Ксения Костенич. Сергей Горный

"Все равно, где бы мы ни причалили,
"К островам ли Сиреневых Птиц,
"К мысу ль Радости, к скалам Печали ли,
"Не поднять нам усталых ресниц"…

         Печальная маленькая книга - "Янтарный Кипр" - четыре повести, четыре пьесы акварельных пятен, где солнце, греки, виноград и парикмахерская Спанопуло "как воздушная стеклянная бомбоньерка". Нет ни дат, ни имен, ни воспоминаний и, все-таки, знаешь: это - после России. Можно не заметить серебрянаго следа полозьев у мариинскаго театра ("христаллю"), можно не дочитать до конца, не увидеть в кафэ у грека "белой русской с прозрачным лицом" - и знать: после. В конце неразсказанная, безвольная и властная печаль, тот самый мертвый штиль души, которым больны и веселая Тэффи, и солнечный Куприн ("Жанета").
         Странно узнать, что были когда то у Горнаго книги в издании Сатирикона. У меня их нет, нет их и в каталогах - должно быть, не скоро можно будет узнать, как смеялся и смеялся-ли Горный. Не "смешное", не "юмор", а "слова с улыбкой" есть местами в воспоминаниях детства ("Ранней весной" и, особенно, "Всякое бывало").
         Необычно у Горнаго детство - не слащавая "счастливая, невозвратная пора", а настоящее детство, где были и обиды, и страх, и невзгоды. Если взять слово "невозвратимый" не так, как его понимают ( - "то, чего нельзя вернуть"), а так, как его чувствуют ( - "как жаль, что нельзя вернуть"), то невозвратимы в этом детстве только несколько дней. Меньше: несколько часов; и от начала до конца невозвратимы солнечныя пятна на охряном полу детской, кусочки петербургской жизни и "игрушечный город" - пушкинское и императорское Царское Село. Только из-за этого "сердцу приятно с тихой болью что-нибудь вспомнить из ранних лет" *), ведь - "только это и осталось: надо тихо пройти под луною, под серебряною луною колдунов - по этому городу, свернуть на Леонтьевскую, оттуда на Магазейную, мимо Эфтигер, может быть, к вокзалу…". Надо, хоть в мечте, еще раз зайти к Митрофанову за Буссенаром, посмотреть рождественский базар у Трифахиной, еще раз взглянуть на игрушечный город ("китайцы на китайском мосту, с висюльками и фонариками, крашенные", маленькие пруды с черными лебедями; маленькая, игрушечная кирха из нюрнбергской сказки; микешинский памятник Екатерине и лицейский - Пушкину…).
         Только это, ведь, и осталось. И под любящей и бережной рукой воскресает солнечное и горьковатое детство, шорохи и запахи, мелочи, ставшие драгоценными ("помните штемпель на калошах "Треугольник"?… Помните надписи на вагонах у тормазов Вестгауза?…"), все, что удается "с тихой болью вспомнить", с тихой болью пересказать.
         Отсюда нередкая у Горнаго мнимая тавтология - соседство не однозначащих (впрочем, разве есть однозначащия?), а кажущихся такими слов: надо передать как можно полнее и вернее; отсюда же статичность и отрывистость его очерков: самое важное - неповторимое - не жизнь и не те годы, а минуты настроений.
         И опять таки, по бережности и любовности, узнаешь: после России; - это теперь научились вспоминать так проникновенно и больно, как Горный, так что, закрыв книгу (даже почти радостное "Всякое бывало"), забыв детство с теплым солнцем, с романами Сю и Буссенара, маленькую "птаху", "барельефом" удирающую от инспектора, забыв и северное взморье, и Царское Село, - помнишь сердце, больше человеческое, чем писательское сердце, в котором усталыя краски, властная печаль и, в трагическом фокусе, маленьким и жгучим пятном - белая русская в кафэ у грека.

Ксения Костенич

 

Ксения Костенич. Сергей Горный // Наше время. 1935. № 302 (1625) = Русское слово. 1935. № 302 (1192), 24-25 декабря, с. 4.

Подготовка текста © Вероника Гирининкайте, 2003.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2002 - 2003. .

 


Обсуждение   Сергей Горный    Критика и эссеистика     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2002 - 2003

Литеросфера