Елена Дубельт-Зеланд.     В сочельник

Е. Дубельт. Рассказ в сборнике «Мозаика» (Вильна, 1893)          Наступил рождественский сочельник. В окна глядел серый зимний день, мрачный, холодный, тем не менее улицы столицы были переполнены озабоченной толпой, быстро двигавшейся по разным направлениям; беспрестанно проносились с резким звоном переполненныя конки, летели экипажи, извозчики; в воздухе стоял гул, пахло гиками, чувствовалось приближение праздника.
         В небольшой, но изящно обставленной, всегда чистенькой, нарядной квартирке Хмыровых царствовали в этот раз страшный безпорядок и суматоха: по всем комнатам виднелись занесенные на ногах обрезки материй, кружев, лент; в гостиной валялись картонки, лежали по стульям и столам различныя принадлежности дамскаго туалета; приготовлены были цветы, перчатки, крошечныя туфельки. Перед зеркалом, ярко освещенным несколькими свечами, стояла, примеряя вечерний костюм, стройная, миниатюрная блондинка, с пикантным, подвижным личиком, красиво окаймленным золотистыми, воздушными завитками, падавшими па лоб почти до бровей, из под которых глядели серые, блестящие, полные жизни глаза.
         В данную минуту, однако, выражение физиономии молодой женщины было озабоченное — недовольное; Ольга Николаевна находилась, видимо, в возбужденном состоянии, сердилась и своими окриками окончательно сбивала с толку растерянно суетившуюся возле нея девушку, единственную прислугу Хмыровых.
          — Одерните же платье, да осторожней, не мните так. Так и есть на шлейф наступила! Вот неловкая! Бант на боку, правее его приколите! Да нет, не так! Господи, что за непонятливая! Наказанье!
         Наконец, все было готово; отступив на нисколько шагов, Ольга Николаевна кинула в зеркало испытующий строгий взгляд и невольно на свежих губах появилась улыбка, в глазах мелькнуло торжествующее выражение: туалет удался на славу; голубой цвет как нельзя более шел к ней, руки и шея казались еще белее, нежнее посреди газа и кружев, которыми она так искусно прикрыла вырез, а синие бархатные банты — о, гениальная мысль — освежали весь костюм и делали его неузнаваемым.
         Теперь можно было с спокойным сердцем переодеться и прилечь немного отдохнуть, что было необходимо, если только она не хотела приехать на обед своей chere tante неинтересной, усталой, тогда как именно сегодня, более чем когда либо, ей нужно было казаться эффектной, красивой! Стрелка часов, стоявших на камине, приближалась уже к четырем, — времени оставалось немного. Молодая женщина продолжала стоять перед зеркалом, как бы осматривая себя, но в сущности осторожно, незаметно поглядывая через полуотворенную дверь в соседнюю комнату, где сидел Хмыров, опершись локтями о письменный стол, опустив голову на руки, не обращая внимания на все происходящее кругом и, повидимому, внимательно читая, хотя, листы развернутой перед ним книги не переворачивались.
         Странное выражение досады и вместе горечи мелькало на лице молодой женщины при каждом взгляде на эту наклонившуюся, неподвижную фигуру в стареньком сюртучке, такую неизящную, особенно в сравнении с модными франтами, которыми она была окружена теперь чуть не каждый день, но плечистую, плотную, дышащую силой, здоровьем, с целой гривой вьющихся темных волос на характерной, хотя некрасивой голове. Она не могла разсмотреть выражения лица, заслоненнаго рукой, но в самой позе сказывалось уже нечто усталое, грустное, как бы надломленное... Решительно тряхнув своей головой, Ольга Николаевна вдруг прошла в кабинет мужа, шелестя своим шелковым надушенным платьем.
         Муж даже не пошевельнулся, словно не слыша шагов молодой женщины и только опустил голову еще ниже.
          — Володя!.. Володя!.. позвала Хмырова, останавливаясь подле его стула.
          — Что тебе? сухо спросил тот, повернув слегка свое умное, выразительное, но страшно бледное лицо.
          — Ты плакал?! Да, ты плакал, я это вижу! Что это значит! стремительно воскликнула Ольга Николаевна, заглянув в его большие, казавшеся влажными глаза.
          — Я?! Ты с ума сошла! резко ответил Хмыров, быстро отворачиваясь. Вот тоже, выдумала! у меня просто насморк. Да и о чем мне плакать, спрашивается, насмешливо продолжал он, но в голосе его прозвучала фальшивая нотка.
          — Не знаю... я... я думала, быть может, ты сердишься на меня, заметила Ольга Николаевна, совершенно растерявшаяся от непривычнаго для нея тона, его сухого взгляда, равнодушно скользнувшаго по ея нарядной фигуре, роскошным плечам, видневшимся сквозь легкую драпировку газа; ее поразило мрачное, почти враждебное выражение лица, на котором она привыкла обыкновенно видеть лишь глубокую любовь, доходившую почти до обожания. Положим, за последнее время он вообще сильно изменился, но это... это уж слишком! Не смотря на утреннее, довольно нелриятное объяснение, она переломила-таки себя, — она, такая гордая, подошла первая, а он вот как!.. Ну, хорошо же! Вся вспыхнув, Хмырова судорожно закусила губы, и в глазах ея сверкнул холодный, недобрый огонек.
          — Сержусь?! за что? тем же тоном продолжал между тем муж. Неужели я могу быть в претензии, что ты, забыв о дне моего рождения, обещала провесть сегодняшний вечер у баронессы? это было бы слишком смешно и глупо с моей стороны! Видь мы скоро три года, как женаты! пора уже давно кончиться медовому месяцу, пора перестать сантиментальничать, как ты совершенно верно заметила на-днях. К тому же, я намерен воспользоваться любезным приглашением Корниловых на кутью и думаю сейчас уйти.
          — Вот как?! тем лучше! неестественно весело заметила Ольга Николаевна и затем холодно продолжала: — но раз ты не будешь обедать дома, могу я отпустить Машу, — она только что просилась у меня?
          — Сделай одолжение, только кто же в таком случае поможет, тебе одеться? еще суше заметил Хмыров, как бы желая замаскировать нелюбезным тоном свою невольно сказавшуюся заботливость.
          — Жена швейцара, как и большею частью! По крайней мере, она служила раньше горничной в порядочных домах.
          — Да, я слышал, как сердила тебя Маша. Вот что значит быть женой несчастнаго чиновника, получающаго каких нибудь две с половиной тысячи в год, и что в Петербурге! саркастически заметил Хмыров. Твоя тетка и вообще все эти дамы и кавалеры высшаго круга, с которыми ты так хорошо знакома, и не предполагают, конечно, видя тебя всегда роскошно одетой, изящной — вполне dame elegante, что у тебя нет даже настоящей горничной?.. А воображаю их изумление, их полусострадательныя, полупрезрительныя минки, еслибы вдруг открылось, что прелестная очаровательная m-me Хмырова просиживает целые дни, переделывая, перешивая сама свои костюмы, лишь бы иметь счастье быть на вечере княгини Голиковой, поехать в театр, в ложу графини Чернохвостовой, сопровождать в концерт свою тетушку, баронессу Фергисмейннихт.
          — Но так как это не узнается, то я совершенно спокойна, задорно воскликнула молодая женщина, забросив назад свою хорошенькую головку и, признаюсь, готова не только возиться с тряпками, чего прежде не выносила, готова на большия жертвы лишь бы иметь счастие бывать в обществе, где мне весело, приятно, где со мной любезны, меня любят, ценят!.. Я ухожу: тебе верно пора одеваться. Не забудь только предупредить меня, когда будешь уезжать. — иначе дверь останется незапертой и к нам могут забраться. Не дожидаясь ответа, с высоко поднятой головой и легким румянцем волнения на щеках, вышла она из кабинета и прошла в спальню, волоча шлейф с видом разгневанной царицы. Ольга Николаевна не слыхала тяжелаго вздоха, почти стона, раздавшагося за ея спиной, но если бы и слышала — не обернулась бы.
         В свою очередь Хмыров, сделавший было быстрое движение, словно желая вскочить, задержать жену, тотчас же снова опустился на стул, закрыв руками свое исказившееся страданиями лицо.
          — Не надо, ничего мне не надо, я сама разденусь, идите, ступайте себе, куда хотите! с раздражением воскликнула Ольга Николаевна в ответ на предложение Маши помочь ей, и принялась нетерпеливо сбрасывать платье. Она чувствовала себя глубоко уязвленной. Добрая, увлекающаяся, притом избалованная мужем, Хмырова, попав нечаянно в светский вихрь, положительно закружилась в нем, проводя все чаще и чаще дни и вечера вне дома.
         В начале Владимир Петрович искренно был рад, видя, как веселится его молодая женка; но, замечая, насколько та увлекается, затягивается этим праздным существованием, она — раньше такая серьезная, дельная, — Хмыров стал осторожно намекать, что подобный образ жизни им не по карману и недостоин разумной, развитой женщины.
         Когда-же намеки и даже прямо просьбы, не подействовали, он сделался молчалив, задумчив, грустен. При взгляде на него у молодой женщины начинало по временам пробуждаться как бы раскаяние, но едва попав в блестящий кружок, она мгновенно забывала и его, и все натянутыя отпошения, которыя явились за последнее время.
         На-днях он вздумал вдруг читать ей нравоучения об обязанностях хорошей жены и семьянинки и страшно разобиделся на ея слова, что они не молодые, чтоб сидеть неразлучно воркующими голубками. Наконец, сегодня, утром, он окончательно вспылил и наговорил ей множество обидных неприятных вещей.
         Ну, так она же покажет, что не принадлежит к числу тех несчастных, слабых созданий, которым достаточно пригрозить, чтоб заставить плясать по своей дудке! Теперь она нарочно вот поедет на обед и будет еще милее, любезнее с этим красавцем богачем Мордвиновым...
         Что за удивительная, великая сила деньги! только тут в Петербурге вполне узнала она это, поняла; только тут почувствовала, что такое страстная, жгучая жажда золота, а вместе с этим роскоши, наслаждений, — почувствовала отвращение к этому скучному серенькому прозябанию, с мелкими радостями, тяжелыми заботами, усчитываньем грошей!.. И зачем судьба не послала ей этого Мордвинова раньше, когда она еще была свободной?!...
          — Фу! какия глупости лезут в голову, мысленно разсердилась она сама на себя! А все виной эта безсонная ночь. потом волнение вчера, сегодняшняя неприятность.... нервы расходились... надо хоть немного полежать отдохнуть! решила Ольга Николаевна, бросаясь, на постель.... Кругом было тихо; в кабинете мужа не слышалось ни звука словно там никто не сидел.
         В комнате было совершенно темно; молодая женщина продолжала лежать неподвижно, но кровь ея не успокоивалась, пульс учащенно бился. Невольно охватывало волнение при мысли, что еще час, другой и она снова увидится с человеком, почти объяснившимся ей накануне в любви, ухаживание котораго кружило ей голову. Когда вчера в театре, сидя сзади нея, обдавая своим горячим дыханием и глядя в упор блестящими глазами, полными страсти, стал он нашептывать ей о своем чувстве, сердце вдруг замерло и особенное ощущение, охватило все ея существо: так стало жутко и хорошо!.. Даже теперь при одном воспоминании Хмырова вздрогнула. Она не имела даже сил остановить его, а потом, когда Мордвинов стал упрашивать ее приехать сегодня к баронессе, куда он был приглашен и произнес с каким то особенным выражением, наклоняясь к ней и до боли сжимая руку: «для меня, умоляю вас!» она сама, не помня себя, прошептала согласие, хотя сознавала, что страшно обидит мужа, привыкнувшаго проводить вместе с ней день своего рождения. Конечно, она поступила нехорошо, опрометчиво и почти тотчас-же раскаялась, в особенности, при виде довольнаго, торжествующаго выражения, вспыхнувшаго в глазах молодого человека, она даже вернулась домой с решимостью не сдержать своего обещания. Увлеченная воспоминаниями, убаюкиваемая окружающей тишиной, лежала молодая женщина, закрыв глаза и сладко дремала, мысли слегка путались — то видела она перед собой жгучие глаза Мордвинова с их не то нахальным, не то насмешливым взглядом, то представляла себе общество, которое соберется наверно у Корниловых, мизерную елку, шумную детвору; затем снова думала о муже, как сильно, осунулся он за последние дни, похудел, побледнел.... Вот и теперь сидит там один и злится... пускай... сейчас верно пойдет к своим милым друзьям винтить по маленькой и восхищаться хозяйственными талантами Корниловой... А хорошо елка, празднично... светло... какие замечательные чудные духи у Мордвинова, надо спросить... Как бы только муж не забыл предупредить ее уходя... долго ли забраться мошенникам, она же останется совсем одна... Надо подождать его ухода и не засыпать... Тут Ольга Николаевна вдруг почувствовала, что летит в какую-то бездну; глубокий мрак, безмолвие охватили ее, но вслед за тем к ней снова вернулось сознание и ясно, отчетливо услышала шаги мужа, направлявшагося, очевидно, в прихожую. Так и есть, уходит, не предупредив ее; хорошо еще, что она во время очнулась. Вот он возится с калошами, надевает пальто... Наконец хлопнула дверь и снова все стало тихо. Надо же теперь однако встать и пойти запереть!.. но непреодолимая слабость приковывает Хмырову к постели, ей лень, тяжело пошевельнуться, ей так тепло, хорошо лежать, она просто у не в состоянии открыть глаз. Вот снова раздаются вдалеке по лестнице чьи-то шаги... У нея такой ведь тонкий слух! Шаги приближаются и останавливаются вдруг у их двери. Что это значит? чья-то рука громко, нетерпеливо дернула звонок. Кто бы это мог быть, и что ей теперь делать?! Маши дома нет, она сама не одета... Неужели же пойти отворить дверь или же остаться лежать, пускай думают, что никого дома нет. А если швейцар сказал, что она еще не уезжала?! Опять звонят!.. Какое ужасное положение! Надо не шевелиться и лежать, снова звонит... дергают, пробуют ручку... дверь подается... Кто-то взошел. Молодая женщина слабо вскрикнула, холодная дрожь охватила ее, сердце сильно, сильно забилось: она услышала явственно звон шпор. Он! да, это он!... сомнения нет. И страшно, и весело стало ей вдруг, в то время, как, быстро соскочив, приглаживала она волосы дрожащими от волнения пальцами.
          — Дома m-me Хмырова? Могу я ее видеть? раздался уже из гостиной его мягкий, звучный голос.
          — Дома, дома!.. Pardon... я сейчас!.. скороговоркой отозвалась Ольга Николаевна, поправляя на ходу свой туалет и стягивая вокруг талии свой пояс. — Бога ради извините меня, продолжала она по-французски, выходя и протягивая руку, которую Мордвинов поднес нежно, почтительно к губам. Моя девушка только что ушла куда-то, я осталась совершенно одна, как видите, даже не одета. Но какой здесь безпорядок, мне так совестно...
          — Это я должен просить прощения, что решился побезпокоить вас своим посещением я притом явился так не во время, — проговорил тот, низко склоняя свою красивую, тщательно-причесанную голову. — Я позволил себе эту смелость в надежде, что вы удостоите воспользоваться моей каретой и позволите сопровождать вас к баронессе.
          — О, я еще не знаю, не решила поеду ли, кокетливо ответила Хмырова, приглашая движением руки садиться и сама опустилась на диван. К ней уже вернулось обычное самообладания, только сердце продолжало безпокойно замирать, как бы в предчувствии чего-то особеннаго, необыкновеннаго, что должно вот, вот сейчас случиться.
          — Но вы же обещали, я так разсчитывал... Нет, нет, позвольте мне не поверить; что вы будете настолько жестоки — лишить меня счастия, на которое я вполне надеялся.
          — Счастие!.. какое громкое слово, насмешливо засмеялась Ольга Николаевна, чувствуя, однако, что ею снова овладевает вчерашнее тревожное и вместе приятное состояние, словно, у игрока, готовящагося поставить решительную карту. — Сознайтесь, что в сущности это не более, как каприз с вашей стороны, и буду ли я или нет, право, вам решительно все равно.
          — Зачем вы неискренны, зачем вы говорите то, чего не думаете и не можете думать! пылко воскликнул Мордвинов. Вы отлично знаете, что мне скучно везде, во всяком обществе, где только вас нет.
          — Что это, продолжение вчерашняго? заметила Хмырова тем же развязным, ироничным тоном, сознавая, что волнение ея все усиливается, но позвольте вам заметить, что многое, если не простительное, то извинительное при одной обстановке, становится совершенно неуместным при другой, и право, ваши любезности звучат очень странно в моей скромной, буржуазной гостиной.
          — Позвольте, при чем же тут обстановка?! Разве искреннее чувство не может быть высказано везде, при каждом удобном случае, когда он только представляется, как, например, теперь! Простите, но я не могу не воспользоваться им, чтоб не сказать, как страстно я вас люблю!
          — Послушайте, m-r Мордвинов, это наконец черезчур... вы заходите слишком далеко в вашей шутке!.. побледнев возразила молодая женщина, делая напрасную попытку освободить свою руку, которую тот так неожиданно схватил.
          — Нет это не шутка! Я не в состоянии больше молчать, судьба благоприятствует мне, мы одни и вы должны выслушать меня! Довольно намеков, полуслов! Никто нас не слышит, не видит, как вчера, когда я должен был употребить все усилия, чтоб сдержать себя, не броситься к ногам вашим и не сказать громко: я люблю вас! Слышите вы это? Да, люблю, как никогда не любил ни одной женщины и не буду любить! Ну... что же вы молчите?! Отвечайте, отвечайте мне, умоляю вас!..
         И он сильнее жал ея руки, очутившись уже рядом с ней и сверкающий взгляд его искал ея взгляда, а она сидела холодная, замирая от волнения и томительно сладкое, жуткое ощущение все увеличивалось, росло.
          — Поймите же, я с ума, схожу! Я хочу, я должен знать правду!. Скажите, неужели же я ошибался я был слишком самонадеян, надеясь, что мое чувство не будет отвергнуто?! Вы молчите? Значит да, вы любите меня!... И охватив ее сильной рукой, он привлек к себе молодую женщину, покрывая ея руки и лицо горячими, безумными поцелуями, и она, теряя сознание, охваченная неожиданны порывом страсти, безсильная помертвелая отдавалась этим горячим, бурным ласкам!
          — Любишь! любишь! отрывисто шептал Мордвинов, все сильнее сжимая ее. Моя красавица!.. Прелесть!.. Жизнь моя!..
         Ольга Николаевна, вскрикнув и вырвавшись, с силой оттолкнула его: ей вдруг послышалось в кабинете легкое движете... Окаменев от ужаса, неподвижно стоила она с широко-раскрытыми глазами, и прислушиваясь. Но нет, все было тихо, ей лишь почудилось, да и когда же мог вернуться и пройти ея муж, так чтобы она его не видала?!...
          — Что с вами? чего вы испугались? чего вы боитесь, ведь я же с вамп! уговаривал Мордвинов.
          — Нет, нет, оставьте меня... отойдите!.. Я с ума сошла... Уезжайте!.. я боюсь, боюсь... Но он уже снова овладел ея руками, покрывая их поцелуями, от которых у нея кружилась голова. Только теперь почувствовала она, что этот человек — так дорог, мил ей, как она до этой минуты и не подозревала... Она обманывалась, уверяя себя раньше, что только заинтересована им. Нет, это любовь, настоящая любовь, страсть! Сколько раз она думала о возможности подобнаго объяснения, подобной сцены и вот он действительно у ног ея!... Чем она виновата, что человек, котораго она любила, оттолкнул ее от себя, мало того, сам разлюбил ее? Чем она виновата, что она молода, что ей хочется счастия, хочется жить?!.. промелькнуло в голове Ольги Николаевны.
          — Да, вы правы! мы вместе, чего же бояться? Милый, хороший мой!.. люблю... люблю! прерывающимся голосом прошептала она, обвив его шею руками, но в ту же секунду снова дико вскрикнула: в кабинете раздался выстрел.
         С раздирающим, нечеловеческим воплем бросилась туда Хмырова и вся кровь застыла в ея жилах: посреди комнаты на полу с раскроенным черепом страшным, обезображенным лицом лежал ея муж, сжимая в руке еще дымящийся револьвер.
          — Володя, Володя! что ты наделал? Жизнь, радость моя ведь я люблю, люблю тебя одного! не уходи, не умирай!.. захлебываясь от слез, рыдая, выкрикивала она, бросившись к нему. Верь мне, я никого не люблю и не могу жить без тебя!.. И я умру, и я за тобой!.. Володя! Володя! и она билась, стараясь вырваться из чьих-то, крепко удерживавших ее рук.
          — Убила, убила его! умирает!..
          — Кого убила? кто умирает? Олечка проснись, очнись же дитя мое! Что с тобой, какой ты страшный сон видела?!.. Приди в себя, моя голубка!
         Приподнявшись на постели, с помутившимися глазами, полными еще слез, глядела Хмырова, будто не доверяя себе, на ласковое лицо мужа, наклонившагося над ней.
          — Я сидел в своем кабинете и только что хотел пойти сказать тебе, что уже половина шестого, пора одеваться, как вдруг ты вскрикнула, но так ужасно, что я, не помня себя, перепуганный бросился сюда и вижу ты мечешься, рыдаешь во сне; схватив тебя за руку, начинаю тихонько, осторожно будить — не помогает, еще сильнее стонешь и рвешься. Едва, едва разбудил, наконец.
          — Да, да, это был только сон, ужасный сон!
          — Дорогой мой!.. Володичка!.. Как я люблю тебя!.. тебя одного и как виновата перед тобой!.. Прости, прости меня! шептала Ольга Николаевна, припав к нему на грудь и тихо, неслышно всхлипывая.
          — Ну, полно, полно, успокойся голубчик. Я вижу ты все еще не совсем опомнилась от своего сна. Скажи же, что видела такого ужаснаго?
          — Нет, нет, не спрашивай... потом, когда-нибудь все разскажу... только не сегодня, я не могу. Ах, еслиб ты знал, какой я сделалась дрянной, скверной женщиной, но теперь верь мне, все кончено, эта сумасшедшая, цыганская жизнь, мое скитанье по гостиным, все, все... Я стану снова твоей прежней Олей. Скажи, ты ведь еще не совсем разлюбил?
         Взволнованный и безмолвный взор мужа сказал ей все...
         С тех пор жизнь ея потекла мирно. В доме водворилось спокойное семейное счастье. Но ужаснаго сна она никогда не могла забыть.
         И в каждый сочельник она, вспоминая былое, горячо благодарила Бога за этот благодатный сон, совершивший над ней чудо.

 

Е. Зеланд. Мозаика. Очерки, повести и разсказы. Вильна. Типография А. Г. Сыркина, Большая ул., соб. дом № 88, 1893. Дозволено цензурою. 15 сентября 1892 года. — Вильна. С. 57 — 72.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2006.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2006.


 

Елена Дубельт-Зеланд   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2006