Сергей Горный. "Разговор с памятью" (О стихах парижской поэтессы)

         Среди чисто "эмоциональных" стихов Зарубежья - среди подсознательных - (а иногда и … полусознательных!) перепевов Гумилева, Ахматовой и прочих святых поэтических "святцев" - выпущенный "Числами" сборник Софии Прегель выгодно отличается "самостоятельностью", "своим лицом". Ея особенность: - сила зрительнаго запоминания: - образ, вещь, краска, пятно. Оно связывает свое чувство крепким узлом с образом. Ея волнения, ея внутренния "закипания" - не расплываются в музыкальной беспредметности, в мелодии строф, в певучей магии слов. Нет, магичен у нея образ, от него идут лучи, создающие симфонию стиха. Она прежде всего, видит. И уже отсюда, от образа (которому веришь, ибо она сама его увидела, как в "ясновидении", опрокинула в себя, впитала, выпила до дна) - от образа идут у нея эти гипнотическия - и, за редким исключением, почти всегда "убедительныя" нити. Она не выбирает красок, не ищет эпитетов. Она - видит. И спешит скорей сказать: - вот, смотрите, что я вижу… видите вы тоже? Да? - И эпитеты, краски, звуки - приходят у нея попутно, - сперва она видит форму, образ, предмет. У таких четких "выпивающих" виденное до дна, глаз - всегда прекрасная зрительная память. Книжечка так и названа удачно: "Разговор с памятью". (Изд. "Числа", Париж, 1935).
         Она помнит, она видит еще до сих пор все. И то, как на корабле:
         "…Повар сыплет просо, как тает сгусток дыма без следа, как мелко запузырилась вода под шваброй у дневальнаго матроса".
Помнит, как на улице:

"…За стеклами сияющей мясной
Жужжала разъярившаяся муха".

- Как на родине, давно, в детстве, рождалась весна:

"Талый лед под перилами булькал,
На мостах выростали гробы,
На ходу обломала сосульку
У кривой водосточной трубы…
Тонкий лед не мгновенно растаял,
Но на жаркой ладони размяк".

         София Прегель видит все зорко и, понятно, с любовью, в этом, ведь - в конечном счете - сила ея мелодии и ея внушения, - в ласке к жизни. В ревнивой и благодарной любви к вещам, ко всему этому "реквизиту" нашей земной прекрасной, блещущей, пахнущей, осязаемой, выпуклой, гладкой, шершавой, "вещной жизни"… Любовь к вещам, - это, ведь, и есть тревожная, горько-острая, цепкая любовь к самой жизни. Ибо вещь - самый непреложный спутник, не символ даже, а сосед, родной брат - в нашей земной жизни. "Умереть? Уснуть?.. Не более… А если сон виденья посетят?.." Гамлет на большее и не надеялся. "Там" - "вещнаго" не будет… Может быть, потому поэт и торопится насмотреться на вещи, - насладиться их "выпуклым" соседством, и непреложным (но только временно данным нам на поддержание) бытием… Ласкает глазом, впивает им бездонно: каждый раз когда восхищенно смотрит, утверждая жизнь, тут-же в подсознании прощается. Тем, что любит, тем самым и прощается. И чем больше любит, тем больше в тайниках и прощается. И обливает слезами. Сам того не знает. Не говорит: "прощай!" Все время ласково гладит и говорит: "здравствуй". Но тем самым прощается. Ибо в подсознании знает, что - клейкие листочки и армяк извозчика в сборку - и лужи мокрыя, осенния, - и чехлы в гостиной на бабушкиных креслах - все это дано нам во временное пользование, все это преходящий реквизит.

"Стучится дождь незначущий и робкий.
Проносит рыб клеенчатый рыбак,
В промокшем доме тишина и мрак,
Забытый сор и пыльныя коробки.
Дворняги лают медленно, без сил.
Дрожат листы на луже синеватой,
Давно уж гость звонка не теребил,
И вот вчера каштан прощальный сбил
Последний дачник палкой суковатой!".
Благодарный, "впивающий" "все впечатленья бытия" глаз помнит все, - помнит, как в детские дни:
"…Сквозь прямые медные прутья
Занавескою день улыбнулся,
И была постель на распутьи,
И серебряный столбик ртути
До болезни не дотянулся".
Помнит и болезнь и доктора:
"…Текла болезни сонная река:
Чернели важно обшлага и полы
Застегнутаго наспех сюртука,
Слоился дым в опущенных усах,
За стеклами глаза мерцали мелко,
Секундами пощелкивала стрелка
На выпуклых серебряных часах.
Шаги домашних были так легки,
Скрипела дверь разстроенною скрипкой,
А он стучал одной рукой негибкой,
О старческий сустав другой руки".

         Строго говоря, "не полагается" делать столь длинныя выписки. Но жалко "отстригать" живыя, с тканью соседних строк кровно сросшиеся куски. Впрочем, сделаем и это… Мы увидели:

"Крупной солью посыпанный густо,
Рыбный суп в невысоком котле
И желтеющий панцырь лангуста,
На покрытом бумагой столе…"
И если пойдем вслед за автором в степь, то там у пастушьяго колодца:
"На землю Ханаанскую похоже
Овечье длинношерстое руно…
…Вот лошадь пьет и ширятся бока…".
Там, где расположились грузчики, где визжит лебедка и качаются в воздухе тюки:
"…В мясе розовом, арбузном трещало лезвие ножа".
Она так и говорит о памяти своей:
"…Взмахнула память спутанною гривою,
И по откосу быстро понесла,
Как будто я та девочка счастливая"…
"…Снова в детство бреду наудачу,
Вижу легкий и летний загар…".
"…И прячет память навсегда,
Аллею, вьющуюся плоско…"
"…Город Детства: блаженная грусть,
Этих улиц мне так знакома,
О гимназии и до дома.
Знаю вывески все наизусть…"

         А почему, почему все это так?
         Откуда эта цепкая, жадная память, эти ревниво - незабывающие, радостные (и с ласковой болью открывающиеся) глаза? Откуда?
         От большой и несытой любви. От несознательнаго, клубком свернувшагося средь всего этого пиршественнаго великолепия "вещей", - страшнаго ощущения.
          - Торопись!.. Впивай!.. Смотри!.. Копи!.. Замечай!.. Помни!.. Все это "на время".. Все это "пока"…
         Потому для "жадной души" - ничего не пропадает:

"… И было слышно, как на дно,
На душу, спаханную рыхло,
Дневное падало зерно…".
         А днем окружающее и видно. Вещи, - люди, - шуршащия листья, - булыжники, - лошадь, хвостом отгоняющую мух, - ея лоснящийся, гладкий, блестящий круп, - пошатнувшийся фонарь над тротуарами нашего далекаго детства, - все к чему можно еще (пока) прижаться благодарной душою.

Берлин.

Сергей Горный

 

Сергей Горный "Разговор с памятью" (О стихах парижской поэтессы) // Наше время. 1935. № 128 (1451), 2 июня.

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2002 - 2003.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2002 - 2003. .

 


Обсуждение   Сергей Горный    Рецензии    Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2002 - 2003

Литеросфера