Максим Ганфман     Что вспомнилось? (По дороге в Ковно)

Воспоминания. - Шавельская гимназия. - Вилейшис в роли подпольнаго библиотекаря. - Бои со "шведами". - Ковно сорок лет тому назад. - Мое заключение в ковенской тюрьме. - Крожское дело.

         Для моих молодых спутников путешествие в Ковно на выставку и торжества, связанныя с нею, просто занимательная и поучительная экскурсия, в столицу родственной страны, так быстро растущей политически, экономически и культурно. Настоящее и грядущее - вот, что составляет предмет разговоров и споров в уютном вагоне, несущемся вдоль литовских цветущих полей и лесов.
         А для меня, самаго стараго в этой журнальной компании, и притом проведшаго свои совсем юные годы в глуши Литвы, чудо настоящаго невольно соединяется с воспоминаниями о далеком, далеком прошлом.
         Я невольно совершаю путешествие в "страну воспоминаний", которым насчитывается уже около четырех десятков лет.
         Ах, какой большой это срок! И как много "истории" пережило поколение, к которому я принадлежу. Может быть слишком много для одного поколения!

*

         Каждая литовская станция, каждое название вызывает старыя ассоциации, и прошлое вдруг оживает, окрашивается в яркия краски, которыя, казалось давно поблекли под слоем пережитаго и прожитаго.
         Литовский пейзаж напоминает мне о тех временах, когда по дорогам святой Жмуди, усеянным благочестивыми крестами и изображениями, бродила компания гимназистов, споря и волнуясь по поводу всяких высоких проблем, как будто, не обращая внимания на тихую прелесть полей, лугов, пригорков и лесов. Но эти впечатления впитывались в душу, оставляли в ней глубокий след и где то отлагались в сфере подсознательнаго.
         И несколько лет тому назад, когда впервые я увидел нежныя полу-символическия, полу-фантастическия картины Шимониса, где так причудливо сочетается природа Литвы с ея храмами, крестами и лицами девушек, почувствовалась вся сила восприятий юности.
         Мелькают странции, города...
         Вот и Шавли...
         Для нынешняго поколения это крупнейший железнодорожный узел новой Литвы, промышленно-торговый город, быстро возставший из развалин после войны. А для меня он полон образами прошлаго, когда в стенах захолустной гимназии кипела духовная жизнь молодежи, боровшейся с мертвечиной и узостью Деляновской школы, в ея провинциальном оформлении.
         Всплывают фигуры, почти анекдотическия, учителей, директоров, начальства, которое было так уверено в незыблемости и несокрушимости существовавшаго, в то время как молодежь горячо верила в противоположное. Без злобы вспоминаешь об этих "футлярных" людях, среди которых все же были и честные умы и теплыя сердца...
         Но гораздо ярче и светлее выделяются из воспоминаний образы товарищей, с которыми на школьной скамье прошли годы первой духовной работы, всегда образующей основу и миросозерцания и образования человека.
         Мне уже приходилось писать о своеобразном облике Шавельской гимназии в далекие годы моей юности, когда она была редким типом чисто крестьянской средней школы. Громадное большинство ея воспитанников были взяты от "сохилитовской интеллигенции, так много сделавшей для возрождения культуры своего родного народа и до революции и после создания независимой Литвы.
         Шавельские кружки самообразования, созданные по образцу и типу обще-русских, не мало содействовали общественному воспитанию многих поколений.
         Нелегальная библиотека, состоявшая впрочем из совершенно легальных, но для гимназистов запретных книг, каким-то чудом просуществовала десятки лет во время самаго свирепаго гонения на "крамолу" и была источником знания, свободоумия и идеализма.
         И с этой библиотекой неразрывно связаны фигуры ея хранителей и пестунов, к которым принадлежал и нынешний бургомистр города Ковно, Вилейшис. Он и тогда уже обнаруживал несомненный административный талант и проявлял большую выдумку в способах доставления книг жаждущим духовнаго просвещения гимназистам. Живо помню его плотную фигуру, облеченную в широкую гимназическую шинель, в подкладке которой умещались тома Бокля, Дрепера, Кольба и др. Свои ответственныя обязанности руководител молодого поколения, библиотекаря и распределителя книг он исполнял столь же серьезно, сколь и добродушно.
         Мне особенно часто приходилось иметь дело с ним, так как на нас было возложено высокое поручение составить "толковый" каталог библиотеки, в котором давались авторитетныя указания по чтению.
         Обсуждение связанных с этим поручением проблем сильно облегчалось тем, что "главный библиотекарь" сидел в классе на скамейке передо мной и мы широко использовали уроки для общественных дел.
         Руководство библиотекой передавалось преемственно от одного выпуска гимназии другому, и лица, удостоенныя этой чести безпрекословно признавались духовными вождями. До нашего "поколения" одним них был и нынешний председатель литовской торговой палаты, Добкевич, имя котораго мелькало недавно на страницах газет по случаю балтийской торговой конференции. Расцвет его гимназической славы, впрочем, относится к тому времени, когда наше поколение сидело еще в младших классах и только благоговело перед величием личности "вождя".
         Нужно сказать, что это благоговение питалось не одними только духовными достижениями Ивана Наполеоновича. На ряду с репутацией ума, радикализма и просвещения, "вождь" был героем тех боев, которые происходили между гимназистами и так называемыми "шведами", так именовались в Шавлях великовозрастные деревенские парни, которые приезжали в "центр просвещения" для того, чтобы готовиться к поступлению в католическую семинарию. Хотя учителями их были всегда гимназисты, но вражда и драка с ними, принимавшия форму организованных боев, составляли перманентное явление. Младшее поколение, которое выполняло в бою скромныя обязанности ординарцев, с восторгом наблюдало эпические подвиги будущаго финансиста и государственнаго деятеля.
         Из тумана далекаго прошлаго выходит и фигура спорщика, страстнаго возражателя во всякаго рода собеседованиях и гимназических собраниях, которыя происходили часто в его маленьком домике, на окраине Шавель, в местности за костелом, носившей странное название "Юрсдика" (ученые гимназисты объясняли это название тем, что некогда, во времена давно минувшия, эта часть города была подчинена "юрисдикции" костельнаго духовенства). Как теперь вижу, резко очерченное молодое лицо, оживленные жесты и слышу "неопровержимые" аргументы, исполненные логики, эрудиции и... полемическаго сарказма. Теперь этот гимназист - Чепинский - с достоинством занимает место ректора молодого ковенскаго университета...
         Сейчас во время пути в Ковно из воспоминаний выдвигаются на первый план упомянутыя фигуры шавельских гимназистов, потому что ждешь встречи с ними уже при новых условиях, в новой политической обстановке, которая не грезилась никому из нас...
         Мелькают и многие, многие другие образы, светлые, наполняющие душу теплом и благодарностью. "Одних уж нет, а те далече", но те шавельские гимназисты, которым довелось пережить эти тяжелые и вместе с тем полные глубокаго историческаго смысла годы и в возрождаемой Литве, где они работают и действуют и за пределами ея не посрамили воспоминаний юности.

*

         А вот приближается и Ковно. Кажется, в первый раз я побывал в нем ровно сорок лет тому назад. Тоже по "общественным делам" - ездил на совещание по организации "нелегальнаго" съезда гимназистов Литвы. Такой съезд и состоялся впоследствии, кажется, в Вильне. Если не ошибаюсь, идея объединения "передовых сил" литовской гимназии исходила от нынешняго финансиста и преподавателя университета Литвы Моравскаго, который, будучи исключен из высшаго учебнаго заведения Казани за студенческую революцию, занялся общественной работой среди гимназистов на родине и пользовался влиянием и авторитетом, как глубокий знаток "конспиративной" политики.
         Я был тогда в Ковно так занят "делами", что даже не могу теперь вспомнить того впечатления, которое произвел на меня город. Уцелел только клочок воспоминания о посещении католической духовной семинарии, куда попали некоторые из моих гимназических однокашников. Помню, встреча меня поразила. Как будто кто-то подменил моих милых товарищей и наложил на них печать сдержанности и своеобразной дисиплины мировой церкви. Она так не шла к их добродушным литовским лицам!
         Второе невольное мое посещение Ковно, органически связанное с первым, произошло через несколько лет, когда я уже был оторван от Литвы, вошел в русскую жизнь и за русские студенческие политические "грехи" был водворен в административном порядке "по Высочайшему Повелению", на целых шесть месяцев в ковенскую Бастилию. Это учреждение дореволюционнаго Ковно я изучил лучше всех других и должен признаться, что оно не оставило злобы и мрачных воспоминаний против себя.
         В тюрьме политическим арестованным в "чистом" смысле этого слова я был один, и ко мне относились довольно снисходительно: я тогда увлекался Ницше, и товарищ прокурора Ремизов, наблюдавший за местами заключенных, приходил и в мою камеру не только для того, чтобы выслушивать претензии, но и для философских споров о сущности миросозерцания моднаго тогда германскаго философа. Идиллическия времена!..
         Кроме меня, в то время в тюрьме сидели литовские политические преступники особаго рода. Это были идейные, а чаще и не идейные доставщики контрабандной литовской литературы, издававшейся в Тильзите. Преступность этой литературы (напр., молитвенников) состояла часто только в употреблении латинскаго шрифта, запрещеннаго для литовской письменности. Тогда я детально ознакомился со всей возмутительной нелепостью этой руссификаторской затеи, в лице ея непосредственных жертв, и впоследствии, уже будучи молодым юристом, совместно с моими литовскими друзьями (среди них таким прекрасным, немеркнущим светом сияет образ покойнаго Павла Вышинскаго) по мере сил и в русской печати и в русском суде выступал за свободу литовскаго печатнаго слова.
         К концу моего заключения в ковенской тюрьме относится и знакомство с жертвами знаменитаго Крожскаго дела. Теперь трудно себе представить то впечатление, которое произвела административная расправа над крестьянами, решившимися грудью своей не допустить закрытия древней святыни монастырскаго Крожскаго костела. Героем расправы был губернатор Клингенберг, типичный окраинный помпадур. После усмирения многие крестьяне были брошены в тюрьму и преданы суду за сопротивление власти.
         Вот от некоторых из них я слышал потрясающие разсказы о Крожском деле; это наивное повествование, потом усиленное прекрасными речами русских защитников на процессе (оне широко распространялись нелегально в Литве) вызвали в моей душе глубочайшее отвращение ко всем посягателствам на свободу совести. И если я во время своей публицистической деятельности потратил много сил и душевной энергии для драгоценнаго достояния свободы веры, то известный толчок дали мне ковенския тюремныя впечатления. Не думал я только тогда, что самыя жестокия безчеловечныя преследования верующих будут исходить от того режима, который в мечтах юности рисовался идеалом свободы, терпимости и человеколюбия...
         Вот, что вспомнилось по дороге в Ковно...

М. Ганфман.

М. Ганфман. Что вспомнилось? (По дороге в Ковно) // Сегодня. 1930. № 171, 22 июня.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2004.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Максим Ганфман    Обсуждение

Критика и эссеистика     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2004