Лев Гомолицкий.      Жатва

 

         Ребенком я играл, бывало, в великаны: ковер в гостиной помещает страны, на нем разбросаны деревни, города; растут леса над шелковинкой речки; гуляют мирно в их тени стада, и ссорятся, воюя, человечки.
         Наверно, так же в пене облаков с блестящаго в лучах аэроплана парящие вниманьем великана следят за сетью улиц и садов, и ребрами оврагов и холмов, когда качают голубыя волны крылатый челн над нашим городком пугающим, забытым и безмолвным, как на отлете обгоревший дом.
         Не горсть надежд безпамятными днями здесь в щели улиц брошена, в поля где, пашня, груди стуже оголя, зимой сечется мутными дождями. Свивались в пламени страницами года, запачканные глиной огородов; вроставшие, как рак, в тела народов и душным сном прожитые тогда; - сценарии, актеры и пожары - осадком в памяти, как будто прочитал, разрозненных столетий мемуары.
         За валом вал, грозя, перелетал; сквозь шлюзы улиц по дорожным стокам с полей текли войска густым потоком, пока настал в безмолвии отлив. Змеится век под лесом вереница, стеной прозрачной земли разделив: там улеглась, ворочаясь, граница.

* * *

         За то, что Ты мне видеть это дал, молясь, теперь я жизнь благословляю. Но и тогда, со страхом принимая дни обнаженные, я тоже не роптал. В век закаленья кровью и сомненьем, в мир испытанья духа закаленьем травинкой скромной вросший, от Тебя на шумы жизни отзвуками полный, не отвечал движеньями на волны, то поглощавшия в мрак омутов, безмолвный, то изрыгавшия, играя и трубя.
         В топь одиночества, в леса души немые, бледнея в их дыханьи, уходил, и слушал я оттуда дни земные: под их корой движенье тайных сил.
         Какой-то трепет жизни сладострастной жег слух и взгляд и отнимал язык - был ликованьем каждый встречный миг, жизнь каждой вещи - явной и прекрасной. Вздыхать, смотреть, бывало, я зову на солнце тело, если только в силе; подошвой рваной чувствовать траву, неровность камней, мягкость теплой пыли. А за работой в доме тот же свет: по вечерам, когда в горшках дрожащих звучит оркестром на плите обед, следил я танец отсветов блудящих: по стенам грязным трещины плиты потоки бликов разноцветных лили, и колебались в них из темноты на паутинах нити серой пыли.

* * *

         Но юношей с измученным лицом - кощунственным намеком искаженным, заглядывал порою день буденный на дно кирпичных стен - в наш дом: следил за телом бледным, неумелым, трепещущим от каждаго толчка - как вдохновенье в сердце недозрелом и на струне кровавой языка сольфеджио по старым нотам пело.
         Тогда глаза сонливые огня и тишины (часы не поправляли), пытавшейся над скрежетом плиты навязывать слащавыя мечты, неугасимые, для сердца потухали: смех (издевательский, жестокий) над собой свое же тело изступленно жаля, овладевал испуганной душой. Засохший яд вспухающих укусов я слизывал горячею слюной, стыдясь до боли мыслей, чувств и вкусов.

* * *

         Боясь себя, я телом грел мечту. Не раз в часы вечерних ожиданий родных со службы, приглушив плиту, я трепетал от близости желаний - убить вселенную: весь загорясь огнем любви, восторга, без питья и пищи, и отдыха покинуть вдруг жилище; и в никуда с безумием вдвоем идти, пока еще питают силы, и движут мускулы, перерождаясь в жилы.
         То иначе - : слепящий мокрый снег; петля, скользящая в руках окоченелых и без различный в воздухе ночлег, когда обвиснет на веревке тело.
         В минуты проблеска, когда благословлял всю меру слабости над тьмой уничтоженья - пусть Твоего не слышал приближенья, пусть утешенья слов не узнавал - касался, может быть, я области прозренья.

Лев Гомолицкий. Скит.

II. - 8. 27г.
Острог. Замок.

 

Сполохи. 1922. № 3, январь. С. 2.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2004.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2004.


 

Лев Гомолицкий    Обсуждение

Поэзия     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2004