Лев Гомолицкий. Варшава

Лев Гомолицкий Варшава (Поэма)

Дмитрию
Владимировичу Философову

             Как за магнитом шар железный,
дрожа, вращается за мной,
мяч золотой в потоке звездном,
не нами названный Землей.
И ты, сновидец безымянный,
дух, порываешься за мной…
Но тело - в паспорт чужестранный
чиновной вписано рукой,
над многоточьями по графам,
как инвентарь, разнесено
и в примечаньях к параграфам
к земным камням прикреплено.
             Будь вечным богоборцам равным
в кощунствах - подвигах - делах,
умрешь - и ладан православный
окурит беззащитный прах.
И будет адрес твой в неволе
подземных душных, тесных мест:
Варшава - Кладбище на Воле -
Табличкой звякающий крест.
Напрасно в вечность, к голубому
стремишь тоску душевных крыл -
я упаду к кресту земному,
на камни дедовых могил.
             При орденах в мундире - знаю -
там спит мой дед - уснешь и ты - -
             Живой, среди крестов блуждая,
я не нашел его плиты, -
ладони исколов травою,
порезы прижимал к лицу…
Но может быть там - под землею
виднее будет мертвецу.
И примут тленныя об'ятья
неискупленный кровный прах -
и буду вместе с ним мечтать я
о расточенных нами днях.
             О разных днях - иная слава
ему и мне была дана.
Иной была его Варшава,
Иной открылась мне она.
Чужой - униженный изгнанник -
ни господин - ни раб в цепях -
я был всего случайный странник
на этих дедовых камнях.

Wszystkie te miasta jakieś bóstwo wzniosło,
Jakiś obrońca, lub jakieś rzemiosło.
A. Mickiewicz.

             Все города - миражи суши,
и сразу не разглядишь
их камнем скованныя души,
их историческую тишь.
             Шипят рекламныя зарницы -
поют разносчики газет -
на площадях бледнеют лица,
встречая утренний разсвет - -
в колес давильне брызнул - в дыме
бензинном - сок на мостовой
и - точно мухами большими
уж кровь облеплена толпой - -
Кружится улицы держава -
звенящий грош - блудящий вей.
             Но узнаю, тебя, Варшава,
по скорби каменной твоей,
по думе пламенной и гневной
в крутых Коперника бровях,
по скорби, веющей напевно
в Шопена вздыбленных кудрях.
От листьев золотого шума,
от побрякушки сфер пустых
их отвлекает гневно дума,
пророчеств вещих мстящий стих.
Пусть ныне узы разрешились
над торжествующей страной - навеки лица исказились
той изнурительной мечтой.
             Но едет Юзеф Понятовский
- без шлема - панцырь - меч в руке -
по ровной площади и плоской
в пролеты серые - к реке.
Под новым Августом играет
чугун горячих конских плеч.
Чугунный всадник простирает
имперским жестом римский меч.
Расчищен путь - и польской речью
Ликуют камни у копыт.
Безумье славит человечье
латинской азбукой - гранит.
Раз в год на площади саперы
трибуны строят по бокам -
блестят штыки, оркестры, шпоры,
полки стекаются к полкам.
Роится, торжествуя, улей
и грозен ликованья рост.
Все ироничней и сутулей
Пилсудский всходит на помост.
И как от тени величавой
располагаются полки
вокруг лучами. Над Варшавой,
над ним, над площадью - руки
чугунной, черной мановенье
тень неподвижную несет
и застывает без движенья
под ней - взволнованный народ.

Ужасных дум
Безмолвно полон, он скитался…
A. Пушкин.

             А я… великим наводненьем
на берега чужие смыт.
Невоплощенной серой тенью
скольжу - бездомен и несыт.
Скамье вокзальнаго томленья
я сон урывками учу: -
закрыть глаза - и в сновиденья
вниз головой - лечу - лечу - -
И разверзаясь под скамьею,
над покачнувшейся толпой -
вторая явь передо мною…
Всплывает огненный покой: -
             в полях над жертвенным куреньем
крылатый жнец идет с серпом -
обвиты дальния селенья
далеким дымчатым дождем - -
и снова жжет дыханье - мята -
и снова солнца запах - жгуч -
и - юность! - снова, как когда-то,
огонь спускается из туч,
ведет тернистыми лугами
- как вяжет губы терпкий терн -
дорожной пыли облаками
в небесный дым, господний горн -
и вновь стихи - распев, заклятье -
и грудь мохнатая холмов -
вновь не могу противостать я
заклятьям блоковских стихов - -
             Но сквозь пылающия Трои,
Что в сновидениях горят,
Томит вокзальной суетою,
Гримасой бледной циферблат…
Закрыт вокзал - и - без дороги
Из корчей сна, обрывков снов
меня несут безвесно ноги
в ущелья горныя домов.
За немотой оград чугунных
на соловьиные сады
садится дым прозрачно-лунный
слоями ломкими слюды.
И я голодный и бездомный
бреду по каменной стране.
Пылают пламенныя домны
домов в разсветной тишине.
За пражской черной панорамой
редеют фабрик голоса.
И над бледнеющей рекламой
разсвета веет полоса.
И в этих флагах бело красных
небесной утренней воды -
у ног Коперника напрасно
ищу я блоковы следы - -
безследны годы, души, вещи -
с земного веются лица.
И лишь стихи звучат зловеще
заклятьем страшным мертвеца.
От их растущаго звучанья
дома шатаются, гудя,
подземным жутким колебаньем,
как лед, ломается асфальт.
И рушат - с грохотом - заклятья
Иерихон церквей, дворцов -
И не могу противостать я
распеву бешеному слов.
Бросаю будущие годы
в гром сокрушающей трубы…
             Во веки истинна свобода
сожженной ямбами судьбы.

После смерти Станислава-Августа
в 1798 г. Лазенки перешли к его племяннику,
кн. Юзефу Понятовскому.
Историческая справка.

Гул - - лепет лиственнаго рая,
Листвы - воздушной пряжи Парк.
Закрыть глаза и вырастает
из гула царскосельский парк.
Открыть глаза: - да, те же вьются тени
на камне львиной головы,
к воде спускаются ступени
в зеленом шелесте травы,
на чреслах каменных приметно
мох зеленеет вековой
и так же в щебне разноцветном
играют дети над водой.

И я, бродяга вечно сонный,
В ложноклассическом раю,
взволнован памятью смущенной,
здесь детству душу предаю.
Гляжу, как, соблазняя, нимфу
бог манит каменной лозой,
и старомодным роем рифмы
овладевают вдруг душой.
И, одержимый их звучаньем,
разстаться с ними не хочу,
их бормочу, как причитанья,
их пальцем на песке черчу.
Но ноги праздныя стирают
с дорожек русские стихи.
Кумиры холодно взирают,
давно к словам земным глухи.
Богине возлежащей - гений
несет к воде тяжелый сноп,
и отблеск волн и листьев тени
ея обожествляют лоб.
И, каменным раздумьем скован,
локтем опершись о тельца,
бог видит: лебедь околдован
кругами воднаго кольца.
А в цветнике, где жаждет семя
фонтанной радуги - росы,
считают солнечное время
окаменевшие часы.
В движеньи их беззвучной тени
мне радость временно дана -
скользит вдоль римских цифр, делений
и утешает тишина.

Пускай смеются, что стихи я
на пыльном гравии черчу -
из них возставшая стихия,
подобно черному смерчу,
на суши ринется, на дамбы
в пыль Нью-Иорки обращать…
тогда останется мне ямбом
бегущих - с хохотом хлестать…
возстанет может быть Россия,
не зная своего Творца.
И я, творец Ея невольный,
Узнаю ли Ее тогда?
С какой пронзающею болью
Ее услышу города?
И в них - строфе окаменевшей
архитектурным вещим сном,
моей строфе - ее пропевший,
найду ли я свой мир, свой дом?…
Так в хороводе нимф и панов
в веках теряться я готов.
Но гром стальной аэропланов
гремит на землю с облаков - -
и нависает век бетонный,
железной бурею дыша.
И, обрывая отдых сонный,
неискупленная душа
бреду из солнечных Лазенок
с тоской скитальческой своей
в свой пыльный уличный застенок,
в пал раскаленных площадей.

Он хочет в камне видеть хлеб,
Безсмертья знак - на смертоном ложе.
A. Блок.

Иду по уличному скату
Над черной Вислой на восток -
беру тяжелую лопату -
ломаю каменный песок.
Стучусь - стучусь в Обетованный
толпе рабов - голодным дням…
А ночью от работы пьяный
брожу бездомный по камням.
И вот - над пропастью бесовской
Домов, свергаемых к реке -
навстречу скачет Понятовский
с мечем в протянутой руке.
Рекламы пламя голубое
в чертах чугунных - дивен взор.

             И за моей спиною двое -
две тени с ним вступают в спор.
             Два деда: - Польши сын безродный,
Сибири свой отдавший прах,
и он - надменный и свободный,
на Воле спящий в орденах.
             И первый: - скорбные упреки -
кровавый, бледный, страшный вид -
мечте свершившейся далекой
он правду грозную твердит.
Мятели страсти и терновый
венец безумия его
пленили дух и страшно новой
ему свободы торжество.

Другой: - его имперский гений
чугунным видом восхищен…

А я… я - пушкинский Евгений,
мир для меня - враждебный сон.

Готов я в бегство обратиться
от настигающих копыт,
и сердце жутко будет биться,
завидя цоколя гранит
непоправимо опустевшим
верхом гиганта у воды.

             Но нет - с меня возмездье снято.
Из безответственных плечей
растут воскрылья, как когда-то -
у первых ангелов-людей.
             И он, раздавленный изгнанник,
петровской тяжестью копыт, -
сам вознесен как Медный Всадник
на торжествующий гранит.
             О, искупление безумьем
и повторенною судьбой -
ночным томительным раздумьем
я часто мысленно с тобой.
             За все, что отнял я когда-то,
я добровольно отдаю
свой дом, свой мир. - Блаженно, свято
в безплотном, каменном раю!
             Еще живой, пока над нами
гореть полдневному лучу, -
своим безумием, стихами
я поменяться не хочу.
             Дороже мне мой день несытый,
мой кров бездомный - звездный свод
всех торжествующих гранитов,
всех исторических тягот…

Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхий. - Был он пуст
И весь разрушен…
A. Пушкин.

             И вот, над площадью, где странны
кулисы черныя домов,
выходят лунные туманы
из европейских берегов.
По спящей каменно Европе
гонимый огненным дождем
в ночном космическом потопе
несется мой разбитый дом.
И в мировом водовороте
к чужому камню пристает,
кружась на черном повороте,
как бурей выкинутый плот.
Сквозь пыль туманов, заслоняя
лицо прозрачною рукой,
на шаткий прах его вступаю
безвесный, призрачный, чужой.
Вхожу в имперские обломки,
ищу знакомых букв и слов -
но только черной тенью Блока
маячат остовы домов.
И слышу, в вихре трубном щурясь
от вьюг ямбических: судьбе
гремит разросшееся в бурю
над пустотой "Ужо тебе!"
И гневно ритмы подымают
прах вековой и вьют в огне…
Но новый всадник возникает
на медно-топчущем коне -
уже не Петр, уже - Евгений:
черты застывшия страшны.
Века величия - крушений
как в зеркалах повторены.
И в их тумане, ненавидя
тот вид чужой и страшный мне,
уже я в августовском виде
себя провижу в чугуне.
И вся земля уже залита
блестящим черным чугуном -
гремят чугунныя копыта
по камням медным торжеством…
             Скорей из соннаго проклятья!
Проснуться или… умереть!
Найти молитвенно заклятья -
расколдовать словами медь!
Разбить гранитные накаты
на камни теплых очагов
и переплавить медь в закаты -
в сиянье дымных облаков -
пусть над живым Господне веко
дрожит ресницами огня…
В веках остаться человеком -
простым евгениевым я.
Под кров, натопленный древесной
предвечной мудростью небес,
звать всех, кто в облике телесном
ей опрозрачнясь - не исчез.
Чье нареченное душою
сознанье - серый утлый ком,
застигнут бурей роковою,
свой вековой оставил дом,
и в вихревых своих скитаньях,
зайдя за каменный предел,
свое безумие, незнанье
и месть свою преодолел.
Кто примет все - и Дом вселенной,
и дом продымленный земной
с такой же радостью смиренной,
с такой же легкостью святой…
             О, исцеленный ум, Евгений,
ты мир потопленный забудь -
приди ко мне веселой тенью,
мой раздели веселый путь.
Ногой камней касаясь пыльных,
закатов дымных - головой,
среди и скудных и обильных
для всех и кровный - и чужой,
люби, как тело любит душу,
и пыль небес - и пыль камней,
склоняйся низко, милуй, слушай,
раздай живым себя, разсей.
Смиряясь каменной пустыней,
лицо блаженно подставляй
смиренномудрой звездной сини,
на землю бьющей через край…

И для бежавших в мир туманный
от медных топчущих копыт
он будет - рай обетованный
крылатой родины - открыт.

Май, 1934.

Л. Гомолицкий. Варшава. (Поэма). [Варшава], 1934. Напечатано в количестве ста экземпляров в Зарубежье в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Zakl. Graf. P. Szwede, Warszawa, Warecka, 9, tel. 509 31.

"Балтийский архив" приносит глубокую благодарность консулу Литовской Республики Люде Клеймионовой, оказавшей содействие нашему сотруднику, командированному в Варшаву за текстами Льва Гомолицкого.

Лев Гомолицкий Балтийский Архив
Обсуждение Индоевропейский Диктант