас найду его.
         - Куда вы дели ребенка? - раздирающе крикнула Суханова. - Отдайте нам его!..
         - Подавитесь вашим ... Идем.
         Я схватил Суханова за руку, потащил на лестницу и вдруг с ужасом замер: на площадке лестницы было четыре квартиры. В какую из них я отдал Зинку?
         Я позвонил в первую квартиру слева.
         - Здравствуйте! - коротко сказал я, - я вам не отдавал ребенка?
         Открывший дверь студент с удивлением посмотрел на меня и, обернувшись, крикнул:
         - Мама!... Тут ребенка требуют!...
         - Нет у нас никаких ребенков! - донеслось откуда-то. - Может, это швейцар за ключем от подлавки.
         - Боже мой! - простонал Суханов, - что ты сделал с нашим ребенком?
         - Пойдем в другую, - грубо прервал я его, - найдем твое сокровище.
         Студент, открывший дверь, схватил фуражку и тоже выбежал на лестницу.
         - Он что... сбежал у вас?...
         - Не ваше дело, - хмуро ответил я. - Суханов, звони вот в эту...

* * *
         Мое прощание с Сухановыми, получившими от отзывчивой дамы своего ребенка, не носило характера сохранившагося дружества. Я даже не вышел провожать их, предпочитая объясниться после.
         С Женей мы редко вспоминали этот случай. Но когда теперь я вижу маленький, красноватый и шумный комочек мяса, который очарованные им люди называют уменьшительными именами и стараются приписать ему небывалые качества ума и красоты, - мне становится жутко.

 

Арк. Бухов. Ребенок // Эхо. 1925. № 91 (1470), 12 апреля.

 

Подготовка текста © Елена Шемис, 2004.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Аркадий Бухов     Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2004