Гавриил Хрущов-Сокольников.     Грюнвальдский бой или Славяне и немцы

Часть I
Притеснители

I.
Курбан Байрам

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889 (Титульная страница)          Среди расчищенной, огромной, лесной поляны, окаймленной со всех сторон крутыми обрывистыми холмами, поросшими вековым лесом, стояло нечто похожее и на бедную литовскую деревушку, и на кочевой улус, словно волшебством перенесенный сюда, с низовьев Волги, прямо из Золотой Орды.
         Среди бревенчатых и плетневых построек, крытых лубком или соломой, выделялись характерныя круглыя войлочныя юрты, с куполо-образными крышами, и большия, красныя переносныя палатки, привязанныя к рядам кольев. Немного поотдаль, ближе к темному бору, стояло рядом до 20 юрт, из лучшаго белаго войлока, многия из них были изукрашены шитьем и цветными вставками, а пред самой большой из них, сплошь покрытой черно-красной вышивкой, торчало врытое в землю зеленое знамя, увенчанное полумесяцем, и пред входом стояли два смуглых, высоких татарина, в парадных кафтанах, с большими кривыми саблями на-голо.
         Очевидно, это была ставка какого нибудь высокопоставленнаго лица.
         Почти насупротив группы юрт, виднелась рубленая из толстых сосновых бревен, довольно большая горница с узкими окнами, с высоко поднятой лубковой крышей и высоким минаретом, поднятым гораздо выше крыши здания.
         Крыша минарета венчалась длинным шпицем, на котором виднелось грубо сделанное изображение петуха.
         Был еще очень ранний час утра, восток чуть алел, но все обитатели этого поселка были уже на ногах, и с нетерпением поглядывали то на небо, то на минарет, откуда должно было раздаться пение муэдзина, призывающаго к молитве.
         Сегодняшняя ночь была самой знаменательной в году: вместе с нею кончался сорокодневный ежегодный пост «Ураза» и начинался торжественный праздник Курбан-Байрама, так задушевно празднуемый всеми правоверными.
         Прежде чем продолжить разсказ, мы должны указать время и место действия. Это происходило лета от рождества Христова в 1409, а местом действия был нынешний Трокский уезд Виленской губернии.
         Уже при славном Ольгерде, сыне Гедимина, татары выселялись в Литву целыми родами и были обласканы великим князем, но это переселение приняло гораздо большее развитие при теперешнем властителе Литвы, Витольде Кейстутовиче, давшем в Литве приют татарскому хану Тохтамышу, с его народом, бежавшему из Золотой Орды от преследования Эдигея, — победителя при Ворскле.
         Витольд Кейстутович видел в татарах верных слуг, добрых воинов, безпрекословно поднимавшихся на войну, по первому слову вождей – а воины ему были так нужны! Безконечныя войны с братом Скоригелой, двоюродным братом Ягайллой, теперь королем польским, а в особенности с страшным тевтонским орденом меченосцев, совсем обезлюдели его страну — татары были желанными гостями в Литве.
         Местечко, или вернее поселок, который мы описывали, назывался Ак-Таш и был дан в удел Витольдом одному из предводителей татар, Джелядин-Туган Мирзе, почти 80-ти летнему слепцу, приведшему целое племя.
         Сам великий Витольд очень полюбил стараго слепца за его открытый, прямой характер и за острый, умудренный долгою опытностью разум. Сколько раз, бывало, проезжая в свои родныя Троки, он заезжал поговорить с разумным старцем, часто беседа их затягивалась на долгие часы, и оба они не видали как летит время.
         Придворные и приближенные к князю тоже старались выказывать старому татарину свое уважение и нередко заезжали к нему в становище. Но старый мудрец редко кого удостоивал приемом, — болезнь была лучшей отговоркой, чтобы отделаться от навязчивых, а когда подрос его сын, Туган-Мирза, писанный портрет матери, кровной ногайки, он предоставил ему заниматься приемами, а сам всем существом погрузился в созерцание невидимаго и недоступнаго, целыми днями перебирал четки и чуть слышно шептал великое имя Аллаха!
         На это утро ему, однако, предстояло выйдти из своей неподвижности и первому подать сигнал ликования по поводу великаго праздника.
         Уже с вечера великий муэдзин, испросив разрешение, явился к нему, чтобы условиться о церемониале торжества, и старый Джелядин-мирза выказал особую настойчивость, чтобы все обряды, предписанные кораном, были исполнены в точности.
          — Помни, Хаджи Мустафа — говорил он строго муэдзину: — мы здесь заброшены среди чужих людей, словно песчаный остров среди моря. Если мы не укрепим берегов — море размоет песок и остров исчезнет... Только упорным соблюдением всех правил нашей веры мы останемся теми, чем мы были и есть — правоверными... Погляди, что творится кругом. Поклонники Иссы, великаго пророка, разделились на секты, одна проклинает другую, считает другую еретичной... А Господь, да будет свято Его имя и Магомета пророка его! все один и предвечный... Помни, Мустафа, не упускай ни единой точки закона, блюди за его исполнением и, если найдешь нерадивцев, или отступников, — донеси мне, я не пощажу и роднаго сына.
         Мустафа упал на колени пред стариком.
          — Велик Аллах в небе и свят пророк его, но на земле нет мудрее тебя, о, солнце истины! ты подобно дождю в пустыне освежил мое сердце... Хвала разуму твоему!... Клянусь тебе прахом отца великаго пророка, как заповедь «святой книги» исполнить приказание твое, и горе отступникам!!...
          — Надеюсь их пока еще нет? — с некоторыми опасением спросил старик.
          — Явных пока еще нет... Но боюсь, красота здешних бледнолицых женщин может совратить с пути всех пылких молодых людей... Латинские ксендзы не хотят допускать браков без крещения, а пример заразителен!
          — Да, об этом надо подумать... Великий князь дал мне знать, что будет у меня проездом на днях, я поговорю с ним... Он сам не очень любит этих латинских ксендзов... да говорят ему их насильно поляки навязали..
          — Больше того еще, говорят, свет мудрости, говорят, что в тайне-то великий князь старым истуканам Перкунасу и другим молится.
         Старый слепец улыбнулся.
          — Не всякому слуху верь, Хаджи Мустафа... и помни одно, что того, что делает князь, простым людям ни понять ни судить нельзя... Понял ты?
         Муэдзин опять ударил челом.
          — О, не суди по себе, солнце истины, я темный раб, горсть грязи, как мне без твоего разъяснения понять великую тайну... Блесни в мозгу моем звездой — и пойму...
          — Так слушай же, Мустафа... Великий владыка Витольд прежде всего великий светочь ума, да ниспошлет ему Аллах долгую жизнь! Народов подвластных ему четыре — и все разной веры. Литовцы и русские — греческой, поляки — латинской, жмудь — языческой, и мы татары — правоверные... Пойми ты, не трудно управить народом, у котораго и язык и вера одна, но царствовать над страною, где четыре веры и пять языков, царствовать так, как он, не возвышая никого, не унижая никого, царствовать так, чтобы каждый подданный считал за счастье умереть за него... это высшее блаженство, которое может дать Аллах своим избранным на земли!
         Отвлеченный разговор кончился. Старик отдал последния распоряжения относительно завтрашняго цермониала и отпустил муэдзина.
         Никто не спал эту ночь в становище, все готовились к празднику и ждали только сигнала с минарета о том, что солнце показалось из-за горизонта, чтобы начать празднество.
          — Алла! иль Алла! Алла экбер! понеслась с минарета гнусливая песнь муэдзина, и весь стан пришел в движение.
         Старики, в новых чистых халатах и красных туфлях, дружно двинулись к мечети. Молодежь бросилась резать приготовленных баранов и кропить их кровью двери своего дома, или занавеси юрт, женщины хлопотали над очагами, всюду по долине повились струйки беловатаго дыма..
         Но вот первая молитва в мечети кончилась и один из телохранителей несколько раз ударил в литавры, стоявшие у входа в юрту Джеладин Туган мирзы.
         Тогда на пороге юрты, ведомый под руки двумя седовласыми стариками, показался сам властитель. На нем был длинный, зеленый шелковый халат, обшитый по борту в три ряда широкими золотыми галунами. Короткая кривая шашка висела у пояса, большая чалма из белой индийской материи укутывала его голову.
         Остановившись на пороге, старик поднял руки к верху я громко произнес:
          — Нет бога кроме Бога, и Магомета пророка его!
          — Аминь! подхватили духовныя лица, бывшия в свите и вся процессия двинулась в мечеть.
         Молитва продолжалась не долго; вся группа окружавших старика-мирзу снова показалась в дверях мечети. Старшина поселка, высокий почтеннаго вида татарин, приблизился тогда к старому слепцу и с низким поклоном вручил ему нож, а его прислужники подвели молодаго жирнаго барана. По обычаю татар, сам мирза должен был зарезать этого барана и раздать его части высшим гражданам улуса.
          — Велик господь!.. мир тебе Юсуп! — сказал в ответ на приветствие Туган-мирза: — вот уже десять лет, как великий Аллах не допускает меня совершить святой обряд... но на этот раз я счастлив, мой сын Туган-мирза достиг совершеннолетия, и я, с благословения Аллаха, вручаю ему нож и говорю: сын мой, иди и принеси жертву!
         При этих словах окружающие разступились и молодой Мирза-Туган вышел вперед, низко поклонился отцу, принял из его рук жертвенный нож и, сопровождаемый свитой, направился к барану, котораго держали слуги.
         Быстро, привычной рукою, зарезал он животное, свита бросилась сдирать шкуру с трепещущаго еще барана, и чрез несколько минут изрезанный на части он был роздан старейшинам поселков, ожидавших с нетерпением и каким то священным трепетом своих долей.
         Только с этой минуты праздник считался официально открытым и сорокадневный пост оконченным.
         Старый мирза Джеладин сидел на высоких подушках у входа в свою юрту и принимал поздравления от своих подданных. Стар и млад толпились теперь на площадке между мечетью и его юртами. Готовилось необыкновенное зрелище: большая байга, или джигитовка, слух о которой распространился далеко за пределы татарских поселков.
         На это редкое и почти невиданное в Литве зрелище из окрестности съехалось не мало литовских и польских шляхтичей и хлопов. Но они, по возможности, старались держаться подальше от некрещенных, «поганых» татар и расположилась целым становищем вдоль всей опушки леса, которым была покрыта вершина господствующаго над долиной холма. Пункт был выбран отлично: ни одно движение татарских удальцов не могло укрыться от взоров наблюдавших, остававшихся в свою очередь почти невидимыми.
         Но татарские острые глаза давно уже разсмотрели непрошенных свидетелей. О них донесли молодому Туган-мирзе.
          — А, пусть их смотрят, да завидуют! Клянусь Аллахом, во всей Польше и Литве не найдти и десятка таких джигитов, которых у нас в Ак-Таше три сотни... а уж коней ни одного! Пусть смотрят да завидуют!..

#2

II.
Турнир

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава II «Турнир»          В группе польских шляхтичей, приехавших посмотреть на джигитовку, особенно выделялся красивый молодой человек, с длинными белокурыми усами и слегка вздернутым носом. Это был господарь, властный пан, ближайшаго к месту татарскаго поселка, фольварка Замбржинова, Иосиф Седлецкий, герба Ястжембца, получившей этот хутор по наследству от матери, кровной литвинки, вышедшей замуж еще при Скоригелле, за одного из офицеров его отборной польской дружины, пана Мечеслава Седлецкаго.
         Молодой пан Иосиф переселился в Литву, но считал себя здесь не более как гостем, все мысли и желания его вертелись только на одном — на уютном уголке где нибудь в малой Польше, поближе к Кракову. Здесь, среди сумрачнаго, суроваго народа, среди мстительных и несговорчивых литвинов, или необщительных с чужаками русских, он считал себя словно в неприятельской земле и давно бы продал и фольварк, и домашний скарб, и рощу заповедных дубов, если бы... Если бы не Зося, дочь одного из его соседей, родовитаго шляхтича Здислава Бельскаго, герба Козерога, владельца большаго фольварка Отрешно, переселившагося в Литву из разграбленной меченосцами земель Новой Мархии, и сугубо вознагражденнаго Витольдом Кейстутовичем. Великий князь Литвы глубоко уважал этого родовитаго шляхтича, храбрость, неустрашимость и самообладание которого много раз мог сам оценить и в несчастном бое под Ворсклой, и в великой победе под Стравой.
         Под Ворсклой, Бельский не задумался предложить бегущему Витольду своего свежаго коня... и сам спасся каким то чудом от преследования татар Эдигея...
         Бельский после войны, по врожденной гордости, старался не попадаться на глаза Витольду, а тем более напоминать об услуге, но тем то и был велик этот могучий сын героя Кейстута, что он никогда не забывал услуги — и очень часто забывал про козни врагов... и прощал им!
         Здислав Бельский, ограбленный немецкими рыцарями, путем безчестнаго подложнаго документа от имени братьев Креста 1), забравшими в свою власть земли «Новой Мархии», не знал куда ему деваться... Он просил защиты у короны польской, ему даже не ответили, так боялись разрыва с Тевтонским орденом. В Краков, ко двору он возвращаться не хотел, так как был одним из противников союза Ядвиги с Ягайлой, к князьям Мазовецким Янышу и Монтвиду, последним потомкам Пяста, успевшим сохранить в своих областях призрачный вид самостоятельности, не лежало сердце, и тут-то письмо самаго Витольда, звавшаго его в свои пределы, в свою обновляемую, оживляемую, дорогую Литву, решило его участь.
         «Приезжай к нам в Литву, собрат по оружие, — писал сын Кейстута — поживи с нами и ты сам полюбишь наш край как родину».
         Призыв товарища по оружию решил дело. С двумя сыновьями Яном и Степаном и малолетней дочерью Зосею, (Софьею) тронулся в путь родовитый пан. Покидая на жертву немцам свой старинный прадедовский замок, он на пороги отряс прах от своих сапогов и поклялся великой клятвой:
          — Боже всемогущий! воскликнул он: — клянусь, до тех пор не переступать порога этого замка, пока порог этот не будет омыть кровью двенадцати рыцарей в белых плащах... а трупы их не брошены в подземелья замка. Аминь!
         Такая речь показалась до того забавной немецким князьям и чиновникам ордена, следившим за выселением непокорнаго шляхтича, что громкий смех прокатился по их толпе, и все они, словно сговорившись, крикнули — Аминь!
         Сверкнув глазами в сторону злодеев, лишавших его дедовскаго крова, вышел Бельский с детьми из ограды замка. Жену его, больную и слабую женщину, несли на руках. Прислуга, хлопы, забитые крестьяне, все рыдало вокруг. Как ни тяжело было жить под гнетом панской власти в Польше, она была раем в сравнении с подневольной жизнью хлопов в руках рыцарей...
         Не оглядываясь, сел старый воин на коня, сыновья последовали его примеру, и только старая пани с молоденькой дочкой поместилась в громадной, запряженной шестеркой колымаге.
         Бельский даже и не ждал такого приема, который готовил ему Витольд. Фольварк Отрешно, пожалованный ему из великокняжеских земель в вотчину, щедро вознаграждал его за все утраты, и родовитый пан скоро, как и предсказывал великий князь, сжился со своим новым отечеством и полюбил его.
         Воин в душе, он плохо понимал политику и считал образцом правителя князя Витольда. Уважение к этому великому наследнику Гедимина переходило у него в обожание!.. Он не был фанатиком в деле религии и его особенно умиляла та равноправность, которая царствовала в Литве для представителей всех религий... Литвин-язычник, католик, православный и мусульманин равны были перед лицом великаго князя... Только знатность рода, да личная доблесть имели цену в глазах героя вождя... Он знал по опыту, что сын, внук и правнук героев — не может быть трусом и высоко ценил семейныя традиции и родовыя предания своих сподвижников. Богатый и знатный, осыпанный милостями великаго князя, пан Бельский жил себе царьком в своих владениях и давно уже подумывал о подходящем женихе для своей Зоей, которой шел семнадцатый год.
         В числе других гостей-шляхтичей и молодому Замбрженовскому пану Иосифу Седлецкому подчас приходилось, на балах у ясновельможнаго пана, танцевать мазурку с паней Зосей, или вести ее к ужину, но чтобы у отца ея когда бы то ни было мелькнула мысль счесть этого мелкопоместнаго шляхтича за возможнаго жениха своей дочери — о, нет, и нет... Пан Бельский слишком гордился своими предками! Вот уже три века, Бельские наполняли хроники войн своими геройскими подвигами — мог ли он допустить, чтобы какой-то Седлецкий смел поднять глаза на его дочь.
         Но любовь не справляется с генеологическими и герольдическими таблицами, короче сказать, Зосе, в свою очередь, очень нравился молодой красивый шляхтич, уже целый год безнадежно, при каждой встрече, шептавший ей всюду ту-же вечно юную сказку любви!...
         Старый Бельский не подозревал ничего. Оба сына его давно уже были в ближней свите Великаго Князя и только изредка наезжали к отцу. Старший Степан командовал первой ротой головнаго знамени, а Ян отрядом псковских лучников, лучших стрелков того времени.
         За несколько дней до татарскаго праздника, пан Седлецкий, узнав, что в поселке Ак-Таш у стараго Джеладина Туган Мирзы готовится большая джигитовка, поспешил к Бельскому, предлагая проводить и его и его семейство на место, откуда превосходно будет видно невиданное еще в Литве празднование.
         Старый Бельский было заупрямился, но дочь съумела изменить его решение, и рано утром дня татарскаго праздника, тяжелый рыдван, в котором помещалась красавица Зося с подругами — шляхтянками, няньками и мамками, под эскортом десяти человек вершников, остановился у самой просеки леса, как раз против татарскаго поселка.
         Старый Бельский приехал верхом. Лихой аргамак и так вился под ним, кусая удила и копая землю копытом. Пан Седлецкий, тоже верхом на прекрасной караковой лошади, поместился несколько позади, отчасти из уважения к старому пану, а отчасти, чтобы иметь возможность перекинуться взглядом со своей возлюбленной.
         Татары словно ожидали прибытия таких ясно-вельможных зрителей, и в ту же секунду, как поезд остановился на горе, началась джигитовка.
         Сначала удальцы татары, одетые в одинаковый костюм, скакали целыми рядами, с пиками на перевесь, то разсыпаясь веером, во всю ширину полянки, то по одному слову предводителя слетаясь для удара в одну точку.
          — Тысяча копий! ворчал себе под нос старый Бельский: — вот так маневр.... Теперь я понимаю, почему они нас поколотили под Ворсклой! — Все врознь, одна минута — налетели как молния... — Досконально! Досконально!.. Твердил он, видя, как тот же маневр, но повторенный удвоенным и утроенным числом людей, производился с тем же успехом... Надо сказать об этом новом строе старому Витовту... Пусть-ка он сам посмотрит...
         Маневры массами кончились; на средину площадки вылетели несколько человек джигитов, один из них держал под мышкой небольшаго чернаго козленка...
          — Вур! вур! послышалось в толпе, окружавшей джигитов, и державший козленка понесся во всю прыть мимо ставки Мирзы Тугана.
         Остальные бросились его преследовать, и началась бешенная скачка, на небольшой, относительно, площадке, оцепленной зрителями. Много удальства и ловкости выказал джигит, уносивший козленка, отбиваясь от пятерых противников; он то падал с седла почти на землю, то снова взбирался на лошадь, но всетаки козленок был отбит, и снова началось преследование новаго владельца.
         Эта чисто татарская забава не понравилась старому воину. Он хмурился и бормотал себе под нос.
          — Глупство!.. Глупство!..
         Но вот из за шатров Мирзы Джелядина выехал всадник в полном рыцарском вооружении меченосца. Недоставало только большаго белаго плаща с вышитым на нем черным крестом, зато все вооружение было безусловно подлинное рыцарское. Огромный шлем, украшенный павлиньими перьями, тяжелый длинный мечь, без ножен у седла, огромное копье, и вороненые доспехи с золотыми девизами на обеих сторонах панцыря, доказывали, что это рыцарское вооружение одно из тех, которое было отбито татарами, при огромном поражении на Ворскле, где среди поляков и Литвинов, легло более 10 рыцарей, присланных орденом на помощь против неверных.
         Рыцарь выехал на средину площади, поднял забрало и затрубил в рог, словно вызывая соперника на бой.
          — Как, и у татар, тоже турниры устраиваются? засмеялся себе в ус старый Бельский: — не ожидал!
         Рыцарь протрубил три раза и потом поднял копье к верху, как и следовало по правилам рыцарства.
         Несколько минут никто не решался, казалось, принять вызов закованнаго в латы великана; вдруг от юрты Мирзы, на небольшой лошади, словно мячь, вылетел молодой татарин, почти мальчик, и во всю прыть поскакал к рыцарю.
          — Ох! Матка Божска!.. смотри, Зося, каков удалец! крикнул Бельский дочери, которая за спиной отца меньше занималась зрелищем джигитовки, чем немым разговором с паном Седлецким.
          — Смотрю, папа, смотрю!.. Сдается мне, что силы неравны!.. Смотри, смотри, как он ловко увернулся от удара копьем, словно кошка! Смотри, смотри...
         Действительно, молодой татарченок, налетев с размаха на рыцаря, вдруг в пяти шагах перед ним осадил лошадь на месте и бросился в сторону; рыцарь промахнулся копьем и чуть удержался на седле, но справился и полетел преследовать врага. С визгом мелькнул аркан... Иллюстрация Н. Кошелева          Лошадь его, хотя превосходная и сильная, но закованная сама в латы, да еще под таким же железным всадником, разумеется, не могла быть так легка и поворотлива, как легкая лошадка татарченка, который снова налетел на рыцаря и вновь повторил тот же маневр; рыцарь опять промахнулся. Татарченок же, в свою очередь, ловко поднялся на стременах, махнул чем то над головой и с места бросился во весь карьер назад. С визгом мелькнул брошенный им аркан и охватил рыцаря за плечо и руку. Латник хотел перерубить захлестнувшую его петлю, но было уже поздно: аркан натянулся как струна, и рыцарь был моментально сброшен с лошади, а еще через секунду татарченок сидел уже верхом на поверженном рыцаре и занес над ним нож...
          — Браво! Браво! вот где погибель треклятых крыжаков!.. Молодец, джигит, молодец! воскликнул старый Бельский, совершенно переродившийся при виде этой примерной битвы. Он теперь ясно видел, что и против непобедимых в боях рыцарей есть орудие — аркан, оружие забытое, презренное, но вместе с тем неотразимое!
         Не один старый пан был увлечен исходом примернаго боя между рыцарем и татарином, тысячи глаз пожирали, казалось, это зрелище, и едва закованный в латы рыцарь был повержен на землю, как дружный, победный крик пролетел одновременно и среди татар, окружавших ставку своего властителя, и в толпе литвинов, русских и поляков, собравшихся полюбоваться на невиданное зрелище.
         Джигитовка продолжалась. Молодые татары показали свое искусство в стрельбе из луков, в бросании дротиков, в примерных боях кавалерии с пехотой, но ни одно из этих упражнений не произвело такого впечатления, как бой рыцаря против аркана.
         Старый Бельский, вояка прежде всего, не выдержал и тотчас после окончания джигитовки решил, не смотря на свою шляхетскую гордость, съездить к старому Мирзе Джелядину и разспросить его об этом новом невиданном маневре.
         Сказав несколько слов дочери и отправив ее с большею частью челяди домой, он обратился к нескольким шляхтичам, окружавшим его и предложил ехать в гости к татарам.
          — А не слишком ли много будет чести для этих нехристей — зазнаются — рискнул возразить молодой Седлецкий, которому очень хотелось конвоировать до замка пану Зосю и высказать свое удальство и искуство управлять конем.
         Старый Бельский чуть усмехнулся.
          — Если пан Иосиф считает себя родовитее яснаго пана Кейстутовича 2), кто же ему мешает ехать домой и не жаловать честью своего посещения худороднаго татарина!..
         Удар попал метко. Седлецкий ничего не возразил и смиренно присоединился к группе шляхтичей, направлявшейся вслед за паном Бельским к татарскому поселку. Седлецкий прекрасно знал крутой нрав стараго воеводы и хорошо понимал, что отстать от него теперь — значило на веки закрыть для себя дверь в его замок.
         Слуга, посланный вперед к шатрам мирзы Джелядина, вернулся в сопровождении двух старых татар, в расшитых золотом халатах, что указывало на их знатность.
          — Раб Божий, мирза Джелядин Туган бег, шлет ясному пану поклон и привет. Он ждет вашего посещения и опечален, что Аллах, отнявшей свет у его глаз, мешает ему встретить дорогих гостей у въезда в улус.
         Проговорив это длинное приветствие, послы низко поклонились и поехали вперед прибывших шляхтичей, показывая дорогу.
         На пороге главной юрты стоял молодой мирза Туган. Он был в великолепном кафтане из серебряной парчи еще больше выделявшей его смуглое лицо и узкие черные глаза.
          — Добро пожаловать — во имя Аллаха! — сказал он, складывая руки на груди и кланяясь в пояс: — У нас сегодня великий день, праздник Байрама, он нам стал еще радостнее, от приезда таких сиятельных панов.
         Татарченок говорил полупольским полурусским языком, но жестоко коверкая слова на восточный манер. Старый Бельский пристально взглянул на молодаго татарченка, он узнал в нем победителя в бою против рыцаря!
         Он обнял его и проговорил:
          — Я видел твою ловкость и твое удальство... Славный сын знаменитаго отца... Ты настоящий джигит!
          — Похвала великаго воеводы лучшая награда молодому воину... — вспыхнув от удовольствия, отвечал татарченок: — Если бы мне услыхать от тебя то-же и в день битвы!..
          — Услышишь! — как-то определенно-торжественно проговорил Бельский... — Услышишь и скоро!
          — Пошли Аллах, чтобы предсказание твое исполнилось, храбрый воевода! — послышался голос стараго, слепаго мирзы Джелядина, котораго двое служителей вывели из ставки... Мы татары давно горим желанием заплатить Литве и Великому Витольду за хлеб и землю!.. Да будет благословен приход твой во имя Аллаха! храбрый пан Здислав!
          — Разве ты меня знаешь? — с удивлением переспросил старик.
          — Со слов великаго князя Витольда Кейстутовича давно знаю, знаю и то, как ограбили тебя рыцари, знаю и клятву, что ты дал, уходя из отцовскаго замка.
         Бельский удивлялся все больше и больше. Он и не предполагал никогда встретить в слепом татарине такое знание, такую светлую память.
         Он не мог отказать хозяину в просьбе войти в его ставку и принять угощение, между тем, как сын его делал то же приглашение, но уже от своего имени, остальным шляхтичам и повел их в свой шатер, стоявший рядом. Хитрые татары распорядились ловко. В ставку к мирзе Джелядину был допущен только один воевода Бельский, а остальные должны были довольствоваться приемом у молодаго мирзы Тугана.
         Молодой татарченок хотел, казалось, заставить забыть этот чувствительный щелчек шляхтенской гордости изысканным вниманием и предупредительностью. Он показывал молодым шляхтичам свое оружие, своих лошадей, своих охотничьих беркутов и ястребов.
         Чуть он замечал, что какая-нибудь сабля, или лук с колчаном нравятся посетителю, он тотчас спешил подарить их гостю и тем немного розогнал мрачное настроение большинства. Только один пан Седлецкий был крайне не в духе. Недавнее замечание стараго Бельскаго, эта невежливость татарскаго мирзы бесили его, он старался придираться к каждому слову, к каждому движению молодаго татарченка и делал свои, подчас, ядовитыя замечания. Не достаточно хорошо понимая по польски, Туган мирза не обижался, хотя порой, заметив улыбку, или даже смех шляхтичей, вызванные замечанием Седлецкаго, вопросительно взглядывал на него.
         В простом, нецивилизованном уме татарченка никак не могло уложиться понятие, чтобы гость, обласканный и угощенный, как только можно, хозяином дома, позволил бы себе шутки или даже дерзости на его счет.
         Показывая рыцарския латы, которых у него было несколько, татарин с улыбкой заметил...
          — Железа много — толку мало!
          — Нет не так, — поправил Седлецкий: — задору много — силы мало! Куда тебе поднять эти доспехи.
          — Зачем поднять?... — засмеялся татарин: — пусть глуп человек поднимай... я на землю бросать буду... Брал аркан, айда!... готов!...
          — Это ты так со своими рабами, татарами тешился... Попробуй-ка с настоящим рыцарем, или поляком потягаться... Он же тебя на твоем аркане и повесит!...
         На этот раз татарченок понял... Глаза его сверкнули гневом, губы побледнели.
          — Слушай, ясновельможный пан! — резко крикнул он: — я никогда не забывай, что ты мой гость, а я твой хозяй!... Только у другого места таких слов не говори... Мирза Туган сам князь, сам сеид!... Сам белая кость!...
          — Да черная харя!.. — сквозь зубы пробурчал Седлецкий, который действительно испугался возможности скандала и отошел в сторону. Беседа снова оживилась и закончилась тем, что молодой татарин, вероятно, еще раньше получивший разрешение отца, предложил всем гостям участвовать на следующий день в охоте на зубров.
         Между тем мирза Джелядин беседовал с паном Бельским и так увлек его глубиной своих политических и государственных идей, что старый воевода просто диву давался, откуда мог старый татарин почерпнуть столько знаний. Теперь только он понял, почему великий князь Витовт так любил беседы с этим мудрым слепцом.
         Часы летели. Тихо ложился сумрак яснаго летняго дня на долину. Тени становились длиннее и наконец пламенное солнце совсем скрылось за темною зубчатой стеной сосноваго бора, а старый воевода все еще беседовал с мирзой Джелядином.

III.
Нежданная встреча

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава III «Нежданная встреча»          Тихо, как тени, скользили загонщики по лесным тропинкам, еще увлаженным утренней росою. Любимый ловчий молодаго Тугана Мирзы, Али, в сопровождении двух подручных, вел целую стаю пестрых длинноухих гончих. Один Али был на коне, в руках у него был длинный арапник, а за спиною болтался большой турий рог, отделанный медью.
         В загоне должны были участвовать более 200 человек, и они шли так молчаливо, так легко, что не смотря на них, вряд-ли бы кто-нибудь мог предполагать, что мимо проходит столько людей.
         Сагайдаки были не у всех, но зато каждый нес довольно длинное копье, с острым железным наконечником, вполне достаточное, чтобы защищаться от тура, но недостаточно сильное, чтобы поразить его на смерть.
         Убить тура, этого царя литовских лесов, предоставлялось только избранным, — да приглашенным на охоту, а загонщикам было приказано гнать тура по возможности на стараго воеводу Бельскаго, также принимавшаго участие в охоте.
         Дойдя до небольшой прогалины в вековечном бору, охотники остановились и стали занимать места. Место это, по словам ловчих, было излюбленной тропой зубров, и потому Туган Мирза поставил на самой прогалине стараго воеводу, а сам поместился в нескольких шагах от него, около громадной сосны.
         Пан Седлецкий, случайно поставленный несколько левее, начинал собою цепь охотников, на которую должны были гнать загонщики. Правее Бельскаго татары ловко ставили тенета, словом, зверю нельзя было миновать охотников.
         Туган мирза хотел было поставить позади своего почетнаго гостя двух лучших лучников, но Бельский воспротивился этому и с усмешкой заметил, что он еще не так стар, чтобы не съуметь пустить стрелу в зверя, или принять его на копье.
         Седлецкий, страшный охотник в душе, с нетерпением поглядывал в темную чащу леса, ожидая сигнала и нервно потрогивал тетиву тугаго татарскаго лука. Колчан с пернатыми стрелами был у него за плечами, широкий нож у пояса, а плотное копье-рогатина стояло возле, прислоненное к дереву. Почти также был вооружен и Бельский, только вместо лука в его руках был превосходный самострел немецкой работы, в котором тетива натягивалась целым прибором шестерень и блоков. Выстрел из подобнаго самострела на близком разстоянии мог пробить железныя латы, разумеется, кроме венеционных панцырей, для которых стрелы были безвредны!
         Остальные шляхтичи-охотники и молодые татарские князьки были вооружены луками, стрелами и копьями...
         Вот где-то далеко-далеко раздался звук рога, и охотники приосанились. Каждый осмотрел оружие и еще пристальнее стал всматриваться в темную чащу вековечнаго бора. Прошло несколько мгновений нетерпеливаго ожидания, сигнал повторился снова, но с изменением. Мирза Туган вздрогнул и быстро подошел к Бельскому.
          — Ясный пан — сказал он с поклоном: — я слышу сигнал — гонят не тура, а медведя... Не лучше-ли сойти с тропы!.. Летом медведи опасны!
          — Кто тебе мешает, сходи, коли хочешь... Я еще ни разу не сходил с места, не встретив врага!
          — Позволь мне хотя бы созвать сюда моих нукеров.
          — Ни с места!.. Мы и одни управимся — неправда-ли, пан Иозеф?..
          — Два родовитых поляка на одного медведя — не слишком-ли это будет много! гордо сверкнув глазами, отвечал Седлецкий... С вашей ясной мостью, я бы без трепета и на льва и грифона пошел!
          — Тысяча копий! я ждал такого ответа! пан Иозеф храбрый рыцарь!.. с улыбкой удовольствия проговорил Бельский и взялся за самопал.
         Сигнал ловчаго повторился гораздо ближе, длинными протяжными перекатами.
          — Ясный пан! — снова взмолился татарин: — зверь большой, очень большой... Все может случиться...
          — Молчи, трусишка! крикнул ему в ответ старый воевода: — или ты никогда не видал медведя!
          — Мирза Туган не трус!.. вспыхнув весь, проговорил татарченок: — но ясный пан гость моего отца, и я должен оберегать его от опасности.
          — Оберегай себя!.. крикнул ему в свою очередь Седлецкий: — мы и без тебя убережем яснаго пана!
         Молодой татарин ничего не ответил и только сверкнул глазами на обидчика.
         В лесу слышался какой-то неясный шум и треск, словно по кустам и валежнику пробиралось огромное стадо. Треск сломанных сучьев слышался очень близко, какой-то громадный зверь прокладывал себе дорогу целиной.
         Бельский насторожился. Ярый охотник в душе, он много раз бывал на охоте на медведей, но эта охота была, зимняя, на берлогу, с рогатиной и ножем; ему еще ни разу не приходилось встречаться со зверем летом в лесу, и он не подозревал всех опасностей встречи.
         Поднятый облавщиками, медведь бросился в противуположную сторону и быстро шел на четырех лапах по давно излюбленной тропе. Это был громадный зверь, с вылезшей местами, темнобурой шерстью. Раненый стрелою одним из облавщиков, в то время, когда он старался прорваться сквозь цепь, он освирепел от боли и шел напролом, ломая тощие сосенки и елочки, как тростник, глава его были налиты кровью, на губах пена.
         Старый воевода стоял на самом лазу, зверь давно уже видел его и с удвоенною яростью и быстротою бросился на это новое препятствие. Он не поднялся, как большей частью делают медведи, на задния лапы, но с ревом, подпрыгивая как-то боком, шаром выкатился на прогалинку и в одну секунду очутился уже в двух шагах от Бельскаго.
         Тот не ожидал такого нападения. Все медведи, которых ему случалось бить, поднятые из берлоги, или поднимались на задния лапы и шли грудью на рогатину, или позорно бежали.
         Старый воевода едва успел прицелиться и спустить стрелу, стрела угодила зверю в ущерб леваго плеча и глубоко впилась в тело. Зверь заревел и одним прыжком бросился на Бельскаго, тот успел отскочить и схватиться за рогатину, но разъяренный зверь снова бросился на него, одним ударом лапы расщепил в дребезги его копье-рогатину и всею массою навалился на охотника.
         Минута была критическая. Все это совершилось так быстро, что Седлецкий, бывший ближе всех от места действия, не успел еще опомниться и броситься на помощь, как молодой Туган мирза был уже возле своего гостя. Лук звякнул и стрела, шипя, вонзилась в самый глаз зверя.
         Медведь дико рявкнул от страшной боли, бросил поверженнаго охотника и, в одно мгновение поднявшись на задния лапы, кинулся на татарчонка. Тот, казалось, только и ждал этого. Нагнув голову, он сам бросился под грудь страшнаго зверя и вонзил ему в живот короткий и широкий нож.
         Зверь захрапел и, как подрубленный дуб, медленно повалился на землю, яростно махая лапами. Он чуть не задавил в своем падении молодаго татарченка, но тот, с быстротою кошки, высвободился из под поверженнаго противника.
         Только в это мгновение пришел в себя пан Седлецкий и пустил стрелу в околевающаго зверя.
          — Опоздали, пан ясный!... С усмешкой проговорил Туган мирза... Слава Аллаху, опасность миновала.
         С этими словами он бросился к старому Бельскому и помог ему подняться на ноги. Кроме легких царапин, он не успел получить других повреждений, но нервное потрясение было велико, и старик еле держался на ногах.
          — Кто убил зверя?... были первыя его слова.
          — Последний выстрел был мой! развязно заметил Седлецкий.
          — По мертвому зверю — это правда! вмешался в разговор пан Доронович, один из близь стоявших панов, человек лет за сорок, видевших всю сцену битвы, но не поспевший на выручку.
          — Значит я лгу?... воскликнул с гневом Седлецкий.
          — Пусть сам пан ясный воевода решит, стоило ли стрелять по зверю с пропоротым брюхом — с улыбкой отвечал Доронович...
          — Но кто же убил зверя?... Кому же я обязан спасением? — все еще допытывался Бельский.
          — По чести и справедливости говорю и подтверждаю — произнес торжественно Доронович: — честь охоты принадлежит нашему молодому хозяину, он сначала стрелой поднял зверя, а потом поразил его ножем... Я это видел своими глазами!!
          — И я! и я! подтвердило несколько голосов.
         Молодой татарин стоял несколько по-отдаль, словно дело не его касалось.
         Старый Бельский подошел к нему.
          — Прости меня, молодой витязь — начал он торжественно: — что я усумнился в твоей храбрости, — кланяюсь тебе и первый говорю: виват!...
          — Виват!! виват!! подхватили несколько голосов.
          — Я еще не кончил — заявил старый воевода: — ты кроме храбрости обладаешь еще одним великим качеством, ты скромен... в этом твоя сила и слава, ты достойный сын своего отца... Помни, мирза Туган, мой дом всегда открыт для тебя — я тебя готов счесть за сына! С этими словами старый воин открыл объятия и горячо обнял молодого татарина, который, окончательно сконфуженный, едва нашелся, чтобы поцеловать воеводу в плечо.
          — Ну, панове! возгласил Бельский: — надеюсь, теперь охота кончена, едем же обратно к старому князю, поблагодарим его за гостеприимство, да и по домам!
         Тронулись в обратный путь. С десяток татар загонщиков, привязав громадную тушу медведя на большую жердь, с усилием тащили ее сквозь чащу. По мере того как приближались к улусам, на встречу охотников высыпали все новыя и новыя толпы любопытных, желавших видеть трофеи охоты.
         Вид громаднаго, дикаго зверя смущал многих, и восторгу татар не было предела, когда стало известным, что его убил молодой мирза Туган.
         Разсказав в нескольких словах подвиг молодаго человека его отцу, Бельский, с любезностью кровнаго поляка, поздравил стараго мирзу со счастьем иметь такого героя сына и взял со старика слово, что сын его на этих же днях отдаст ему визит в его замок Отрешно.
         Это приглашение была такая большая честь, что ее редко добивались даже самые родовитые папы из соседей и дружинников Витольда. Старый мирза дал слово, и Бельский со всеми поляками уехал из становища, сопровождаемый радостными криками всего населения.
         Согласно задуманному плану, на другой же день, по возвращении в Отрешно, он отправился к великому князю, гостившему тогда в своих родных Троках.
         Ему хотелось передать Витольту о том, что он видел в лагере под Ак-Ташем и о новом способе боя с рыцарями.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Известно, что Тевтонские рыцари неоднократно прибегали к фальшивым документам, чтобы оттягать облюбованныя земли. Суды были в их руках.

2) т. е. Витовта.

 

Продолжение

 

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург: Типография В. В. Комарова, 1889. С. 3 — 23.

 

OCR © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Гавриил Хрущов-Сокольников   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке