<!doctype html public "-//W3C//DTD HTML 4.0 Transitional//EN">
<html>
<head>
<META HTTP-EQUIV="Content-Type" CONTENT="text/html; charset=windows-1251">
<title>Людмила Спроге. Латвийские топосы
</title>
<META NAME="DC.Creator" CONTENT="Pavel Lavrinec"> 
<META NAME="DC.Subject" CONTENT="Russian culture in the Baltic states">
<META NAME="DC.Description" CONTENT="Сведения об авторах деятелях русской культуры в балтийских странах и публикации текстов">
<META NAME="DC.Publisher" CONTENT="The Baltic Russian Creative Resources">
<META NAME="DC.Type" CONTENT="text">
<META NAME="DC.Format" CONTENT="text/html">
<META NAME="DC.Identifier" CONTENT="1822-4458 Identifier="1822-4458 [ISSN]"> 
<META NAME="DC.Language" CONTENT="russian">
<META NAME="DC.Coverage" CONTENT="20 century"> 
<META NAME="DC.Title" CONTENT="Юрий Галич"> 
<META NAME="DC.Date" CONTENT="5 октября 2006 г.">
<!-- START OF SCRIPT -->
<STYLE TYPE="text/css">
<!--
A { text-decoration: none; }
-->
</STYLE>
<!-- END OF SCRIPT -->
<script LANGUAGE="JScript">
<!--
ua=navigator.userAgent;
v=navigator.appVersion.substring(0,1);
if ((ua.lastIndexOf("MSIE")!=-1) && (v='4')) { 
document.onmouseover= highlight;
document.onmouseout= unhighlight;
}
function highlight() { 
src = event.toElement;
if (src.tagName == "A") { 
src.oldcol = src.style.color;
src.style.color ="#947680";
} 
} 
function unhighlight() { 
src=event.fromElement;
if (src.tagName == "A") {
src.style.color = src.oldcol;
}
}
-->
</script>
</head>
<body bgcolor="#FBF8FF" link="#6D5563" vlink="#645D78">
<table width="90%" cellspacing=0 cellpadding=0 border=0 align=center>
<tr>
<td><img src="logo1.gif" border=0 width=17 height=28 vspace=10 align="right" hspace=40><br>
</td>
</tr>
</table><br>
<table width="90%" align="center">
  <tr>
    <td >
	<font size=5 color="#645D78" face="Arial">Людмила Спроге. </font>&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<font size=4 color="#645D78" face="Arial">Латвийские топосы в рижский период творчества (1923 — 1940 гг.) Юрия Гончаренко-Галича</font>
</font>
	</td>
  </tr>
</table>
<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td bgcolor="#735663" height=2><img src="tochka.gif" border=0 width=645 height=2></td>
  </tr>
</table><br>

<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td > 

<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Белый генерал Юрий Иванович Гончаренко-Галич, в литературе и журналистике известный более под псевдонимом Галич, первым удачным шагам на литературном поприще был обязан покровительству К. К. Случевского. С Владимиром Случевским, сыном известного поэта, тоже не чуждым писательству, он учился в Петербургском Николаевском кавалерийском училище.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Галич писал стихи и прозу. По воспоминаниям, бывая в доме Случевских, он как-то показал поэту свои первые пробы пера и вскоре был рекомендован редактору и издателю журнала «Стрекоза»; к молодому человеку отнеслись весьма предупредительно, главным образом, благодаря покровительству К. К. Случевского, который ввел Галича и в нововременский литературный и артистический кружок.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Первая книга стихов Юрия Гончаренко, вышедшая в свет в 1907 году, была озаглавлена не совсем удачно: «Вечерние огни» («Кто-то однажды уже это сказал», — отреагировал бы Сирин-Набоков). На фоне русской лирики 1900-х гг. «Вечерние огни» были слабым поэтическим опытом, в сущности, явлением уже забываемой эпохи «поэтического безвременья», о чем незамедлительно заявил первый рецензент, в остро сатирическом тоне охарактеризовавший стихи Ю. Гончаренко как «поэзию первой конногвардейской дивизии», а автора — как «эскадронного Аполлона»: «Если искренность чувств является одним из самых важных достоинств поэта, то в этом отношении пальма первенства бесспорно принадлежит Юрию Гончаренко. Перед читателем с первых же строк в неотразимой мощи встает духовный облик этого до сих пор неизвестного нам поэта. С искренностью, подкупающей даже самого сурового критика, автор "Вечерних огней" рекомендует себя читателю лейб-гвардии Его Величества кирасиром. Кажется, что этого было бы вполне достаточно, но г. Гончаренко этого мало, и уже на пятой странице он спешит нас уверить, что жизнь его протекла: "без веры в чистоту и святость идеала". Трудно не поверить такому чистосердечному признанию, но, видимо, идеал все-таки был; ведь в сумерках наших безотрадных дней даже эскадронным поэтам полагается иметь свой идеал. И вот, в стихотворении, помеченном незабвенной отныне исторической датой [...], Гончаренко смело посылает свой восторженный "привет из крайней правой" "на (?) пост завидный командирский":

<dl>
	<dd><i>Тому, кто был н а ш идеал, <br>
Кто в нас будил живые чувства. <br>
Кто нам с любовью завещал <br>
Высокий образец и с к у с с т в а ... (?)</i>
</dl>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Может быть, заключительные слова этой строфы и мало понятны всем, непосвященным в высокое искусство работы мундштуком и трезельными поводьями при внезапной перемене аллюра; но это и не важно; завидный идеал показан читателю и притом во всем блеске кирасирского мундира» (Тверской 1907:60).<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В начале 1910-х годов Гончаренко в Риге был начальником штаба в даугавгривской крепости, называвшейся тогда Усть-Двинск. Во время Первой мировой войны находился в действующей армии, был организатором латышского ополчения, командовал драгунским полком, участвовал в брусиловском наступлении. После разгрома Белой армии начинается период скитаний. Путь в Европу через Японию и Китай приводит боевого генерала снова в Ригу, где он и обосновался с 1923-го года. В декабре 1940 года, после вызова в НКВД, покончил с собой. <SUP>*)</SUP> <br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Несмотря на «окололитературность» писательского облика в дооктябрьский период, «незаметный» и «непризнанный» Юрий Гончаренко не порывает с писательством, более того, во второй рижский период жизни он отдается писательству со всей присущей ему страстностью.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В 1920 — 1930-е годы Юрий Галич — один из признанных литераторов «русской Риги», хорошо известный и в других странах русского рассеяния. Его литературные труды этого времени характеризуются как «значительные и яркие» (Вас. И. Немирович-Данченко); самого Галича воспринимают как «очень талантливого человека» (П. Н. Краснов), книги его, судя по библиографии рецензий, широко известны и за пределами Латвии.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Творчество Галича-прозаика несомненно относится к так называемой «второй прозе». Нет нужды доказывать, что дефицит внимания «периферийным» писателям русского зарубежья создает застывшую раз и навсегда иерархически «утвержденную» модель литературного мира, которая традиционно до сих пор характеризуется темпорально — как конфликт поколений и пространственно — как антагонизм периферии и центра. Многоаспектность историко-литературной проблематики в связи с творчеством Ю. Галича можно частично прояснить, введя его имя в контекст современной ему литературы и прежде всего эмигрантского периода творчества А. Куприна, С. Минцлова, Р. Гуля, Евг. Чирикова, Вас. И. Немировича-Данченко, мемуарно-исповедального пафоса их беллетристики, актуализировавшей судьбы кадрового офицерства.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В творчестве Ю. Галича наиболее явственны русские образы Лифляндии и Латвии, особенно актуальные для местных писателей в период между двумя мировыми войнами. В связи с последним замечу, что здесь может быть достаточно динамичным уровень металитературной рефлексии, позволяющий сопоставить городские сигнатуры «лифляндской» и «латвийской» Риги.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Книги писателя в латвийский период отличает «пространственность» как характерный атрибут текста, как типовой образ. О том, что в творчестве Галича пространственные образы являются доминирующими, писали уже рецензенты его прозаических и поэтических книг.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В 1927 г. Галич выпустил стихотворный сборник «Орхидея. Тропические рифмы». Скептически отреагировав на «изысканный» заголовок, Сирин в берлинском «Руле» помещает заметку «Новые поэты», где Галичу, в отличие от других, перепадает несколько сочувственных фраз: «Раскрыв "Орхидею" [...] наобум, я сразу напал на хорошее стихотворение (речь идет о поэме "Игнат из Забавки" — <i>Л. Спроге</i>). Прочитав весь сборник, я пожалел, что автор не остановился только на одной теме, на теме о вот таких охотничьих рассветах». Положительно отметив еще 2 — 3 «военных» стихотворения, Сирин негодующе восклицает по поводу посвященных Гумилеву стихов об Африке: «Скверной олеографией кажутся эти изображенья тропического мира...». И завершает категорической фразой: «Лирика автора, по существу, не выше лирики Ратгауза». Разрушительный пафос рецензента возникает из-за чужого топоса, когда текст пространства воспринят аксеологически: «...как можно, любя Гумилева и зная <i>его</i> Африку писать, [...] что на озере Чад — "фламинго и львиный галоп"!» (Сирин 1927).<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Но первым «рижским» откликом на «Орхидею» — глубоко положительным — в газете «Сегодня» была рецензия Б. Харитона, который изначально связал книгу стихов с «пространством двух материков»: «Его стих прост, легок и строен. Его темы, благодаря обилию жизненных впечатлений, чрезвычайно разнообразны. Он любит природу и наблюдал ее красоты на пространстве двух материков. [...] Не потому ли, когда он пишет о горячо любимой им родине, эти строки о ней так глубоко проникают в сердца и в сознание читателей» (Б X[Харитон] 1927).<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В калейдоскопе «географических» знаков особенную маркированность приобретает «разрушенное пространство», существующее лишь в памяти культуры — «Старый Петербург», «Родина», «Отчизна», «Русь».<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;«Пограничным» топосом между разрушенным прошлым и возникающим настоящим является Рига; примечательно, что пространственное в городской панораме представлено через временное: весна — осень как образы нового облика Риги и ностальгии по ушедшему:

<dl>
	<dd><i>Да, весна!.. А в сердце осень,<br>
Глубже в сердце гнет оков.<br>
Но сквозит так нежно просинь<br>
Из под вешних облаков.</i><p>

. . . . . . . . . .<p>

<i>Ах, весна!.. Все снова ново, <br>
Век промчался без следа –<br>
Вот канала городского <br>
Ярко зыблется вода.<p>

Биржа, баржи, будки, нравы, <br>
Гуще запах сальных свеч, <br>
Звонче чешет в «тирготаве» <br>
Трехэтажная картечь.<p>

Грозно смотрит серой мастью <br>
Безлошадный пьедестал... <br>
Но зато, какое счастье, <br>
Снег пошел и перестал.</i>
</dl>

Образная палитра произведения актуализирует знаковые клише <i>старый</i> / <i>новый</i>:

<dl>
	<dd><i>Дремлет город сном глубоким,<br>
Нелюдим панельный кварц,<br>
Лишь глядит приветным оком<br>
<b>Старый, милый «Отто Шварц»</b>.<p>

Сколько райских обаяний! <br>
Но сегодня я богат, <br>
И звенит в моем кармане<br> 
<b>Молодой латвийский лат</b>.</i>
</dl>

(Галич 1927 б: 38 — 39) (выделено мной. — <i>Л. С. </i>).
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В тексте пространственные знаки города — «петухи острых кирок», «городской канал», Двина — динамизируются, как смена времен и состояний древней столицы. Через семь лет в очерке «Рига 25 лет тому назад», опубликованном в газете «Сегодня», Ю. Галич усиливает черты архаической благообразности города: «Город полумиллионный с вековыми, накопленными прадедовскими богатствами, город — алхимик, претворивший отпущенные дары в червонное золото полновесных талеров и ефимков, не менял своей физиономии... Боже, как солидна была эта физиономия! Ни сверкающих и залитых огнями витрин, ни крикливых реклам, ни бешенной скачки автомобилей, ни жестокого пыхтения грузовиков, звонков, трескотни, грохота, скрежета, рева, радиозвуков. Ни этой бегущей, летящей, струящейся по всем направлениям, яркой, нарядной, разукрашенной велением последней заграничной моды толпы» (Галич 1934).<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Рига становится судьбоносным символом Галича. Как и каждый символ, город запечатлен у писателя в виде необходимого набора характерных локусов. Для Галича эти признаки — геоисторические локусы, которые убавляются с каждым новым днем. Эти городские признаки в ряде произведений писателя становятся мифом в прямом значении слова как исчезающее пространство реальности. Своеобразие рижского топоса Галича представляется в маркированном повторении пройденного пути, т. е. в целенаправленном поиске примет и сокровенных локусов «прежнего города». Это связано с биографической проекцией. В целостном представлении творчества писателя Рига — это начало и конец земных странствий русского пилигрима: «Четверть века тому назад судьба привела меня в первый раз к берегам хвойно-песчаного поэтического разлива, к лону величавой Двины и город полюбился крепкой, горячей любовью. В те далекие дни Рига еще не носила характера современного столичного города, ограничиваясь рамками тихого, мирного, патриархального быта на фоне ганзейской, веющей из всех щелей старины. Но подкупал своеобразный уклад, прочный уют веками налаженной жизни, порядок, налет романтической дымки, строгая готика, исторический мрамор, бронза, гранит, пышная зелень садов, зеркало могучей реки, широко выносящейся в море. Подкупала портовая речь, дымы бесчисленных пароходов, запах канатов. И ощущалась связь с целым миром, точно протянулись, как нити, прямые, веками проложенные пути... Грянул гром войны и город насторожился, притих. Город переменил одежды и стал сразу неузнаваем. Исчезли размеренная, спокойная жизнь, былой порядок, лень, нега, лад, солидность, старый уют. По мере того, как сильнее и ярче разгоралось пламя мирового пожара, город терял свой старый облик» (Галич 1934).<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В книге скитаний «Золотые корабли» (1927) финальная глава называется «Рига. Глава 16-ая и последняя, в которой автор с удовлетворением ставит большую черную точку.» На пароходе «Регина», в 1914 г. ставшем первым трофеем коменданта усть-двинской крепости, Галич совершил свое последнее путешествие в Ригу, к давно покинутым родным берегам. Писатель отметил знаковость этих «совпадений»: «В этом есть что-то провиденциальное. Уже виден купол крепостного собора. Усть-Двинск — «крепость-курорт» — проплывает перед глазами и будит рой далеких воспоминаний. Прошло девять лет! Точно ничего не изменилось. Те же зеленые бруствера... Та же тихая Аа с ветхой деревянной пристанью... На пристани грохочет портовая суета. Полицейские-картибниеки осаживают толпу. Смеются светловолосые яункундзе. Ясный день зажигается над столицей:<p>

&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<i> — Свейкс, яуна Латвия!</i>
<p align=justify>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Путешествие кончено. Вместе с «Региной» бросаю свой якорь...» (Галич 1927 а: 316 — 317)<SUP>**)</SUP>. Экспансия нерусской лексики — признак «новой гавани». Характерно, что визуальный пейзаж связан с последовательной фиксацией прежних «немецких» локусов Риги: «Тихая река Аа, на правом берегу — Магнусгольм, в шапке хвойного леса, промелькнул Ринуш, за ним Мюльграбен. Уже виднеется железное кружево моста» (Галич 1927 а: 316). Здесь же «вклинивается» единственный раз «русский локус» — «величавая Двина». Визуальная («немецкоязычная») панорама города представлена как эфемерная, напоминающая нечто «бесконечно знакомое и родное». На зыбкость увиденного пейзажа указывает следующее сравнение: «На мгновенье, в сознании скользят тропические видения: несказанный Цейлон, сингапурские ночи, золотые корабли Гонконга... Все промелькнуло, как сон!» (Галич 1927 а: 317). Панорама «новой гавани» представлена вербально — в дискурсе ненемецкой и нерусской речи — это новый облик топоса — «латышской Риги».<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Таким образом, кардинально меняется нарративность урбанических или пространственных текстов Галича: припоминание, отыскивание среди новизны сегодняшней старых реликвий вчерашнего дня, постоянное стремление припомнить тот мир — мир молодости, довоенное время. Этот нарратив в прозе Галича удивительно свободен от изнурительных рефлексий, свойственных большинству зарубежных русских произведений 20-х гг.: как случилось, почему мир пошел таким путем, что делать, кто виноват?<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;В текстах Ю. Галича временное и временное перешло в пространственные сигнатуры: архитектура, старинные руины, демаркационные локусы границы, разделяющей здесь и там, куда нет возврата: «Обычный латгальский ландшафт со всеми знакомыми красками, тонами и полутонами, щедро дополненными синими пятнами васильков и морем желтой сурепицы. Старинный екатерининский тракт, по которому передвигалось наполеоновское войско. Еще крепок старый патриархальный уклад. Крестьяне ломают шапку, встречая неизменным приветствием:<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; — Здравствуй, барин!<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Если выйти из усадебного парка, перед взорами — открытое поле, которое тянется на версту, вплоть до леса, где протекает золотистая речка Синюха. А за нею лежит — СССР. Я стою в какой-нибудь версте от пограничного рубежа. Взор жадно прикован к заповедной черте; взглянуть хотя бы мельком, что творится в фантастическом царстве, в заколдованном государстве» (Зеленый май 1929: 168).<br>
В 1929 г. Ю. Галич выпускает книгу «Зеленый май», в которой собраны новеллы, ранее публиковавшиеся в периодических изданиях Риги. Рижские локусы — Бастионная Горка, Верманский парк и т. п. — даны в окружении латвийских топосов: «Городок в табакерке», «Ливонская Калифорния», «Эверсмуйжа» и др. Топонимика и топографика в творческом сознании Галича являются условием порождения легендарных сюжетов, исторических анекдотов из прошлого: «Динабургская дева», «Храбрый губернатор» и др.<br>
&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;Пространственное представляется сюжетной матрицей в повестях «Красный хоровод», «Роман царевича. Приморская повесть», в рассказах из книги «Волчий смех» (с актуализацией особого топоса — Полесья), в романах «Китайские тени», «Остров жасминов», «Звериада. Записки Черкесова», «Синие кирасиры. Лейб-регимент» и др. Пафос «музы дальних странствий» и «скитаний» выражен в следующих строках Юрия Галича:<br>

<dl>
	<dd><i>От цветов и буйных красок юга, <br>
Где весь мир играет вечно свадьбы, <br>
Я хочу забиться в скромный угол <br>
Старой дедовской покинутой усадьбы.<p>

И сидеть над озером часами, <br>
И часами, как влюбленный инок, <br>
Неотступно-жадными глазами <br>
Наблюдать цветение кувшинок.</i>
</dl>

(Галич 1927 б: 144)<p>&nbsp;<p>

<font size="-1" >ПРИМЕЧАНИЯ<p>

*) Биографические сведения приводятся по <a href="Galic_1.html">вступительной заметке</a> Ю. И. Абызова к воспоминаниям дочери писателя «<a href="Galic_2.html ">О моем отце</a>» // Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике. Таллинн: «Авенариус», 1996. С. 274 — 275.<br>
**) Примечательно, что в рецензии на книгу отмечен беллетристический характер журналистики Галича: «У автора, по собственному выражению, сменившего «винчестер на ремингтон» и перо офицера генерального штаба на блокнот журналиста, есть о чем рассказать ... Константинополь — Владивосток, сибирская трагедия, обратный путь в Европу через Японию, Китай, Коломбо, Порт-Саид, сначала в трюме грузовика, затем в каюте первого класса датского парохода (...) с паспортом несуществующего правительства в кармане — обо всем этом занимательно рассказывает Юрий Галич. Картины виденного сменяются экскурсами в область истории, бытовые сценки — записанными легендами и сказаниями Востока. Личное в книге — только канва, по которой тянется рассказ автора. Тонкий, вдумчивый наблюдатель, автор не довольствуется сухой регистрацией факта или описанием природы. (...) "Золотые корабли" — путевой блокнот журналиста, обладающего даром беллетриста» (Сегодня. 1927, № 191).<p>&nbsp;<p>

ЛИТЕРАТУРА<p>

Б. Х. (Харитон) 1927: Юр. Галич. Орхидея // Сегодня. № 17.<br>
Галич Юрий 1927 а: Золотые корабли. Скитания. Рига.<br>
Галич Юрий 1927 б: Орхидея. Тропические рифмы. Рига.<br>
Галич Юрий 1929: Зеленый май. Латвийские новеллы. Рига.<br>
Галич Юрий 1934: Рига 25 лет тому назад // Сегодня. № 284.<br>
Сирин В. 1927: Юрий Галич. Орхидея. Стихи // Руль. № 423.<br>
Тверской Г. 1907: Юрий Гончаренко. Вечерние огни // Перевал. Журнал свободной мысли. № 7.</font>





<p>&nbsp;<p>





<TT>Л. В. Спроге. Латвийские топосы в рижский период творчества (1923 — 1940 гг.) Юрия Гончаренко-Галича // Чинновский сборник. Редактор сборника Ф. П. Федоров. Даугавпилс: Saule, 2003. С. 95 — 102.
</TT>






<p>&nbsp;<p>


<font size=-1>
© Людмила Спроге (Латвийский университет), 2003 — 2006.<br>
Сетевая публикация с любезного разрешения автора ©  <a href="http://www.russianresources.lt/projects.html">Русские творческие ресурсы Балтии</a>, 2006.</font>>



</td>
  </tr>
</table><br>&nbsp;<p>

<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td ><font  face = "Arial" color="#645D78" size= 2><b><a href="Galic_0.html">Юрий Галич</a>&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="/archive/mater.html ">Cтатьи и исследования</a> </b></font></td>
    <td ><p align="right"><font  face = "Arial" color="#645D78" size= 2><b><a href="http://baltarchive.fastbb.ru/ ">Обсуждение</a>&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;<a href="/archive">Балтийский Архив</a></b></font></p></td>
  </tr>
</table>



<table border=0 align="center" cellpadding=0 cellspacing=0 width="90%">
  <tr>
    <td bgcolor="#735663" height=2><img src="tochka.gif" border=0 width=645 height=2></td>
  </tr>
</table><br>
<p align=center><font size=-1>&copy; Русские творческие ресурсы Балтии, 2006</font></p>


</body>
</html>�