Мстислав Добужинский. Тайны


Поэма о принцессе

                               S. G.
							    
На земле жила принцесса, 
Никого не боялась она. 
Маленькой девочки облик, - 
Сердце же тверже кремня. 
В замке своем принцесса  
Жила, не зная гроз. 
Розы в саду любила 
И пела, рисуя гротеск. 
Арфа порой звенела 
Под пальцами маленьких рук; 
Эти же пальцы лечили 
Окрестный страждущий люд. 
Старый дюк и дюшесса 
Обожали созданье свое. 
Братья служили принцессе, 
Как королеве пажи 
И бегали с ней как дети, 
И были друзьями с ней. 
Всех пленила принцесса 
В замке живя своем. 
Словно арабов к Каабе 
Тянуло туда людей. 
Там пребывало не мало 
Юношей, полных надежд, 
Рыцарей великолепных 
И славных заморских гостей. 
Все преклоняли колена, 
Руку и сердце прося, 
Всех их сердца опалили 
Огни ее черных глаз. 
Глаза и ласково и нежно 
И в гневе умели сверкать, 
Бывало - сияли слезами, 
Бывало - искрились смеясь. 
А в смехе своем принцесса 
Была прелестней всего! 
Она умела ужалить 
(Глаза эти ведали все), 
Умела словом забавным 
Все уничтожить в прах. 
И даже смеялась обидно 
Над тем, кто самой ей был мил. 
И сильная крепкая ручка 
Никому не была отдана.

2 ав[густа 1]920 

Рукописный отдел Литовской национальной библиотеки 
им. М. Мажвидаса (РО ЛНБ), ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2186. 

* S. G. - княжна София Андреевна Гагарина.


Птицы
                               S. G. 
							   
Сердце у принцессы - клетка золотая, 
В нем томятся, бьются, вырваться хотят 
Стаи окрыленных, точно птиц чудесных, 
В клетке той плененных желаний и надежд. 

Крыльями своими бьются эти стаи, 
Бьются в стены сердца беднаго ея, 
И никто не знает, почему так сердце 
Бьется неспокойно в принцессиной груди. 

Милая принцесса, бедная принцесса, 
Кто тебе поможет к сердцу ключ найти,
Чтобы стай крылатых трепетныя крылья 
Заблистали в вольном полете из тюрьмы. 

Мир ведь так огромен, мир ведь так прекрасен, 
А души бессмертной - безпределен мир, 
И куда направят путь твои желанья - 
Будет свет повсюду: с тобою Бог - любовь. 

У твоих желаний чище снега крылья, 
У твоих надежд - светлее серебра, 
В море же безбрежном Мировой Любови 
Много островов есть, где птицам отдохнуть. 

Путь ведь безконечен, милая принцесса, 
Все томленья наши примет Бог один, 
Утолить томленья на земной дороге 
Можно лишь на время обманом сладких снов. 

О любовь земная, краткий сон прекрасный, 
В нем лишь отзвук дальний лучшей красоты, 
Сколько сил нежданных этот сон приносит, 
Сколько сил у сердца напрасно губит он! 

Если ж силы много, если сна не надо, 
Если путь далекий не страшит тебя, 
Знай: один есть остров в море безконечном 
Там миражей сладких и снов безумных нет. 

Здесь твоим желаньям, светлым и безгрешным 
На пути далеком в неизвестный мир 
Уготован тихий безмятежный отдых, 
Где родник струится в тени средь твердых скал. 

Чистых и кристальных струй коснитесь смело, 
Трепетныя крылья белоснежных птиц, 
Из омоет нежно этот ключ студеный, 
Чище и прозрачней, чем слезы, тот родник. 

И в тени прохладной стойкаго утеса 
Перелетной стае будет отдых дан. 
Дружески укроет тихая пещера 
Тучу белоснежных птиц сердца твоего. 

Петербург, 2 сент[ября 1]920 - 2 авг[уста 19]21.

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2195. 
* S. G. - княжна София Андреевна Гагарина. 


Забвенье
(Глаза)

                                 S. G. 
Отчего у нея так печален взгляд, 
Что таится на дне этих глаз? 
Отчего тихий свод этих темных очей 
Точно церкви лампады лучи? 

Отчего у нея печаль на устах, 
Отчего так бледны они, 
И о чем тихо шепчут они перед сном 
Имя чье поминают в ночи? 

Знает сердце мое, отчего та печаль 
И о ком, но об этом - молчу, 
Тайну эту всегда я в душе сохраню, 
Будь спокоен, не бойся, мой друг. 

Но и в тьме безпросветной ненастных ночей 
Звезды блещут порой среди туч, 
Так и в этих прекрасных и гордых глазах 
Вдруг засветится искры огней. 

И в глаза, как алмазы в оправе ресниц, 
В смехе тихом заблещут тогда 
И с улыбкою свежей на печальных устах 
Снова девочкой станет она. 

Много бурь позади и туманов вдали 
На путях нашей жизни легло, 
Но просветы дает милосердный Господь 
Всем живущим в юдоли мирской. 

Пусть же в этих лучах, что дарует нам жизнь, 
Смех твой будет беспечен и юн, 
И глаза пусть сияют над тенью ресниц 
В сладком даре забвенья всего. 

Сентябрь - октябрь 
Петербург Холомки 
1920 
сентябрь 


Письмо
                              S. G. 
Август был, и тихий день был, тихий серый теплый день. 
По березовой аллее я несла душистый сноп, 
Сноп обрызганных росою роз тяжелых я несла. 
Быстро шла я меж березок в серый день, спеша домой - 
В дом вернуться торопилась: там заждались все меня. 
И, вдыхая роз душистых сладкий, душный аромат, 
Думала, идя, о милом друге сердца моего. 
Шла и думала-гадала: вдруг письмо его найду, 
Милое письмо от друга в этот августовский день! 
И решила: не открою ни за что при всех письмо, 
Розами его закрою, что несу у сердца я. 
Чудо сбылось: я вбежала - есть письмо, вот, вот оно! 
И не тронув, на него я положила груду роз, 
На груди моей лежавших, роз обрызганных росой. 
Ах, как весело мне было, и никто, никто не знал, 
Почему я так смеялась в этот тихий серый день… 
Не спешила я остаться с тем письмом наедине: 
Медлить сладко сердцу было, знала - радость впереди. 
И когда утихло в доме, вечер синий наступил, 
Подошла я к розам милым и раскрыла их скорей. 
В душном запахе бутонов и опавших лепестков 
Я письмо поцеловала все в росе от сонных роз. 
Точно плакали те розы, тайну ведая мою, 
Тайну сердца, что так билось, когда шла я меж берез. 

25 окт. [1]920 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2184, л. 1 об. 

[варианты]


Клад

В душе есть темницы и светлыя залы. 
В тиши нерушимой, в глубинах души 
Один есть покой, никому неоткрытый - 
В нем долгие годы мой клад берегу. 

Те светлыя залы все залиты солнцем, 
Весь мир, отражаясь, блестит в зеркалах. 
В покое же тайном, где сумрак холодный, 
Сияньем спокойным мой теплится клад. 

Как в сказках Кащей вечно чахнет над златом, - 
Над кладом моим - я  безсонный страж. 
Он ящик Пандоры, он полон безмолвных 
Мечтаний, что слаще и сказочней слов. 

Рок неизбежный: безумствам фантазий 
Погибнуть в соблазнах земных суждено 
И если открою мой ящик Пандоры - 
Сгорит весь замок моей души. 

Знаю: в земных утолениях плоти, 
В радостях сладких любви - лишь обман: 
Ядом дурмана отравится сердце 
Жизни колеса раздавят мечту. 

И бедное сердце, что тянется к кладу 
На дне тайника укрытому мной 
Огнем ненасытным рвется, но тщетно 
Разрушить темницы железный замок. 

Но ящик сокровищ замком заколочен, 
Льдами окованный клад нерушим, 
В покое холодном сиянием чистым 
Светит заветный мне клад как маяк. 

И я как Кащей мой клад сокровенный 
Храню от себя и от глаз чужих: 
Мечты палачем не буду напрасно 
И сердца железный обруч кую. 

1920 
19 ноябр[я]. Москва. 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2196, л. 1. 
[вариант]



Часы

Тикают часы мои, торопятся куда-то 
Вечер снова, скоро ночь, а они все бьют и бьют, 
Десять раз вот пробили, настаивая будто 
Чтобы шля я, шла куда-то, безпрерывно чтобы шла… 
И иду, иду, иду я, точно подгоняемая 
Шопотом часов моих: "Иди, иди, иди… 
Остановки нет в пути, устала я душою 
От всего устала я, что вижу на пути 
Долог ли еще мой путь и где конец дороги 
Спать хочу, уснуть бы так чтоб сон мой был без снов 
Тикают часы мои, их вертятся колеса, 
Мысли, как колеса быстро вертятся во мне 
Как остановить мне их, зачем бежите, мысли? 
Где найти мне сил их вечный бег остановить?..

Так мне говорила ты, измученная жизнью, 
Вечер был осенний, тихий вечер был тогда, 
Тикали часы твои так мирно и спокойно, 
И слушая их тиканье, я понял их слова: 
Нет, о друг усталый мой, не то они стучали 
Нет, они не шепчут злобные слова "иди, иди" 
Тише, слушайте: в их голосе спокойном 
Разве ты не слышишь тихих слов: "люби, люби"… 

3 ч. ночи 23 окт[ября]. [1]920 
Холомки. 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2192, л. 12 об. 
[варианты]



Ундине
                              S. G. 

Средь пустыни безпредельной 
На пути моем безцельном 
Я колодец чудом встретил
И без сил приник к нему

(И когда палимый жаждой 
Я на камни пал ограды, 
Был спасительной прохладой 
К жизни снова возвращен) 

Но припав к колодца краю 
Я могу лобзать лишь камни 
Ведь устам воды хрустальной 
Не коснуться никогда. 

(Там внизу, в колодца недрах 
В глубине спокойно дремлет
И зеркальным кругом блещет 
Гладь стеклянная воды. 

Камни хладные бассейна, 
Кладка бережная предков 
Берегут оправой крепкой 
Драгоценный тихий ключ)

Глубоко почили воды 
Недоступные как звезды 
Что дрожат на дне колодца, 
Отражаясь в роднике.

И когда в тоске глядел я 
В родника двойную бездну 
Мне оттуда тихой песни 
Утешенье донеслось 

(Я поверил сказке древней 
Голос слушая нездешний 
И чудесное виденье 
Мне мелькнуло в блеске струй) 

И прозрел я: там в пучине 
Где покой невозмутимый 
Там в своем подводном мире 
Ты Ундиною живешь 

О как долго песен этих 
Жаждал я узнать напевы 
И от века лик царевны 
Я носил в своей душе. 

(Знаю нежная царевна: 
Нет прекраснее тех песен 
И оставив путь безумный, 
У колодца я - навек).

И внимая сказкам сладким, 
Внемля звукам песни дальней, 
Для Ундины я сплетаю 
Из земных цветков венки; 

Бедный дар мой опускаю 
Я в колодца сумрак тайный, 
И не знаю разгадать ли 
Ей цветов моих язык? 

(Но порой под песен звуки 
Сердцу станет слишком грустно 
Отдаюсь тогда в безумьи 
Бреду дерзостной мечты. 

(Брежу: может быть дождусь я 
И свершится тайно чудо:
Вдруг подымутся те струи 
И коснутся уст моих... 

Той водою причастившись 
Стану подданным Ундины 
И на дне колодца тихом 
Будет родина моя...) 

О, прости мой бред, царевна - 
Он пустынею навеян 
Ведь кругом миражи реют 
И смущают сердце мне. 

Надо сердцу помнить вечно: 
Ты звезды небесной дальше… 
И навеки в безнадежность 
Погружаю сердце я. 

Но душе моей крылатой 
Безнадежности не страшно 
И над пропастью безкрайней 
Я воздвигну храм тебе 

В боли сладкой отреченья, 
В муках тайнаго горенья 
Я свое очищу сердце 
Недостойное тебя. 

Я построю храм мой тайный 
Выше всех моих созданий 
<Над могилою желаний> 
<И хочу чтоб каждый камень> 
И у храма каждый камень, 
<Пел молитвы за тебя> 
Знай то, - молит за тебя.

И пускай их не услышит 
Никогда моя Ундина 
Но быть может те молитвы 
Оградят ее от зла 

(Верю я, что не напрасно 
<Верю, верю, не напрасно> 
Этот храм в душе слагаю: 
В своем тихом обожаньи 
Богу жертву приношу). 

И я знаю: никогда мне, 
Никогда не знать мне счастья 
Отреченья муки сладкой, 
Если б не было тебя.

Май 1921. Москва, Петербург, 
Холомки.

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2189, 14 - 18. 


Встреча

Почему была та встреча? 
Для чего воскрес тот образ? 
И зачем мой грех забытый 
Снова душу ранит мне? 

Было так: один стоял я 
В театральном корридоре - 
Шумный был антракт в театре, 
Переполненном толпой. 

Вдруг нежданно тенью быстрой 
Промелькнула незнакомка 
И в глаза мои вонзила 
Взгляд на миг блеснувших глаз. 

Кто была она? - Не знаю 
Пусть останется загадкой 
Но за все что взгляд напомнил 
Я ее благодарю… 

Этот взгляд коснулся сердца 
Точно лезвие стальное 
И запела раны старой 
Дорогая в сердце боль. 

И что в сердце, как в могиле 
Спало тихим сном безмолвно 
Вновь воскресло, снова манит 
И опять со мной она. 

Вот опять глядят из мрака 
На меня глаза - агаты, 
Что когда-то взглядом странным 
Сердце ранили мое. 

И я вспомнил все, что было 
В промелькнувшие те годы… 
Ах, в Париже встречу эту, 
Завтрак в маленьком кафе. 

А потом - в деревне лето, 
Ночи лунныя, конечно, 
И томленья искушений 
В петербургскую зиму. 

И Москву, где все свершилось… 
Нашу студию на башне, 
Безконечных крыш и дымов 
Утром зимнюю красу… 

Все напомнил незнакомки 
Беглый взгляд очей горящих - 
Страсть ту темную, напрасной 
Лжи отраву, сладость слез. 

Незнакомки след угаснул 
И прошел как сон тот вечер, 
Вечер встречи мимолетной… 
Я - один с мечтой моей. 

Сердца тайны кто постигнет? 
Совпадений круг - кто знает? 
Ведь судьбы узоров странных 
Не предвидеть никому. 

сент[ябрь] 1934 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2190, л. 11 - 12. 
[варианты]



 * * * 

Я знаю что я жил уже когда-то раньше 
Давным давно я жил на этой же земле 
И был я рыцарем и обожал я Даму 
И ей, неведомый, молился в тишине 

Или быть может музыкантом был я также 
И <…> я творил из звуков храм, 
Как трувер странствовал с виолой или с арфой 
И в песнях тихих о несбыточном рыдал 

Иль может быть я был монах и схимник 
Не принял мира я пленительный обман 
Но видел радужныя крылья серафимов 
И келию свою я ими расписал 

И вот когда опять пришел я в мир страданий 
В душе остался след былого бытия 
И под таинственными сводами сознанья 
Хранятся отсветы угаснувшего сна 

Я помню: первый раз когда меня коснулось 
Дыханье сладкое и горькое любви 
И был я мальчиком тогда, во мне проснулся 
Какой-то голос мне сказавший: "откажись" 

Откуда голос был? Откуда вдруг я понял 
Что жертва слаще, чем все прелести греха 
И почему иной награды не хотел я 
Как заслужить у ней название пажа? 

Но после, юношей, когда через туманы 
Я шел на ощупь и знал куда идти 
<Я шел на ощупь в слепоте греха> 
Меня обманывали призраки той Дамы 
Черты забытыя которой я искал. 

И я узнал в пути соблазны и паденья 
И обнимал не ту о ком всегда мечтал 
И расточал напрасно те моленья 
Которых отзвуки мне помнились всегда. 

Но спутник встретился: рукой его хранимый 
Маняших пропастей коварства я не знал 
И я припомнил крылья серафимов 
Со сводов кельи осенявших меня. 

И год за годом шел. Над полосой туманов 
К вершинам снеговым теперь лежит мой путь. 
Но музыки давно забытой упованье 
И лик единственный всегда в душе храню. 

Я верую: за гребнем высей хладных 
Которых, знаю я, достичь не суждено,
Лежит знакомый мир где может быть когда-то 
Я буду жить опять и я найду Ее. 

31 мая [1]921 
Холомки. 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2189, 26 - 28. 


Ручей два дерева разделит

Наши бабушки и деды 
Рисовали две сосны, 
Меж которыми струился 
Разделявший их ручей 
И в альбомах пожелтевших 
Забавляют нас стихи 
О сердцах, стрелой проженных, 
Разлучаемых навек. 

Почему теперь улыбка 
Аллегорий старых лет 
Нам чужда и не утешит 
Наших горестных сердец? 
И зачем снедает гордость 
<В нашей горести есть гордость> 
И молчать велит она 
Если сердцу в этом мире 
С сердцем слиться не дано

И молчание вуалем, 
Черным крепом сердца боль 
Заглушать - всегда печальный 
Почему-то мой удел. 
(Сердце бедное, зачем ты 
столько ведало тревог 
И зачем напрасно ядом 
Отравился твой огонь?) 

Почему, в окошко глядя, 
Где я вижу на холме 
Одинокую березу 
И чернеющую ель, - 
С болью сладкой вспоминаю 
Пожелтевшую тетрадь 
И хотел бы, но не смею 
Старый символ воскрешать. 

Пусть смешной и старомодный 
Был бы этот мадригал,
Разве смех - не был бы сердцу 
Тот же траурный вуаль? 

6 августа 1921 
2 ч. дн. Холомки. 
24. VII. [1]931 Ковно. 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2189, 42 - 44. 


Балкон

Не в романе это было, 
Не во сне я видел это, - 
На яву все это было 
На балконе в полдень летом 

Было это так недавно, 
Но как сон теперь я помню - 
Как в луче полудня ярком 
Вышла ты из-за колонны. 

Вся пронизанная светом 
Точно Вера из "Где тонко 
Там и рвется" с розой бледной 
Ты стояла на балконе… 

Мы об этом говорили 
И смеялись. Как нарочно, 
Как в тургеневском романе, 
Небо все в барашках белых 
За колоннами сияло 
А вдали лежали пашни 
И Шелонь в лучах играла 
И высокие колонны 
Были очень театральны 

Только грустны за рекою 
Там где вырублена роща, 
Сиротливые деревья, 
Пней березовых кладбище 
И осколки штукатурки 
Под ногами на балконе 
Что в разсеянности милой 
Ты раскидывала стэком 
Говорили о погибших 
Днях недавнего былого 
Безнадежно невозвратных 
Как и счастие мое. 

Утром 13 авг[уста] 1921. 
(вчера это было на балконе 
в Холомках) 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2189, 55 - 56. 


Белая ночь

Я ходил по Петербургу ночью, 
Белой ночью, вдоль пустых каналов, 
И холодные сжимал перила 
Над водою черной наклоняясь 

В темном зеркале канала спали 
Опрокинувшихся зданий стены 
И в воде мерцали стекла окон, 
Что в заре вверху дома горели. 

Не у этих ли решетки видел 
Достоевский Настеньку когда-то 
Как она глядела безнадежно 
В ту же воду сонную канала. 

И в ту ночь заря с печалью тихой 
Отражалась в окнах, как сегодня 
А в зеленом небе золотился 
Тот же самый шпиль Адмиралтейства. 

В тишине шаги звучали эхом, 
Когда шел я гулким переулком, 
Где во мгле домов пустуют стены 
За глухою линией заборов. 

И все так же эхо повторяет 
Одинокий шаг осиротелых 
Тех, кто Настеньку свою утратил 
Белой ночью, средь пустынных улиц. 

Июль - декабрь 1922. 
Петербург 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2198. 
[варианты]



Любовь

                    Для сердца прошедшее - вечно 
                                      (Жуковский) 
						 
Между сердцами, что бились так близко,
Дали и тени теперь легли, 
Сердце одно стонет в чужбине, 
Ноет другое в родном углу. 

Жернов могучий мельницы жизни 
В прах искрошит мое бытие, 
Хронос суровый сроки поставит, - 
В Космоса бездне изчезнет прах. 

Но неизбежные сроки и бездны 
Вечной душе не могут грозить: 
Неугасимо в сердце сияет 
Чуждый пространству и времени мир. 

В мире том светлом все дальнее - близко, 
Прошлое - ярче яснаго дня, 
Все что было в сердце нетленно: 
Воспоминанья прочней чем гранит. 

Миг за мигом катится в вечность, 
Скалами воспоминанья стоят, 
В скалах блестят драгоценные камни - 
Мигов счастливых безценный клад. 

Есть ли разлука когда нераздельно 
Кладом своим владеет душа. 
Сердцу не страшны ни годы ни дали: 
Прошлаго дар с ним навсегда. 

21 - 24 1920 
Петербург. 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2192, л. 34. 
[варианты]


Утро

Рано. Тихо. Сумрак. Все спит. 
Утренний серый туман за окном, 
Медлит погаснуть лампадка в углу. 
Скоро умрет огонек. 

Тени ночныя спят по углам, 
Замер протяжный фабричный гудок, 
Снова молчанье. Спит все кругом, 
Тикают тихо часы. 

Скоро наступит будничный день, 
Серая цепкая сеть мелочей, 
Глупых забот житейская муть, 
Как паутина в пыли.

О, как спокойно дыханье твое - 
Где ты во сне, в каких глубинах? 
Спи, не спеши кончить утренних снов, 
Ангел хранитель с тобой в этот час. 
Спи!.. 

Спи, подожди расставаться со сном. 
В утренней мирной тиши 
Тикают тихо часы и в углу 
Умирает лампадки огонь. 

Петербург 
29 дек[абря] 1903 - 3 ноябр[я] 1920 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2192, л. 15. 


Окно

Ночь глухая, носится ветер, 
Гололедицей скованы камни мостовой,
Из улицы в улицу ветром гонимый, 
По льду камней бегу во тьме. 

Тухнут огни фонарей от ветра, 
Один на углу дребезжит стеклом, 
В порывах ветра приседает пламя, 
Разгораясь светит напротив в окно. 

В свете неверном лучей фонарных 
На бархате красном за тусклым стеклом 
Два манекена: кавалер и дама 
В окне парикмахера недвижно стоят. 

Кавалер с эспаньолкой в парике курчавом 
Дама с красным ртом на мертвым лице, 
Румяныя лица с белыми лбами 
Стеклянным взором глядят в пустоту. 

Ветер проносится, тени качает, 
Шевелятся тени на лицах восковых, 
Взгляд неподвижный кавалера и дамы 
В миганьи фонаря кажется живым. 

Пламя угасло в натиске ветра 
Дрожать продолжает стекло фонаря, 
В окне мерцает глаз кавалера, 
Дамы восковое белеет лицо. 

Ветер холодный во тьме злобно дует, 
Гонит упорно прочь от окна, 
Точно не хочет, чтоб взгляд нескромный 
Тайны ночной коснуться дерзнул. 

(13 ноября 1904) - 8 ноября 1920. 
Петербург 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2185, л. 1. 


Петербург

Черный горбатый каменный мост 
Навис над водою темной канала. 
Серые люди один за другим 
Идут вереницей по скользкому мосту 
Точно слепые толкутся во тьме, 
Сменяя друг друга, слова оброняют, 
Тень за тенью мимо меня 
В тумане ночном пропадают безследно 
Бредом безумным шум городской 
Висит над водою канала безмолвной: 
Топот копыт ломовых лошадей, 
По талому снегу - визг полозьев, 
Стук и шарканье ног на мосту, 
Обрывки неясные фраз прохожих… 
Вниз гляжу в глубокий канал. 
Холодныя мертвыя воды - во мраке, 
Камни гранитные стен берегов 
Уходят в глубь водяную как в бездну. 
Темень кругом, лишь вдали зажглась 
Фонарей золотых одинокая нитка. 
В далях канала огни фонарей 
Бахромы остриев отразились четко. 
Неба не вижу. Есть ли оно? 
Надвинулась тьма и в душе нет просвета 
Надо идти, а куда - все равно. 
[Площадь. Стоят полукругом дома 
С зубчатыми трубами высятся крыши 
Щурятся редкия окна домов, 
Безликих людей чернеют тени. 
Сходятся вместе, расходятся вновь, 
Ругаясь площадно на площади темной, 
Рвут друг у друга смрадную рвань.

*

Пустует площадь, в угол забились 
Жмутся к забору живою стеной, 
Стоят друг за другом, молчат в ожидании - 
Ждут отворят ворота когда.

*
Стоят неподвижно, вплотную слившись 
Будто в серый коленчатый червь. 
Стоят терпеливо, согнувшись, в отрепьях
Молча глядят на меня. 

Петербург 
9 февр[аля] 1904. 9 окт[ября] 1905. - 3 - 5 ноябр[я] 1920.
1 янв[аря] 1921. 

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2192, л. 25. 


Петербург

                   "Не оживет, аще не умрет" 
                               (Св. Писание) 

Мой Петербург, израненный и нищий 
И в рубище своем стоит как был: 
С загадкой прежней, в каменном величьи 
Неколебим суровый исполин. 

Растет трава на мостовых пустынных, 
Оград чугунных заржавел узор, 
Осели плиты набережной пышной 
И дали трещины столбы колонн дворцов. 

Фабричных труб не веют флаги дыма 
На мостовых не слышен звук копыт 
И вывески закрытых магазинов 
Забытыя с иронией висят. 

Но белой ночью тихий свет безлунный 
Как прежде в окнах светится в тоске 
И на Неве серебряныя струи 
В сияньи месяца все ж те, что Пушкин зрел. 

И в зимнем саване Исакий величавый 
На солнце искрится, сияют купола 
И вечером над мертвыми домами 
Горит Адмиралтейская игла. 

Пускай мальчишки с лестницы Сената, 
Покрытой льдом, катаются зимой 
Весною же на собственных салазках 
Скользят со скал Великаго Петра; 

Пусть на ноге качаются огромной 
Змею поправшаго пятой коня - 
Нет нужды в том. Дух чопорности строгой 
Царившей на брегах Невы, угас, 

Иль временно уснул, но белые колонны 
Сената грознаго и Медный Всадник сам 
Стоят незыблемо в своей красе холодной 
И игры дерзкие не оскорбят их сна. 

Пусть сбиты литеры на глыбе Фальконета 
И чрево бронзовое лошади Петра 
Изрезал нож фамильями пигмеев 
И начертал заборныя слова - 

Пусть будет так. Грядущим поколеньям 
Царапины и шрамы дней сих злых 
Расскажут многое, как iероглиф на сфинксах, 
Как летопись красноречивей слов. 

Пусть умер быт, пусть умирает город 
Пускай трава растет на площадях 
Мой Петербург пустынный в ранах гордый 
И не воскреснет, если не умрет. 

28 дек[абря 1]920

РО ЛНБ, ф. 30, оп. 1, ед. хр. 2192, л. 36 - 37. 
[варианты]



Подготовка текста © Павел Лавринец, 2000.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2000.


Мстислав Добужинский    Русские Ресурсы    Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000
plavrinec@russianresources.lt