<!doctype html public "-//W3C//DTD HTML 4.0 Transitional//EN">
<html>
<head>
<META HTTP-EQUIV="Content-Type" CONTENT="text/html; charset=windows-1251">
<title>Павел Глушаков. Поэтика стихотворного сборника М. Миронова «Слова на палитре»: человек в лирической картине мира
</title>
<META NAME="DC.Creator" CONTENT="Pavel Lavrinec"> 
<META NAME="DC.Subject" CONTENT="Russian culture in the Baltic states">
<META NAME="DC.Description" CONTENT="Сведения об авторах деятелях русской культуры в балтийских странах и публикации текстов">
<META NAME="DC.Publisher" CONTENT="The Baltic Russian Creative Resources">
<META NAME="DC.Type" CONTENT="text">
<META NAME="DC.Format" CONTENT="text/html">
<META NAME="DC.Identifier" CONTENT="1822-4458 Identifier="1822-4458 [ISSN]"> 
<META NAME="DC.Language" CONTENT="russian">
<META NAME="DC.Coverage" CONTENT="20 century"> 
<META NAME="DC.Title" CONTENT="Михаил Цвик"> 
<META NAME="DC.Date" CONTENT="21.06.2006">
<!-- START OF SCRIPT -->
<STYLE TYPE="text/css">
<!--
A { text-decoration: none; }
-->
</STYLE>
<!-- END OF SCRIPT -->
<script LANGUAGE="JScript">
<!--
ua=navigator.userAgent;
v=navigator.appVersion.substring(0,1);
if ((ua.lastIndexOf("MSIE")!=-1) && (v='4')) { 
document.onmouseover= highlight;
document.onmouseout= unhighlight;
}
function highlight() { 
src = event.toElement;
if (src.tagName == "A") { 
src.oldcol = src.style.color;
src.style.color ="#947680";
} 
} 
function unhighlight() { 
src=event.fromElement;
if (src.tagName == "A") {
src.style.color = src.oldcol;
}
}
-->
</script>
</head>
<body bgcolor="#FBF8FF" link="#6D5563" vlink="#645D78">
<table width="90%" cellspacing=0 cellpadding=0 border=0 align=center>
<tr>
<td><img src="logo1.gif" border=0 width=17 height=28 vspace=10 align="right" hspace=40><br>
</td>
</tr>
</table><br>
<table width="90%" align="center">
  <tr>
    <td >
	<font size=5 color="#645D78" face="Arial">Павел Глушаков. </font><font size=4 color="#645D78" face="Arial">&nbsp;Поэтика стихотворного сборника М. Миронова «Слова на палитре»: человек в лирической картине мира


</font>
</font>
	</td>
  </tr>
</table>
<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td bgcolor="#735663" height=2><img src="tochka.gif" border=0 width=645 height=2></td>
  </tr>
</table><br>

<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td > 
<p>&nbsp;<br>



<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Михаил Миронович Миронов (Цвик), о жизни и литературной деятельности которого сохранились только чрезвычайно скупые и совершенно не полные сведения, оставил после себя только один поэтический сборник, изданный в год своего тридцатилетия, в 1923 году (по другим сведениям, писатель родился в 1895 году). Эта «карманного» формата книжечка, заключающая в себе только 32 страницы, издана в Риге (издательство не указано, но, как можно предположить, сборник был выпущен, как часто это водилось, на личные средства самого автора, непосредственно обратившегося в типографию Р. А. Зальпиуса, что и указано в выходных данных книги, точнее, брошюры), где Миронов сотрудничал с известным журналом «Наш огонек», газетами «Свободное слово» и «Рижский курьер», в которых появлялись его стихи, заметки и короткие фельетоны.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Миронов, как можно предположить, не играл в литературной жизни Риги ведущей роли, но, безусловно, пользовался некоторым вниманием читающей публики, участвовал в собраниях творческий интеллигенции, вечерах и литературных мероприятиях. Его поэтическая деятельность вызывала, видимо, определенное сочувствие у сотрудников литературных изданий, но не оставила никаких критических и рецензионных отзывов. Книжку «Слова на палитре» ждала, к сожалению, судьба весьма незавидная; она, по всей видимости, совсем не известна за пределами Латвии; сохранившиеся экземпляры издания очень немногочисленны, стали истинно библиографической редкостью, а исправных экземпляров (с обложкой, к примеру) и вовсе, наверное, не существует, так как даже в собрании Национальной библиотеки Латвии сборник Миронова содержит в себе механические вклейки совершенно неисправного экземпляра (страницы вырваны, а затем, обнаруженные вновь, вклеены в произвольном порядке). В этом экземпляре заслуживает внимания сделанная от руки приписка на последней странице: 12 VIII 22, что, косвенно, может служить указанием на гипотетический пересмотр датировки выхода самого сборника (можно предполагать, что эта приписка — авторское или типографское датирование штучных экземпляров книжки, хотя, естественно, существенных подтверждений этому нет). <br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Сборник открывается авторским посвящением: «За всю свою жизнь познал одну только Радость — ей и посвящаю стихи эти». Эти эпиграфические слова переводят понимание авторского замысла в определенно абстрактное русло, возможно, не без некоторых ассоциаций с «нечаянной радостью» (шире — с посвящением Творчеству, Искусству, Поэзии). В таком контексте и возникает синкретическое значение названия сборника «Слова на палитре» (совмещение зрительных, живописных ассоциаций собственно литературными). Вместе с этим, такое название может иметь еще и коннотативную семантику <i>красочности</i>, <i>разноцветности</i>, <i>пышности</i>, разнородности включенных в книжку стихов. Думается, не случайно сборник завершается стихотворением «Nature morte», имеющим одноименный всей книге подзаголовок «Слова на палитре», в котором цветовая образность достигает своего апогея:

<dl>
	<dt><dd></dd>Алые розы — на мраморе белом,<br>
Белые розы — в красном вине,<br>
Мех горностая — под розовым телом,<br>
Синие стрелы — в скользящем огне.<p>

Пурпур рубина — на черной эмали,<br>
Искры брилльянтов — в алой крови,<br>
Пляска вакханки — на фоне печали,<br>
Желтые листья ушедшей любви... <a href="#1"><SUP>1</SUP></a></dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Это во многих отношениях примечательное стихотворение имеет, конечно, еще и статус «программного». Указанная цветовая символика красного (алого, розового, пурпурного), белого, синего, черного и желтого — далеко не случайна, отсылает к образности символистской мифопоэтической эстетики. Здесь, видимо, соединились несколько поэтических «источников» (наиболее очевидное соотнесение — брюсовские «Семь цветов радуги», стихотворные эпиграфы которого непосредственно указывают, естественно, на К. Бальмонта — солнечная символика — и, что любопытно, на А. Фета, что, возможно, может приобрести некоторую значимость в контексте формальной организации рода текстов Миронова — их «безглагольной» грамматической оформленности). «Розы», «эмаль», «мех горностая», «алая кровь» и «пурпур рябины» — выступают здесь не столько конкретно-авторскими, сколько знаково-атрибутивными образами, являясь опосредованным «отзвуком» поэзии декадентов; на историко-литературную эпоху 10-х годов и пришлось «рецепционное» становление Миронова, родившегося в 1893 году.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;«Отзвуком» декадентского мифа является и стихотворение «Ахматовой», которое было опубликовано Мироновым в рижский журнал «Наш огонек» в 1925 году (№ 5 за 31 января). Поэтические принципы Миронова были весьма эклектичны, поэт весьма чутко воспринял эстетику модернизма в литературе начала века, когда, собственно, и формировались его творческие предпочтения. Небезразличны в его стихах не только знаки и образы Блока, Брюсова, Бальмонта, но и сами эти имена, становящиеся символами воскрешаемого в лирике времени. В этом ряду свое место занимает и имя Анны Ахматовой; посвященное ей стихотворение и публикуется ниже. Это, по всей вероятности, одно из немногих для литературы Русского зарубежья свидетельство проявления «ахматовского мифа», моделирующего не только определенно комплиментарные компоненты, но и создающего своеобразный литературоцентричный текст, стоящий на пересечении поэтических систем как адресата, так и адресанта стихотворения. 

<dl>
				<dt><dd></dd>Ахматовой<p>

На высях гор, во тьме агатовой,<br>
На высях мук, на высях гор,<br>
Тебе, талантливой Ахматовой,<br>
Воздвиг пылающий костер!<p>

Вспугнул он Дрезден алым пламенем,<br>
Вспугнул Богемию во мгле...<br>
Твоих стихов — печальным знаменем —<br>
Сигнализировал Земле!<p>

Я взял трубу, трубу Архангела<br>
И Ей, Ахматовой, пропел:<br>
Ты дочь замученного Ангела<br>
На остриях смертельных стрел!<p>

Ты в мир вошла неслышной поступью<br>
В жемчужной мантии из слез,<br>
И забиралась в души, ощупью,<br>
Как неизведанный наркоз!<p>

Огромных глаз Твоих излучины,<br>
Во тьме искали сон любви,<br>
Но кем-то руки были скручены<br>
На редких праздниках земли.<p>

И тенью легкою, вуальною,<br>
Прошла Ты строго мимо нас...<br>
Такой больной, такой печальною —<br>
Любовь я видел в первый раз...<p>

Слезами мук своих отравлена,<br>
В руках могильный носишь крест,<br>
Но мука женщины прославлена<br>
И вознеслась на Эверест!<p>

И вот, сегодня я, единственный,<br>
На диких скалах, в облаках,<br>
Ношу Твой гроб любви таинственной<br>
На чутких, преданных руках!<p>

И как орел недосягаемый<br>
Я осенил его крылом,<br>
Чтобы спеть Тебе неподражаемый<br>
Слезой начертанный псалом!<p>

Псалом любви неугасающей,<br>
Вскормленной мукой роковой!<br>
Псалом душе Твоей всезнающей,<br>
Душе, раздавленной землей.<p>

Из года в год, во тьме агатовой,<br>
Из года в год, на высях гор,<br>
Тебе, талантливой Ахматовой,<br>
Воздвигну жертвенник — костер!<p>

<i>Саксония, 24 г.</i><br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<i>Осень</i></dt>
				
             </dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Первая строфа стихотворения содержит любопытную аллюзорную нюансировку: здесь, по всей видимости, содержится прямое указание на «акмеистическую» эмблематичность Ахматовой. «На высях гор» у Миронова в данном случае — не только и не столько указание на пространственные координаты и не исключительно лишь «статусность» поэтессы (традиционная образность Парнаса) — но и знак «отождествляемости» с вполне конкретным поэтическим направлением, акмеизмом, в данном случае.
Весьма эклектичная мифообразность стихотворения говорит, скорее, о невыработанности собственного поэтического почерка Мироновым, но и косвенно указывает на некоторые рецепционные закономерности стихов такого плана. Подобного рода «посвятительные» тексты не могли, в силу целого ряда причин, быть прочитаны адресатом, поэтому они изначально предназначались, так сказать, «для широкого читателя». Видимо, по мнению Миронова, те образы, которые он использовал в своем тексте, в наибольшей мере должны были соответствовать теме стихотворения. А образы эти — пылающий костер, женщина в вуали, любовь на границе смерти и «муки роковые» — традиционные семантемы «бульварной» легкой поэзии, никак и ни в коей мере не соотносимые ни с Ахматовой, ни с ее современниками. Поэтесса для Миронова — одна из представительниц литературной богемы, декадентка (сам Миронов как раз в 10-е годы был близок кругу петербургской окололитературной публики). В определенном смысле, — а данный текст дает нам такие основания — Ахматова для Миронова — только знак его молодости, его культурных переживаний давнопрошедшего, и этот знак вобрал в себя элементы «общего», игнорируя «частное», то есть собственно ахматовский образ.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Небезынтересно, что «пляска вакханики» и тема экстатичности придет в еще один мироновский текст «16 строк», в котором, можно сказать, этот мотив будет некоторым образом развит и даже определенно «критически» переосмыслен в словоупотребление «вакхический угар», а вся декадентская символика «оформлена» в несколько эклектичную религиозно-мифологическую «этическую преодоленность», в которой творческая чувственность соседствует, а затем преодолевается сменой «вакхичности» христианством (развертывание метафоры «ловцы душ человеческих») и даже темой смерти-преодоления:

<dl>
	<dt><dd></dd>Солью все муки ада<br>
В один глубокий сон,<br>
Все звоны колоколен — <br>
В один певучий звон;<br>
И все пиры людские— <br>
В один безумный пир,<br>
И небо все и землю — <br>
В один огромный мир. <br>
Я все огни пожаров<br>
Солью в один пожар,<br>
Любовные страданья —  <br>
В вакхический угар.<br>
Из всех людских уловок — <br>
Создам большую сеть...<p>

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .<br>
Затем понять все это,<br>
Понять — и умереть! (16)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Стихотворение «Этюд» не только своим названием, но  посвящением живописцу Николаю Петровичу Богданову-Бельскому, поддерживают упомянутую «художническую» обязанность. Традиционно «мужицко-крестьянские» образы, данные в этом тексте Миронова, имеют, с одной стороны, явственно выраженную живописную основу (картины русских передвижников, к числу которых принадлежал Богданов-Бельский), но, с другой, явственно отсылают к общей и вновь неперсонифицированной (как нам представляется) мотивности «дум» и «размышлений» о судьбе русского народа, атрибутированной лексемами «икон», «армяка», «кабака», а также поэтических фразеологем «жертвы великой», «пути», усеянного «оврагами». Появление фольклорных аллюзий из богатырского эпоса, гиперболизирующая созданные образы («А ухнет — стены сотрясаются, Такая сила в нем живом, А если пьяный разрыдается, То мелкий дождичек пойдет...»), здесь небо, вероятно, воспринимается в существенном опосредовании традиционного для этого рода мифологем «медиатора» — Н. Некрасова, от которого в тексте появилась явственная дидактичность и образы «рабства», «тоски... такой большой», формализированные маркированным метром и ритмом:

<dl>
	<dt><dd></dd>Какую силу неделимую<br>
Господь народу подарил!<br>
Куда девать ее, родимую,<br>
Он, до сих пор, не научил. (2)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;«Некрасовское начало» явственно в стихотворении «В летнем саду», которое, наряду с несколькими другими текстами, образуют некоторое целое, в котором тематика и образность Петербурга интегрирована ностальгией и заметным мифолокусом «потерянного рая» («некрасовоское» же отнесено к вполне конкретному тексту «Саши»):

<dl>
	<dt><dd></dd>Может, все правда, а может быть, снится...<br>
Помните, дети, картины былого?<br>
Яркое солнце, румяные лица,<br>
Смех и веселье у «дедки Крылова»...<br>
Пухлые няни в передниках белых,<br>
Сотни колясок в аллеях тенистых,<br>
А в карапузах, в движеньях нелепых —<br> 
Тьма откровений невинных и чистых. (8)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Миронов резко разрушает рисуемую идиллию, переводя повествование из «объективно прошлого» и «детско-надвременного» в «настоящее»:

<dl>
	<dt><dd></dd>Русские Нины, курносые Ляли,<br>
Чудные дети большого народа,<br>
Кто причинил вам такие печали?<br>
И почему на Руси непогода?<p>

Вам не по силам такие лишенья,<br>
Просите хлеба, а хлебушка нету...<br>
Ручки, как плети, тупое терпенье...<br>
Слышите песню печальную эту? (9)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Вместе со стихотворением «В летнем саду» в «микроцикл» выходят тексты «Петроград», «Опять петроградские сны!» и «Аничкин мост, как горб изогнут...» <a href="#2"><SUP>2</SUP></a>. Мотив сна-воспоминания, людей, неразличимых с тенями, а также «взаимовозвратность», «закрученность» образности («Может быть, это начало? Может быть, это конец?»), переходящая «петербургские сны», — «замыкают» семантический ряд «сном могилы», очерчивая лирическую судьбу героя. Эти стихотворения, как там представляется, не просто занимают в сборнике совершенно особое и несколько обособленное место, но и по своим поэтическим достоинствам определенно превосходят другие тексты Миронова.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;«Петроград», «Опять петроградские сны!», «Аничкин мост, как горб изогнут...» и «В летнем саду», написанные именно в такой последовательности, образуют композиционное единство лирической семантики: от «хмурого неба» первых месяцев после переворота 17 года через «кошмар Петрограда» лирический герой уводит в сны-воспоминания, сны-наваждения, от которых он, пребывающий ныне вне Петрограда, не в силах уйти. Эти сновидения связывают его с «тайной общей», происходит воссоединение «я» и «города», которое в последнем стихотворении разворачивается в перенесение в прошлое, детство, разрушаемое реальностью, пробуждением, недоумением, растерянностью и бессилием (в двух последних строфах три риторических и «отчаянных» вопроса и два «обессиленных» многоточия). Подкрепляется текст мастерской аудиовизуальной инструментовкой: символика красного цвета («красный, как кровь, Петроград...», и «И демон в тиши умиранья / Хохочет над красным манто») соотносятся с блоковскими визуальными архетипами («Серое, хмурое небо. Серые, тусклые дни...», «... тусклые дали, Мутная ночь без огней...» и «Люди из бледных теней»), которые наложены на звукоассоциации, родственные «Двенадцати». Все это позволяет говорить об определенной цикличности текстов Миронова:

<dl>
	<dt><dd></dd><strong>Петроград</strong><p>

Серое, хмурое небо.<br>
Серые, тусклые дни...<br>
Смерть или корочку хлеба — <br>
Если б прислали «они»!<p>

Мрачные, тусклые дали,<br>
Мутная ночь без огней...<br>
Камни — из мертвой печали,<br>
Люди из бледных теней.<p>

Выстрел тупой и далекий,<br>
Кто-то без слов побежал:<br>
«Эй, сторонись, кривобокий,<br>
Как бы в тебя не попал!»<p>

Шайка кого-то искала — <br>
Там, где забытый дворец, — <br>
Может быть, это начало?<br>
Может быть, это конец?<p>

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .<p>

Чьи эти тихие стоны<br>
Около темных оград?<p>

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .<p>

В тихий кошмар погруженный<br>
Красный, как кровь, Петроград...<p>

I<p>

Опять петроградские сны!<br>
Нет сил прогнать и забыться:<br>
Столица — красавица снится<br>
И его все ночи полны...<p>

Исаакий, стоит величавый,<br>
Сияя высоким крестом,<br>
И в дымке поруганной славы<br>
Вся Русь пред амвоном пластом.<p>

Не стонет, не плачет никто;<br>
Все слезы впитали страданья...<br>
И демон в тиши умиранья<br>
Хохочет над красным манто.<p>

II<p>

Аничкин мост, как горб изогнут,<br>
Четыре статуи во сне...<br>
Они молчат, они не вздрогнут,<br>
Не повернутся в тишине.<p>

Их сон глубок, как сон могилы<br>
Над жалкой тупостью людской,<br>
И в них навек сокрыты силы<br>
И тайна общая с Невой.<p>

* * *<p>

Однажды в бесшумную белую ночь,<br>
Ко мне проститутка на Невском пристала;<br>
Она прикурить, может быть, пожелала,<br>
Но я с омерзеньем прогнал ее прочь.<br>
Сегодня, когда Петрограда уж нет,<br>
Того Петрограда, каким его видел,<br>
Каким я любил и каким ненавидел.<br>
Во мне со страданьем проснулся поэт.<br>
И та «незнакомка» мне кажется близкой,<br>
Такой же несчастной, такой же родной<br>
И хочется мне поклониться ей низко,<br>
Как Городу Смерти — над бледной Невой. (6)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В следующем тексте — совсем другая аудиальная инструментовка: на снегу звукам пришла тишина, движение сменилось статикой; рисуется картина завершенности, конечности, омертвелости:

<dl>
	<dt><dd></dd>Исаакий стоит величавый,<br>
Сияя высоким крестом,<br>
И в дымке поруганной славы<br>
Вся Русь пред амвоном платом.<p>

Не стонет, не плачет никто;<br>
Все слезы впитали страданья...<br>
И демон в тиши умиранья<br>
Хохочет над красным манто. […]<p>

Они молчат, они не вздрогнут,<br>
Не повернутся в тишине. (7)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Последний текст напрямую своей заключительной строкой «сцепляет» указанную картину («Слышите песню печальную эту?»).<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Замкнутость, мифологему «замкнутого круга», из которого нет выхода, закрепляет и метрическое строение текстов этого «петроградского» микроцикла: первое стихотворение, написанное дактилем, переходит в «тишину» «мертвого мира» «петербургского сна», формализованного трехстопным амфибрахием; третий текст, тематизированный «невской» мотивностью, видимо, не без пушкинских аллюзий («Медного всадника») «облачен» в классический четырехстопный ямб, а заключительное стихотворение вновь «закругляется» возвращением к начальному дактилю.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;К рассмотренным стихотворениям примыкает тематически текст «Однажды, в бесшумную белую ночь...», в котором образность «старого» и «нового», «высокого» и «низкого», «черного» (плохого) и «белого» (хорошего), прошлого и настоящего претерпевает существенные трансформации и взаимозамены. Действительно, что представлялось герою недостойным &nbsp; т о г д а,&nbsp; обернулось&nbsp;  т е п е р ь &nbsp;ценным и даже дорогим (любопытно, что лирический герой в этом стихотворении, видимо, прямо отождествляется с автором-Мироновым, в котором «со страданьем проснулся поэт»). Подвижны здесь не одни только этические и художественные «константы», «превращению» подвержены такие казалось бы незыблемые образы города и реки: Петроград почти буквально, для героя, перестает существовать («Сегодня, когда Петрограда уже нет...»), а «Бледная Нева», видимо, мифологизируемая под стать «Городу Смерти» (и, как можно предположить, косвенно «переименовывается» в «реку мертвых» — Стикс). Образ же сниженной «незнакомки»-проститутки в который раз «обнажает» читательские позиции Миронова, внося законченность в его блоковские рецепции. <br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Вновь некрасовские ассоциации возникают в стихотворении Миронова «Грустные думы», которое, помимо уже знакомых образов «боли и тревог», «сочащихся беспрестанно ран», а также собственно редуцированной некрасовской реминисценции, вынесенной непосредственно в заглавие (соотносимое с хрестоматийным «... грустные думы наводит она»), напрямую указывает на «некрасовскую локусность» — Волгу:

<dl>
	<dt><dd></dd>Ты посмотри, промчалась стая,<br>
Исчезла в дымке облаков...<br>
Откуда птицы прилетели?<br>
Быть может, с волжских берегов? (12)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Но и тут Миронов привносит в образность нечто свое, продиктованное историей и судьбой. Сугубо пейзажные мотивы вырастают в мощный и неожиданный финал, трагический и беспощадный:

<dl>
	<dt><dd></dd>Нет больше радости в природе.<br>
О, жизнь, к забвенью не зови:<br>
Поля, деревья, даже солнце<br>
Людьми испачканы в крови! (12)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Реминисцентную образность, так сказать, «явного порядка» в стихах Миронова продолжает текст «На смерть летчика». Здесь довольно распространенная на заре века «техническая», авиационная тематика облегчена в естественные для нее атрибутивные черты икаровского мифа, наложившегося, вероятно, на мотивную лексику Бальмонта («Будем как солнце», в первую очередь) <a href="#3"><SUP>3</SUP></a>:

<dl>
	<dt><dd></dd>Он к солнцу яркому поднялся, как орел,<br>
Он к облакам безудержно тянулся,<br>
Но в небесах ответа не нашел — <br>
И, сын земли, — к земле вернулся!<p>

Но над новой могилой<br>
С новой смелостью и силой<br>
Закружился,<br>
Устремился<br>
К небу новый человек...<br>
К солнцу, к солнцу, не робея,<br>
Сил и жизни не жалея.<br>
Новый взлет — и новый век! (15)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Некоторая текстоцентричность стихотворений из сборника «Слова на палитре» основана, прежде всего, на общей тематике и возникающей потому сходной мотивности и образности. Так обстоит дело с текстами, с одной стороны, условно названными «весенне-пасхальными», с другой, — «рождественско-новогодними». Это не менее 7 стихотворений, что довольно существенно, учитывая небольшой объем всего сборника.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Стихотворение «Вчера» конструирует посредством весенней образности самоощущение лирического героя, задавая полярность от «пышно расцветшей весны» до «весенней тоски», определяемой «весенним зовом». Здесь понятна простая оппозиция зимы и весны, но Миронов осложняет ее коннотациями, возникающими в ряде текстов: возникает «детская» тема, закрепленная мотивом «нерастленных душ». «Тоска» же, сочувствующая герою, возникает из-за непостижения им «какой-то жуткой тайны». Эта символика перейдет в текст «Ночь», где соединится вновь с урбанистической мифологией, напрямую реминисцентной:

<dl>
	<dt><dd></dd>Стремятся ввысь глухие башни<br>
На фоне звездного ковра...<br>
О, город шумный, город страшный,<br>
Какой ты кроткий до утра. (17)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В этом же тексте заявлены образы, сквозные для Миронова: «город, зноем утомленный» (аллюзия на пушкинский «Анчар»), «таинственная листва», «загадочная пора», «задумчивые ночи». Это «таинственное» словоупотребление полностью демифологизируется явным указанием на соотнесенность весны в сознании поэта со временем разрушений и революции (понимаемым им, конечно, негативно). Теперь «праздник мая», который в начале стихотворения мог быть понят и как пасхальный, явственно указывает на «новый» праздник «труда» (стихотворение «Вчера»): 

<dl>
	<dt><dd></dd>Навстречу плыли толпы,<br>
И дробный топот ног<br>
Был странно хаотичен<br>
И не весенне строг. […]<p>

Когда же прокатилась<br>
Народная волна,<br>
Я думал с тихой болью:<br>
Так это все весна??? (14)</dt>
	
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Совсем по-другому построенные остальные «весенние» тексты Миронова, напечатанные рядом, они вновь указывают на значимое для поэта единство. Тут пасхальная символика связана с темой пробуждения, воскресения любви и чувственности, но сами стихотворения оставляют, тем не менее, впечатление облегченной идилличности и легковесности («Воскресные стихи», «В мое келейное оконце», «Мой подоконник залит светом», «Твой смех, и шляпу, и улыбки...», «Сегодня — воскресенье»).
Рождественские и новогодние стихи наполнены пафосом конечности, подведения итогов, пессимизмом:

<dl>
	<dt>Без надежд и без желаний<br>
И без всяких упований<br>
Я встречаю новый год... […]<br>
Потому что я не знаю,<br>
Что с собою он несет.  (31)</dt>
	<dd></dd>
</dl>

&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Михаил Миронов не создал своего лирического мира, но некоторые его стихотворения, безусловно, принадлежат истинной поэзии. Об этом говорит его поэтический сборник, первый и, к сожалению, последний.<p>&nbsp;<p>
<font size=-1>
<strong>Примечания</strong><p>

 <a name="1">1</a>  М. Миронов. Слова на палитре. Рига, 1923. С. 32. В дальнейшем тексты цитируются по этому изданию с указанием в скобках страницы.<p>
 <a name="2">2</a>  Подробнее об образе человека и города в представлениях рижских авторов см.: П. С. Глушаков «Каменная книга» и «город-текст»: рецепция Петербурга в работах Петра Пильского и Николая Бережанского // История Петербурга. № 6 (28). 2005. Санкт-Петербург. С. 60 —– 66.<p>
 <a name="3">3</a>  См.: Л. И. Чурсина. Блок и авиация (по материалам периодики начала ХХ в.) // Александр Блок: исследования и материалы. [Вып. 2] Л., 1991. С. 221 — 228.

</font>

<p>&nbsp;<p>




<p>&nbsp;<p>


<font size=-1>
© Павел Глушаков, 2006 — 2007. <br>
Опубликовано: Baltu un slāvu literārā antropoloģija. Komparativīvistikas institūta almanahs. 6. sējums. Daugavpils. Saule, 2006. 174 — 186 lpp.<br>
Сетевая публикация ©  <a href="http://www.russianresources.lt/projects.html">Русские творческие ресурсы Балтии</a>, 2007 с любезного разрешения автора.
</font>


</td>
  </tr>
</table><br>&nbsp;<p>

<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td ><font  face = "Arial" color="#645D78" size= 2><b><a href="Cvik_0.html">Михаил Цвик (Миронов)</a> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="/archive/mater.html ">Статьи и исследования </a></b></font></td>
    <td ><p align="right"><font  face = "Arial" color="#645D78" size= 2><b><a href="http://baltarchive.fastbb.ru/ ">Обсуждение</a>&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="/archive">Балтийский Архив</a></b></font></p></td>
  </tr>
</table>



<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td bgcolor="#735663" height=2><img src="tochka.gif" border=0 width=645 height=2></td>
  </tr>
</table><br>
<p align=center><font size=-1>&copy; Русские творческие ресурсы Балтии, 2007</font></p>


</body>
</html>�