Александр Дехтерев. Бебка. Рассказ. (Из записной книжки)


Светику П.

Остров Халки. Январь 1921 г.

         Стоит январь. Синее утро напоминает мне Вильну весной - город моего детства, воздух моей родины.
         Библейския рощи ярким изумрудом заткали остров, остров Халки, живописнейший из всех четырех Принцевых островов. Издали доносятся свежие, из глубин жизненных исходящие, детские голоса. Цветет каштан и цветут лучшие сорта роз. Окна всюду раскрыты, и оттуда - несмотря на раннее утро - широким потоком льются мотивы аргентинских и греческих танцев, сквозь грусть веселящих. Крик петухов и перекличка детей, рев осликов и ритмический гул проходящего по азиатскому берегу поезда наполняют прохладный воздух прелестью жизни - еще не растраченной. Константинополь не виден сегодня, он в мареве тумана, курится какой-то таинственной жертвой на алтаре интернационального бога.
         На Халки сегодня особенное движение. Вчера был шторм и - в эти ранние часы - успокоившееся водное плато, переливающееся на солнце цветами радуги, пестрит парусами рыбаков. А солнце забирается вес выше и выше, заливая берега теплым золотом.
         Я выхожу на шумливую улицу, которая посоле тишины и тени глубокаго двора, кажется - в своем звоне, гудении и блеске - неправдоподобной.
         Сегодня я начну свое утро с визита к заболевшему Бебку. Небольшой подъем, кривой тупичок, и я - у цели.
         Открываю дверь в небольшую комнатку. Меня встречает тишина. Я так и знал - родители Бебки уже на работе, в Константинополе. Обычно они уезжают первым шеркетом и возвращаются уже во тьме, при зажженных звездах и фонарях. Очень устают, очень раздражительны и, конечно, Бебку достается тогда на орехи за малейшую шалость.
         В комнате - почти никакой мебели. Две кровати (Бебка спит с матерью), стол, три-четыре стула и большой сундук с плоской крышкой. На сундуке - посуда. Ну, там еще - сбоку: всякия лохани, вен(и)ки, тряпки… И только в окне - как некий праздник среди будней - каскад декоративных роз: алых и белых…
         На кровати, раскинув руки, лежит он, Бебка, двухглазый волчонок мальчишеской стаи, в которой я - старый Акела - неизменный вожак. Я вижу смятую подушку, вижу на ней русую головку, так напоминающую мне зерно еще не созревшаго ореха, вижу пылающия щеки и радостно устремленные на меня глаза.
         - Здравствуй, Бебка!.. Как дела?
         Я сажусь к нему на постель и беру в свои руки его горячия, чуть трепещущия ладони. Теперь он смотрит на меня прямо, серьезно, даже строго. Видимо, чем-то расстроен: быть может вынужденным одиночеством. Но глаза: большие, синие, русские глаза - васильки наших тощих полосок, озерца наших скудных Сенежских просторов…
         И до чего же русский мальчик Бебка! Эта милая форма головки, русой и нежной, эти в меру упругия щеки (которыя так и хочется ущипнуть), безвольныя губы и мягкий подбородок с ямочкой, и эти глаза, и смешныя морщинки у переносья, и горькая улыбка - все привлекательно, все близко, все родное… Ты что же, Бебка, скучаешь один здесь?..
         - Скучно! - со вздохом, едва слышно.
         - А книга есть у тебя?..
         - Нет…
         - А кто же за тобой смотрит, кто тебя кормит?..
         - Знакомая тетя заходит… Знаете, ее зовут "Мое почтение".
         Глаза у Бебки сузились в щелки и потом широко раскрылись - во всю ширину. Мои губы раздвинулись в улыбку. Я знаком с тетей "Мое почтение": это молодящаяся вдовушка, щедро расточающая свое сердце. У нея много поклонников, но столько и нежно опекаемых ею чужих детей (своих Бог не дал из-за какой-то болезни, обнаружившейся еще на первом году замужества).
         - Хочешь, мы с тобой сейчас шашки сделаем, - предлагаю я первое же, мелькнувшее в памяти занятие.
         - Нет… Не хочется…
         - Бебка, какой-то ты странный сегодня… Уж не влюбился ли ты в "Мое почтение"?..
         - Не надо так, - неожиданно остановил меня Бебка и даже погладил мою руку… - Я все думаю… Хотите знать, о чем я думаю?.. Только этот - между нами, хорошо?..
         - Хорошо, милый!.. О чем же ты думаешь?..
         Личико у Бебка чуть оживляется, глаза становятся темнее и глубже - Бебкины глаза.
         - Я ду-ма-ю-ю о том, - тянет он, - и вдруг… закрывает лицо под одеялом. Я отчетливо слышу приглушенное всхлипывание, такое неожиданное, едва слышное, скрытое.
         - О чем же ты, Беба?.. - Я пытаюсь отодвинуть одеяло, но бебины руки не пускают… Все его пальцы, смуглыя от горячаго солнца, обильно залиты слезами.
         Тогда я сажусь ближе к спинке кровати, скрещиваю на груди руки и начинаю терпеливо ждать. Так проходят томительных пять минут. Наконец, одеяло отодвигается и появляется голова, красная от постельного удушья, мокрая от слез. И кончики губ вздрагивают, морщинки в уголках их - книзу.
         - Беба, что с тобой?.. - осторожно спрашиваю я, желая смягчить глупую шутку и расположить к себе мальчугана.
         - Мамочка… уехала…
         Всхлипывания усиливаются. Я храню молчание. Наконец: - Ну что-ж, что уехала?.. Поработает, в магазин и вечером вернется.
         - Нет… мама уехала совсем.
         - Как совсем?.. - Только теперь я начинаю понимать обстановку: - Значит семейной историей пахнет…
         А Бебка продолжает:
         - Знаете, что вчера вечером было? Папа кричал, мамочка плакала… Потом папа схватил ножик и хотел маму ударить. Но я крепко схватил папу за пуку и укусил палец… А мамочка убежала из комнаты. И меня папа по-бил…
         Слезы не дали Бебке продолжить свое повествование. Я с ужасом смотрел на его донельзя разстроенное лицо, и не знал, что сказать, как утешить…
         - Посмотрите, что со мной папа сделал, - успокоившись шепчет Бебка. Он поднимает одеяло и рубашку, и я вижу на его груди синяки и кровоподтеки. Бебка поворачивается и показывает спину.
         - Смотрите!..
         Те же синяки и кровоподтеки.
         - Папа бил меня палкой… Я не плакал, не так, как теперь. Я только кричал: - Не смей трогать!.. Не смей трогать мамочку!.. И еще раз, на зло ему, укусил руку. А теперь мамочка уехала на-совсем, а папа сказал ей: "чорт с тобой! Еще вернешься…" Но я уж знаю, что мамочка не вернется… Она даже не ночевала дома. Она только на минуточку забежала ко мне… Сегодня утром приходила "Мое почтение" и тоже сказала, что мама не вернется… Она плакала и обещала навещать меня каждый день.
         - Отчего же папа так разсердился?.. - спросил я машинально.
         - Ну, знаете, - прошептал доверительно Бебка, - только это между нами- мама часто бывала в обществе Эраста Петровича. Между ними духовное общение… Так мамочка говорила папе, когда он сердился. Но это же неправда, будто мама разлюбила папу. Это все здесь врет, и "Мое почтение" тоже врет… А папа только думает, что взаправду мамочка его не любит. Уж я то знаю, что этого не было… Только это между нами, пожалуйста, - протянул Бебка, взял мою руку и пожал ее. - Знаете, - оживился малыш, - поедемте в Константинополь, к маме… Да?…
         Я решительно отказываюсь понимать Бебку. Но эти кровоподтеки… Ведь еще позавчера только был я в гостях у них, и как будто все обстояло благополучно. Был и Эраст Петрович в своем "параде": в синем морском кителе. Ели пиламиду и вместо водки пили из стаканчиков бенедиктин. Мне еще казалось: как весело живут в этом доме… Как же я ошибся, Господи!.. Как не прочно все на этой бренной зарубежной земле!
         Да, да!.. Все бренно и все чуждо!
         В окно синеет небо: но оно не наше, хотя и похоже на наше… От него веет безучастием.
         На окнах - декоративныя розы: но оне - как запекшаяся пролитая кровь… А привыкли к более нежным тонам.
         И вот только на постели с'ежился родной комочек - милое сплетенье нехитраго ума, горячаго сердца и высокаго (о, до чего же высокаго) духа.

Александр Дехтерев

Настоящий разсказ был доставлен на Литературный Конкурс, организованный Союзом Писателей и Журналистов в Польше. Жюри Конкурса признало разсказ "Бебка" одним из лучших, среди всех присланных.
Ред.

 

Молва. 1932. № 20, 29 апреля.

 
Ольга Минайлова, 2003.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2003.


 

Александр Дехтерев

Проза     Балтийский Архив      Обсуждение


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000

Литеросфера