Елена Дубельт-Зеланд.     Литовския письма

Е. Зеланд-Дубельт. Литовские письма. Вильна, 1901. Титульная страница
Письмо третье

         Маленький панок представляет собой довольно своеобразный тип, подобнаго которому у нас, русских, нет. Знающие наших однодворцев не могут составить по ним вернаго представления о здешней мелкой шляхте.
         В праздничный, базарный день, в уездном городе или местечке, безпрестанно попадаются личности в неуклюже-сидящих дешевых сюртуках или в венгерках, из домашняго сераго сукна, в сапогах до колен. На первый взгляд эти люди ничем не отличаются от обыкновенных мастеровых или зажиточных крестьян. Но, всмотревшись, тот час, заметишь, что черты лица у них тоньше, изящнее, движенья развязней, а в глазах нет выраженья робости, приниженности, отличающаго вообще здешний народ. При встрече-же с чиновником или офицером они не поспешат уступить дорогу, но пройдут с равнодушным, часто враждебным видом, при чем их загорелыя мозолистыя руки не потянутся торопливо к фуражке, как бывает с каждым крестьянином. Никогда также не услышишь, чтобы они говорили «по хлопски» и даже к русским властям стараются обращаться непременно по-польски. Это и есть мелкие шляхтичи, потомки обедневших родов, а чаще таких-же бедняков, как они сами, составлявших некогда дворовую челядь магнатов, награждавших за службу куском земли.
         Точно так-же, как наши однодворцы, большинство панков, по своему образу жизни и невежеству, не отличаются от крестьян. Но однодворец, забыв о своем дворянстве, совершенно сливался с народом. Шляхтич-же, принужденный ходить за сохой, едва грамотный, твердо помнит, однако, о своем происхождении и кичится им. Какой-нибудь маленький панок, подобострастно целуя в плечо или даже в руку богатаго помещика, тем не менее считает себя в душе ровней ему; а дружески потягивая в корчме водку с крестьянином, все-таки смотрит на него свысока, презрительно величая за глаза «быдлом». Ведь не даром предков этого панка магнаты секли не иначе, как на ковре, из уважения к шляхетскому достоинству...
         Каким унижениям, обидам подвергалась бывало мелкая шляхта от деспотичных самодуров магнатов, панок вообще не помнит, чаще даже не знает. Зато голова его битком набита увлекательными рассказами, разукрашенными всеми красками фантазии, о былых временах, когда, по словам стариков, каждому шляхтичу жилось весело, привольно, и счастливый, независимый, знать он не хотел никаких властей, законов. Подобные разсказы кружат только голову панку, раздражают его. И чем жизнь тяжелее, и нужда сильней, тем чаще вздыхает он об этих прежних блаженных временах, с тем большим озлоблением относится к существующему порядку вещей.
         А жизнь для большинства мелкой шляхты, надо правду сказать, далеко не легка. Благодаря разделам, без того некрупные земельные участки все мельчают. Жизнь становится с каждым годом дороже, борьба за существование труднее. Между тем, шляхтич унаследовал с кровью предков некоторыя потребности и привычки, совершенно неизвестныя его соседям-крестьянам. В доме маленькаго панка должны быть диван, круглый стол, на окнах висеть кисейныя занавеси. Его жена, дочери, бегая целую неделю невозможными замарашками, часто даже зимой босиком, — в праздник, отправляясь в костел, в гости, неизбежно вырядятся в шерстяное, по модному сшитое, платье, корсет, наденут ботинки на пуговках, шляпку, перчатки. Сынки-же, за исключением самых бедных, брезгуя венгеркой из домашняго сукна, щеголяют по воскресеньям в сюртуках, манишках, атласных галстухах. И все эти шляпки, зонтики, манишки, галстухи являются для мелкой шляхты гораздо большей необходимостью, чем цельная сорочка на плечах, иной раз чуть-ли не единственная, и поглощают много денег. Когда-же этих денег нет и нельзя щегольнуть как-бы хотелось, в семье идут неприятности, сцены, каждый ропщет, чувствуя себя несчастным, глубоко униженным, невозможностью показаться в люди, как подобает шляхтянке, молодому шляхтичу.
         Затем, маленький панок в высшей степени честолюбив. Его заветная мечта сделать своих сыновей ксендзами, офицерами, а дочерей выдать замуж за помещика или чиновника. Чтоб дать мальчикам необходимое образование, девочкам-же некоторый лоск, панок готов на всевозможныя лишения и жертвы, но, живя в деревенской глуши, редко имеет возможность удовлетворить свое заветное желание. Мало того, случается, он даже не в состоянии обучить детей хотя-бы русской грамоте, так как, будучи шляхтичем, не имеет права пользоваться безплатно сельской школой, а платить — не хватает средств.
         А когда-то, — панок отлично это знает, — магнаты не только содержали бедную шляхту, но также воспитывали, учили на свой счет сыновей шляхтичей, выдавали дочерей их замуж. Теперь-же подобнаго рода отношения не существуют, немыслимы даже, так что маленький панок чувствует себя совершенно одиноким, вполне предоставленным лишь собственным силам, к чему мелкая шляхта, до сих пор не привыкла. И вот, озлобленный, недовольный живет панок в своем тесном, замкнутом мирке, приходя в сообщение исключительно с такими-же невежественными, неразвитыми шляхтичами, как он сам, так-же враждебно настроенными против России и русских.
         Вообще, мелкая шляхта, находясь вследствие своей неразвитости и религиозной нетерпимости, всосанной с молоком матери, под безграничным влиянием ксендзов, пропитанная притом спесью, тщеславием, отличается таким фанатизмом, такой заядлостью, каких почти не встретишь в среде польской интеллигенции и редко найдешь между крестьянами-католиками. Каждое, вполне даже законное требование со стороны русской власти кажется маленькому панку притеснением, несправедливостью и раздражает его. Сколько-же озлобления должны вызывать в мелкой шляхте действительная несправедливость, вымогательство со стороны всемогущих урядников, письмоводителей становых или самих становых?! Надо только видеть, какой ненавистью вспыхивает лицо панка при грубом окрике, тыканьи нашего чиновничества, привыкшаго к безцеремонному обращению с простым народом.
         Именно мелкая шляхта представляет собой в Северо-Западном крае самый горючий, самый ненадежный элемент, тем более, что маленькие панки, рискуя в случае каких либо волнений или переворотов гораздо меньшим, чем богатые помещики, могут при этом много выиграть. По странному, однако, заблуждению, администрация обращала на мелкую шляхту всего меньше внимания. В то время, как за польской интеллигенцией все тридцать лет недоверчиво следили, а для благосостояния и образования крестьянства довольно много делалось и делается, лишь маленький панок остался забытым, без надлежащих забот и внимания к себе.
         Но фанатическая, невежественная и крайне враждебная России толпа мелкой шляхты по своему значению совершенно стушевывается перед внушительной громадой здешняго крестьянства, составляющаго известную силу. В последнее возстание, польское дворянство убедилось на горьком опыте, что народ далеко не такое «быдло», каким представляли его себе паны. Вековыя страдания не могли не вызвать в крестьянах озлобления против панов и благодарности русскому правительству, освободившему народ от самаго тяжелаго рабства. Помимо решительных мер Муравьева, прекращению мятежа много способствовало также враждебное отношение народа к польской пропаганде, его тайное и явное содействие русским властям. С своей стороны, администрация края выказывала всего более забот по отношению к благосостоянию, а также образованию народа. Это направление сохранилось далее в периоды нерешительности, вялости, замечавшиеся в здешних высших сферах, особенно-же проявляется за последние годы.
         На школы обращено пристальное внимание: у нас их больше, чем в других губерниях России, при чем преподавание ведется недурно. К различным нуждам народа относятся также довольно внимательно.
         При недоразумениях, безпрестанно возникающих между крестьянами и помещиками их за сервитуты, выказываются со стороны властей известное безпристрастие и много такта. Благодаря тактичности высших представителей власти, терпеливому воздействию исключительно словом, благополучно оканчиваются случаи волненья целых деревень, упорно отказывающихся подчиниться приговорам сената 1). Убеждения, меры кротости оказываются безплодными, когда лишь затронуты интересы костела, католическаго духовенства, и, фанатично настроенная, разожженная ксендзами толпа воображает, будто стоит за неприкосновенность своей веры. Что-же касается эксплуотации народа евреями, эксплуатация эта, благодаря хитрости, лукавству крестьянина, далеко не так велика, как говорят и пишут. Случается, что крестьянин перехитрит самого еврея и, во всяком случай, будучи обманут «жидом», непременно наверстает свое, обманув на базаре какую-нибудь пани или такого-же бедняка, как сам. Наконец, хотя земля у нас плохая, требует постоянно удобрения и никогда не дает блестящих урожаев, зато в Северо-Западном крае не бывает также полнаго недорода, повсеместнаго голода.
         Словом, здешнему крестьянину в общем живется сносно, а в местностях, прилегающих к границе, благодаря торговым оборотам и посторонним заработкам, народ отличается некоторой зажиточностью. Но теперешняя жизнь даже бедняка в сравнении с прежней кабалой у помещиков рай земной. И тем не менее, чувства народа к России не стали за последния тридцать лет горячее, далеко нет той глубокой преданности, какой можно было-бы ожидать. Этого мало.
         Приглядываясь внимательнее к здешнему крестьянству, можно заметить скорей и легкие признаки как бы некотораго охлаждения народа к России. К сожалению, местное русское общество не интересуется характером, образом мысли крестьянина, даже не задается вопросом о чувствах этого крестьянина к нам.
         «Паны сотни лет мучали народ, мы-же освободили его, следовательно, народ должен быть благодарен, любить Россию и ненавидеть панов»! Это общее твердое убеждение здешних русских. Но вот вопрос: можно-ли ждать от крестьянина Северо-Западнаго края благодарности за сделанное ему добро, следует-ли вообще полагаться на его признательность, сердечность?
         Хотя в жилах здешняго народа с незапамятных времен течет не мало русской крови, тем не менее, хорошие задатки, принесенные этой кровью, были уничтожены неблагоприятными условиями жизни всего историческаго прошлаго края. Тяжелый гнет панщизны, необходимость раболепствовать перед челядинцами панов, перед разными Шмульками, Ицками, которым отдавался в кабалу народ, все это изсушило сердце крестьянина, сделало его в высшей степени лукавым, черствым, бездушным. Как-бы ни был задавлен нуждой русский мужик, каким-бы зверем он ни казался, в нем все-таки шевелятся хотя смутные запросы и потребности неудовлетворенной человеческой души. Но здешний крестьянин не доступен для каких либо душевных порывов, более возвышенных стремлений, за исключением лишь фанатично религиозных. Здешнему народу совершенно неизвестна мучающая русскаго человека жажда справедливости, жизни по совести. Слаще есть, больше спать, пить вдоволь водку и как можно меньше работать — вот единственно, о чем мечтает здешний народ и к чему стремится. Из-за выгоды крестьянин готов на какую угодно клевету: из-за водки спокойно приносит ложную присягу. Эти качества хорошо известны уездным властям в крае. Мстительность-же здешняго крестьянина так велика, что он ждет целые месяцы возможности отомстить врагу или обидчику, часто кровному родному, и, подкараулив минуту, когда тот в нетрезвом виде, сам даже подпоив его, непременно заведет разговор о правительстве, высшей власти, затем пишет донос. Нет, полагаться на признательность и благородство чувств сильно испорченнаго крестьянства Северо-Западнаго края, значит его идеализировать. Нельзя также разсчитывать и на враждебность народа к панам. С каждым днем редеет число стариков, испытавших на себе ужасы панщизны, в душе которых, действительно, не может не быть чувства благодарности русскому правительству и вместе с тем некотораго озлобления против бывших своих владык. Но молодое поколение знает о прежних страшных временах лишь по наслышке, почему не чувствует к панам ненависти и равнодушнее к России, чем отцы и деды, ощутительно почувствовавшие всю сладость, все счастье воли.
         Есть, наконец, одна характерная черта, присущая всему здешнему крестьянству, которую необходимо всегда иметь в виду. Эта черта, привитая тоже прошлым, упорная враждебность, глубокое недоверие к властям вообще. Привыкнув в продолжении сотен лет видеть в представителях власти не хранителей закона и поборников справедливости, но первых друзей и соучастников панов-тиранов, народ относится ко всем чиновникам подозрительно, с большим недоброжелательством. Для здешняго крестьянина каждый, кто носит кокарду или даже только сюртук — пан, следовательно, враг. В безконечных столкновениях с помещиками или при тяжбах, если только дело решено не в пользу крестьянина, он будет упрямо обвинять администрацию или суд в несправедливости, твердить, что «пан пану всегда друг».
         Было-бы добродушием думать, что католическое духовенство и вообще поляки не стараются, пользуясь промахами, мелкими злоупотреблениями мелких властей, возбуждать в народе недобрыя чувства против России. Но крестьянин, хотя уже не видит в панах своих злых врагов, тем не менее, далеко не чувствует к ним любви или доверия.
         Сознавая, что прежния времена панщизны все равно никогда более не вернутся, не ожидая также от русских никаких новых благ, он в сущности равнодушен и к панам и к «москалям». Лишь-бы не трогали костелов и ксендзов, если крестьянин католик, церквей и священников, если он православный, а затем ему довольно безразлично, кто именно хозяйничает в крае, кому платить подати. Так что очень ошибаются те поляки, которые полагают, будто крестьяне, недовольные русским правительством, начнись мятеж, станут на сторону повстанцев. Но заблуждаются, к сожалению, также и русские, уверенные в свою очередь, что благодарный России народ, повторись события 63 года, выкажет снова сочувствие и содействие русским властям. Судя по всем данным, крестьянство осталось-бы на этот раз вполне безучастным, осторожно выжидая, чья сторона возьмет верх.
         Подобное равнодушие народа к России, отсутствие в нем национальнаго чувства, доказывают, насколько в деле обрусения края мы далеки еще от цели, насколько до сих пор не успели добиться ничего существеннаго.
         Винить в этом исключительно высших представителей местной власти очень легко, но также очень не справедливо. Положим, совершенно верно, что лишь за самые последние годы у нас почувствовалась, наконец, необходимая, более чем где-либо, настойчивость, а также стала сказываться твердая последовательность в ведении края по пути, намеченному самой историей. Но хотя немыслимо отрицать важное значение характера и взглядов лица, стоящаго во главе трех губерний, тем не менее трудно согласиться с мнением большинства, будто перевоспитание народа и нравственное завоевание обратно края, отчужденнаго от России веками вражды, могут совершиться при исключительном воздействии администрации.
         Не заключается-ли в подобном взгляде крупная ошибка, лишающая русское дело необходимой жизненности, давая этому делу слишком узкое одностороннее направление?!
         Об этом вопросе позволю себе отложить до следующаго письма.

 

Примечания

1) Приговоры эти, вследствие равнодушия, вялости в высших сферах местной администрации, не приводились в исполнение целые годы до последняго времени.

 

Е. Зеланд-Дубельт. Литовские письма. Вильна. Тип. А. Г. Сыркина, Большая ул., соб. д. 1901. Дозволено цензурою 12-го Декабря 1900 года. — Петербург. С. 26 — 40.

 

Подготовка текста © Надежда Морозова, 2012.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Елена Дубельт-Зеланд   Критика и эссеистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012