Мих. МИРОНОВ.     Автобиография

 

1. Рождение.

         Родился ровно 35 лет тому назад от матери и отца. Случилось это без всякаго с моей стороны желания, и родители утверждают, что к этой катастрофе непричастны, — пусть так.
         Очевидцы разсказывают, что уже в первыя минуты моего пребывания на земле я поспешил доказать, что из меня ничего путнаго не выйдет. Принявшей меня бабке — показал язык, у доктора сбил с носа пенснэ, а милых родственников, оглушил чистосердечным признанием:
          — Дайте мне только окрепнуть, и я вам покажу, где раки зимуют.

2. Детство.

         Талантливость стал проявлять раньше всех великих людей. Медицине, например, известно, что в детство впадают старики 70-ти и 80-ти лет, а я впал в детство, как только научился ходить. Был подлинным ребенком, но избави тебя, читатель, от таких детей.
         Папаша, причислив меня к разряду самых диких, умолял директора зоологическаго сада взять меня совершенно безвозмездно «для блага науки»; преподаватели, чтобы избавиться от меня, просили у Господа Бога повторения потопа; но зато благословляли меня стекольщики, которым давал постоянную работу, и мануфактуристы, так как из всего количества порванных мною на заборах и крышах брюк легко можно было скроить обшивку для последняго цеппелина, тем более, что мои одежды все состояли из так называемой «чортовой кожи».

3. Юношество.

         Мой первый литературный «труд» вызвал бурю: отец о чем-то совещался с матерью, а мать, помню, подносила к глазам платочек. Сестричка, закрывшись для безопасности на ключ, кричала мне из детской:
          — Вот разскажу всем подругам...
         Извольте мой первый вдохновенный труд:

Я люблю тебя, родная,
И люблю тебя за то,
Что под платьем, дорогая,
Ты не носишь ничего...

         Не правда ли, прекрасно? Не отрицаю, имеются технические недочеты, банальность в рифмах, но зато сколько «нетронутой чистоты»? Сколько юношеской «наблюдательности»?
         Да, тогда я впервые познал «муки творчества», и так как мое первое стихотворение стало достоянием всего класса, а впоследствии и всего педагогическаго совета, то меня убедительно просили оставить «насиженное место». После долгих хлопот — простили, оставили.
         Первое мое стихотворение появилось в печати, если не ошибаюсь, в 1912 году.

4. Зрелость.

         Моя зрелость появилась значительно раньше аттестата зрелости, а студенческая фуражка приоткрыла заветныя двери петербургских редакций. Судьба затем загнала в Вологду, Вятку. Ездил по Волге-матушке туда и обратно, где собирал лавры и гонорар. Лавры остались в газетах, а гонорар в ресторанах (Подробности моей «одиссеи» в «Книге» профессора Ященко № 9. Берлин. 1921 г.).
         Великая война также не обошлась без моего сотрудничества, при чем гонорар мне был «прислан» — ранение.
         «Великая и безкровная» (чтоб ей ни дна, ни покрышки!) «вынесла поэзию на улицу», книги на Александровский рынок, а писателей на свалку. Последний свой фельетон в Петербурге, светлой памяти, я видел на Невском, около популярных «часов Винтера», — в этот день «краса и гордость» — матросы избивали газетчиков и сжигали тут же на Невском газету «Эхо».
         Около года голодал при большевиках, выжидал, верилось, мечталось, казалось... но Чека позаботилась о долголетии власти — и я пошел, в буквальном смысле, в Либаву. Дошел до реки Черехи, Псковской губ., ходил, ходил, ноги изодрав до крови.

5. Рига — Берлин.

         Когда большевики очистили Ригу, или вернее, когда Ригу очистили от большевиков, я перебрался из Либавы туда, где пять лет работал почти во всех, газетах и журналах, не исключая латышских (в переводе).
         Но мне не сиделось. В Берлин приехал ранним, туманным утром без всяких планов, а ровно через неделю продал „Nivо-film” свой первый сценарий, а затем второй, третий. Одновременно печатал в двух латышских газетах, два романа, а в Ревеле разсказы.

6. Тихая пристань.

         Когда появился первый седой волос, предвестник осени, захотелось постоянства, как в местожительстве, так и в любви. Последняго я себе не представлял...
         И что же вы думаете? Из меня вышел прекрасный семьянин, и этим самым фактом я раз навсегда искоренил создавшееся в широкой публике мнение, что писатели легкомысленны, а потому не годятся для семейной жизни. А ну-ка поговорите с моей женой!
         В то время, как пишу эти строки, жена моя разсеянно перебирает пальцами «Баркароллу» Чайковскаго, а доченька моя, черноглазая, сидит на моем колене и, прижавшись головкой к моему плечу, повторяет без конца:
         «Тише, мама, папа пишет...»
         Да, доченька, папа пишет, но писал бы больше и лучше, если бы скорый поезд унес меня, тебя и маму туда, в Петербург.

 


 

 

Мих. Миронов. Автобиография // Гримасы пера. Собрал В. В. Гадалин. Рига: Литература [без даты]. С. 217 — 220.

 

Подготовка текста © Наталья Синявичене, 2006.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2006.


 

Михаил Цвик (Миронов)     Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2006