Аркадий Бухов      Почему не еду. Частное письмо Арк. Бухова

         Из путешествий я люблю только краткия и неутомительныя для организма. Например, сесть на извозчика и доехать до кафэ, или залезть в конку, доехать до первой остановки, вылезть и пойти пешком.
         Более длительныя удовольствия этого рода, даже простыя разговоры о них, действуют на мои нервы хуже девятизначных цифр в экономических статьях.
         И когда мне дружески предлагают:
          — А почему бы вам не проехаться по Европе... Повидали-бы многое, проветрились... — в моей душе это отдается таким предложением:
          — Какого чорта вы сидите на стуле? Вбили-бы большой гвоздь в пол и сели-бы на него. Все-таки смена впечатлений и для окружающих весело.
         Я знаю только один сладкий момент вольнаго путешествия: это когда оно почему-либо внезапно откладывается и человек остается дома, велит прислуге распаковать чемоданы, а сам залезает на диван, легко и радостно улыбаясь.
         Часто мне предлагают:
          — Ну съездите хоть в Берлин. Громадный город. Масса знакомых. Европа. Германия. Марка.
         И только из-за этих предложений я уже мрачно ненавижу Берлин. Иногда ночами, когда думать не о чем, я представляю себя в Берлине.
         Выхожу из вокзала. Нужно мне, предположим, на Вильгельмштрассе 11. При моем действительном незнании ни одного из языков, медленно вступаю в переговоры с берлинским извозчиком:
          — Герр извозчик! Битте довезти мих на Вильгельмштрассе... Номер... (Как 11-я не знаю. 12 знаю — цвельф). Номер цвельф оне ейн.
         Допустим, что извозчик, вопреки законам природы, все-таки понял меня и привез куда надо. Пропускаю утомительные переговоры, вроде такого запроса:
          — Во хир живет ейн Борис Семенович? Во ист его квартира? Битте мих проводить. Данкэ, нихтс не понимаю. Битте шэн, данкэ шэн. Куда-же вы, мадам? Я-же один не пойду...
         Предположим, я все-таки нашел, кого нужно, свалился как камень на голову несчастному человеку и сразу-же приобретаю в его лице злейшаго врага. По лицу его я уже читаю:
          — Вот приехала эта дубина. Теперь его надо возить по городу, показывать ему разныя места, которыя самому уже осточертели и, в довершение всего, нужно ломать всю налаженную жизнь. Так-бы и сунул его под трамвай, а тут еще улыбайся, делай любезную морду...
         И вот началось. Если я останусь дома, ко мне ворвется немецкая хозяйка и начнет любезно распрашивать кто я, зачем я вообще существую, почему приехал и будут-ли у меня еще дети.
         Если я искренно ей отвечу:
          — Приехал онэ важнаго дела, просто фюр удовольствия — она не поймет и подумает, что я идиот.
         Если-же я пойду вместе с Борисом Семеновичем по Берлину, я буду напоминать обыкновенную надоедливую собаку, которую никак нельзя прогнать домой. Представьте себе положение взрослаго человека, который ходить за другим взрослым человеком по пятам и боится как-бы тот не забыл его случайно на улице или в трамвае.
         Потом начнется демонстрированье прелестей. Берлина.
          — Вот наша главная улица. Видите какая большая. Направо тоже большая улица. Налево тоже. Видите?
          — Вижу. Прямо даже удивительно. И тут улица, и там улица.
          — Эта называется Фридрихштрассе, а эта Кенигштрассе.
          — Скажите, пожалуйста... Вот никогда не думал. Прямо поразительно.
         Собственно говоря, я должен был-бы искренно ответить, что всякое место, где есть дома и тротуары называют улицей и я это прекрасно знаю без него и что это меня нисколько не удивляет, но из приличия я должен все-таки поудивляться.
         Видя мое удивление, Борис Семенович окончательно принимает меня за олуха.
          — Откуда такой бегемот приехал? Улицу ему покажешь — у него рот раскрыт, сад покажешь — глаза готовы вывалиться... Что он, в пещере, что-ли семь лет пробыл...
         Потом пойдут музеи.
          — Видите — вразумительно ткнет мне чичероне пальцем по направлению к какому-то старому облупленному полотну — удивительная картина. Триста девять лет. Изумительная работа.
         Захочет что-нибудь еще сказать, но потом с опаской посмотрит на меня: а вдруг я что-нибудь понимаю в живописи. Успокоить его, что я так-же не понимаю в ней как и он — неудобно.
         Поэтому я также должен восхищенно ткнуть пальцем в корявую раму и произнести:
          — Наконец-то и я увидел. Рембрандт?
          — Больше. Сан-Рафаэль.
          — По-моему выше: Лаго-Маджиоре.
         Больше напоминают Сан-Себастиано. А когда закрывается музей?
          — Мы еще успеем. Сейчас два часа, а закрывается в четыре.
          — Идиот — начну я мысленно обкладывать его — ну почему было не привести меня без четверти четыре... Ведь и тебе же легче было-бы...
          — Ну зачем я привел этого осла так рано — подумает Борис Семенович. — а вдруг еще захочет шляться по всем комнатам... А увести неудобно. Скажет — нелюбезный хозяина... Хоть-бы мигрень его стукнула, что-ли...
         Потом знаменитые немецкие рестораны, где главная прелесть в том, что кельнера голодные, гости тоже, а счет на наши деньги очень дешев.
         По этому поводу нужно тоже шумно удивляться.
          — Что? Весь обед двадцать центов?.. Обер! Гебен зи мир дрей порций фиш мит соусом унд фир порций фляйш мит зеленью гемизе—ферштеен зи? Ну, тащите...
         Ну хорошо, ну три порции, ну четыре — ведь не приехал-же я в Берлин только для того, чтобы на утро бежать к дежурному врачу с истерическими криками:
          — Их зер кранк. Их объелся.
         Радость по поводу дешевой пищи очень хороша для человека, котораго судьба забросила дней на восемь на оторвавшуюся льдину в Атлантическом океане, но для жителя сытой страны дешевый бифштекс не может служить ни идеалом загробной жизни, ни путеводной звездой в настоящей земной.
         Наступает вечер.
         По ритуалу гостеприимства надо мне показать так называемый веселящийся Берлин. Уже в принципе я предпочитаю лучше посмотреть на рыдающаго абиссинца, чем на веселящагося немца. Это зрелище только для людей с исключительными крепкими нервами и с большим запасом жизненных сил. Таковыми я не обладаю.
         С чего-же начать? Повести меня в обыкновенную немецкую пивную — неудобно. Борис Семенович смутно догадается, что в гневе я буен и если мне два часа показывать, как люди пьют пиво у меня может окончательно лопнуть терпение и я озвеpeю.
         Значит нужно повести в какой-нибудь ночной притон, где так много соблазнов для иителлигентнаго мужчины, не достигшаго семидесятилетняго возраста.
          — Поведу это животное в кафэ «Пол-негра» — мучительно думает Борис Семенович — может ему понравится... Вот навязался паршивец... У меня срочная работа, а я должен по ночам толкаться с ним в накуренном кафэ с пьяными девицами... Хоть-бы захворал он к вечеру, что-ли... Уложил-бы его, напоил мятой, сунул в руки книгу... Приехал... Тоже...
         Ночью идем в это самое кафэ. Мне хочется спать. Ему тоже.
          — Настоящий притон, честное слово — с тоской уверял меня спутник — самый низ Берлина. Подонки нравственности. Нижняя ступень падения. Удивительныя женщины. Все красавицы.
         Вид у него такой, как будто-бы он служит комиссионером в этом ночном кафэ для привлечения гостей, а в глазах рыцаря тихая мольба: откажись, чорт несчастный... Пойдем лучше в кино, а потом домой... Тебе, лодырю, все равно, а мне ведь работать надо... К тому-же я человек женатый, мне неудобно...
         Я иду просто и соображаю:
          — Ну что ты меня тащишь в какое-то кафэ с полуголыми девицами? Что я из Патагонии, что-ли, пpиехал? Девиц твоих не видал? Нужен мне твой ночной Берлин очень, что-ли? Пошли-бы домой, поговорили-бы по человечески...
         Приходим.
         По тому, как он заказывает ужин сразу видно, что я иностранец. Это так панически действует на ближайшую девицу с бешеным декольтэ и неумеренными веснушками, что та немедленно-же садится к нашему столику и начинает меня уверять через Бориса Семеновича, что я или румынский князь, или сибирский фабрикант, и она меня очень любит.

          — Ну вот, она вас очень любит — уныло переводит Борис Семенович — а зовут ее Кларой.
         На лице у него ясно написано: а что если этот негодяй внезапно увлечется этой самой пудреной Кларой и пожелает упиться неожиданным романом? Одного его оставить — нельзя, он-же ни слова не знает по немецки, а сопровождать его — это сверх — гостеприимства... Я уйду, я честное слово уйду... Пусть остается один, попадет в полицию, скажет адрес, завтра его доставят...
          — Борис Семенович! — не выдержу я — можно дать этой уважаемой даме денег?..
          — Началось — мелькнет у него в голове — я оказался прав... Голубчик, деньги потом... Она не стеснительная... Она сама скажет: биттэ цален... Тогда и дадите...
          — Вы не поняли... Я-бы отступного... Может быть она-бы ушла... Мы-бы с нами посидели...
         Через полчаса путем усиленнаго финансоваго давления мы освобождаемся от женских чар и остаемся вдвоем допивать кислое вино, доедать сладкую рыбу и соленое мясо, а главное дожидаться кто из нас первый заговорит о доме.
         На разсвете мы дома. Полный берлинскими впечатлениями, от которых так хочется избавиться при помощи сельтерской воды и крепкаго сна, я вваливаюсь на кровать Бориса Семеновича, оставляя в его распоряжении красивую, но непрочную комбинацию из чемодана, шляпной коробки и футляра от пишущей машинки, прикрытых пледом. Я сладко потягиваюсь а Борис Семенович садится за очередную работу, нервно затягивая окна занавесками, слабо задерживающими утренний свет...
         Так должно продолжаться около четырех дней: не могу-же я сразу уехать из Берлина.
         Милый Борис Семенович! Вы хотя-бы отчасти понимаете меня, почему я так не люблю путешествовать и почему я вежливым молчанием несколько раз ответил на ваше приглашение побывать в Берлине.

Арк. Бухов

 

Почему не еду. Частное письмо Арк. Бухова // Эхо. Иллюстрированный еженедельник. 1923. № 5. С. 9 — 10.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец (Вильнюс), 2010.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.


 

Аркадий Бухов     Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2010