Гавриил Хрущов-Сокольников.     Грюнвальдский бой или Славяне и немцы

Часть I
Притеснители

Продолжение. Начало (главы I — IV).

XXVIII.
Рыцарское посольство

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXVIII. Рыцарское посольство          Проводив короля польскаго и отправив гонцев и посольства, Витовт возвратился в Вильно, где у него были громадные склады оружия, одежды и всякаго снаряда воинскаго. Сюда стали один за другим прибывать ответы от соседних полунезависимых государств, от удельных князей и от Пскова и Новгорода. Большая часть удельных и даннических князей приехали лично, чтобы переговорить о времени и сборе дружин; не было ни одного, кто бы не откликнулся на призыв великаго князя Литовскаго.
         Страшное поражение, понесенное ими десять лет тому назад на берегах Ворсклы, в бою с татарскими полчищами Эдигея, принесли также и свои хорошие плоды, для единовластия Витовта. Более 70 удельных князей пало в битве, многие уделы остались без владык и перешли к великому князю; многие бывшие самостоятельными князьями стали в отношение даннических, словом, это страшное поражение, вместо того, чтобы сокрушить мощь великаго собирателя русско-Литовских земель, еще более укрепило ее! Больше даже — сами татарские ханы, перессорившись между собою, стали заискивать у Витовта, являлись на поклонение к нему в Вильно, и в Вильно же короновались Кипчакскими царями! Имя Витовта и его обыкновенный подарок, для путешественника в татарских землях, шапка, делали владельца неприкосновенным... Сам старый Эдигай несколько раз присылал посольства и обещал вечный мир.
         Не мудрено, что получив грамату от Витовта, один из сыновей Тохтамыша, султан Саладин, царствовавший над одной из наиболее сильных орд, кочевавших между Доном и Вильною, тотчас собрал толпу своих излюбленных нукеров и телохранителей, и поскакал на призыв великаго князя в Вильно.
         Извещенный о его прибытии, Витовт распорядился, чтобы татарскому владетелю был устроен торжественный прием. Почти одновременно он получил известие, что особое, чрезвычайное посольство от гроссмейстера ордена, тоже переехало границу и просит дозволения прибыть в Вильно.
         Витовт удивился. Поддержка, оказываемая им возмутившейся и возставшей против ордена жмуди, уже не составляла ни для кого тайны. Его собственныя дружины, под предводительством воеводы Здислава Бельскаго, дрались многократно в Эйрагольских владениях — он ожидал гордаго объявления войны, как и король польский, и вдруг узнал, что к нему едет торжественное посольство, с великим комтуром Бранденбургским, Марквардом Зальцбахом во главе, с мирными предложениями.
         Распорядившись, чтобы рыцарское посольство везли малыми дневками к столице, он поспешил приемом Саладина и роскошно угостил его в Вильно, и в Медниковском замке своей частной резиденции.
         Султан Саладин был один из самых выдающихся по удали и мужеству татарских владетельных князей; по отцу он был одним из чистейших представителей белой кости, а по лицу это было самое точное воплощение чисто-туркскаго типа.
         Быстрый в движениях, тонкий в перехвате и широкий в плечах, неутомимый наездник, удивительный стрелок из лука, он считался лучшим джигитом в орде, а его блистательные походы на возмутившихся князей сделали его имя очень популярным во всей стране.
         Плохой политик, он шел туда, где он думал найти больше добычи и больше сабельной работы. Он с детских лет привык видеть в Витовте могущественнаго героя-короля, давшаго убежище его престарелому отцу с семейством и, кроме чувства благодарности к Витовту, его влекла под его знамена надежда на невиданно большую добычу, — по разсказам страна рыцарей была переполнена и золота, и серебра, и дорогих коней.
         Согласно заранее написанному соглашению, он обязывался выставить в поле, по требованию великаго князя Литовскаго, 30, 000 всадников; он ехал теперь только условиться о подробностях.
         После долгаго пира, на котором оба и гость и хозяин почти ничего не ели и не пили, — Витовт по обыкновению, приобретенному с детства и воплотившему в привычку, а молодой султан Саладин, по закону Магометову, — князь отвел своего гостя в отделенный покой и заговорил первый.
          — Успеешь-ли ты привести свою рать к Вильно до «уразы»? — спросил он определительно, зная, что во время уразы, т. е. татарскаго ежегоднаго, месячнаго поста, большие переходы немыслимы.
          — Какой «уразы»? полмесяца раньше приду! Помни слово султана Саладина, — отвечал тот уверенно.
          — Но ведь может быть какая задержка, реки, бездорожье...
          — Для моих степных беркутов задержки не ма!.. Нет такой реки, такой дороги, которая удержит уланов султана Саладина... султан Саладин будет!
          — Помни... Саладин... Это война будет последняя... В этой войне мы или погибнем, или заслужим всемирную славу.
          — Славу? — переспросил султан, — какую славу?..
          — Великую, неумираемую славу!..
          — Я тебе вот что скажу, могущественнейший князь, путь будет так — слава твоя — добыча наша!.. Бей рука, так будет!
         Витовт не мог удержаться от улыбки и протянуть руку. Уже в бою под Ворсклой, он понял, какого опаснаго соперника имеет рыцарство, тяжело вооруженное, сидящее на тяжелый конях, в открытом бою с легкой татарской конницей, появляющейся и изчезающей на поле битвы, словно ураган в степи! Ему во чтобы то ни стало хотелось чем-нибудь, кроме даннаго слова, провлечь татар в эту страшную последнюю войну.
          — Добыча твоя, все что возьмешь на аркан и копье, все втое!
          — Иль Алла! Вот это так... Только смотри Шорин Шор, без выкупа и тебе пленных не отдадим... Все с собой в орду погоним!.. — Витовт улыбнулся вторично.
         Татарин не только не сомневался в победе, но уже вперед распоряжался добычей.
         Между свитой султана Саладина, Витовт заметил и молодаго сына Джеладин султана, Тугана мирзу, блистательно выполнившаго опасную миссию в орду. Он подозвал его к себе, очень обласкал и спросил об отце. Старый слепец был жив, и через силу тоже приехал в Вильно повидаться со своими дальними родственниками и бывшим владыкой, сыном Тохтамыша. По обыкновению татар-кипчаков, он не въехал в город, но стал станом недалеко от городских стен, в лесу.

* * *

         Со времени описаннаго нами празднества в замке воеводы Бельскаго, какая-то странная хандра напала на молодаго Туган мирзу. Образ красавицы панны Розалии преследовал его и день и ночь. Но она была недоступна теперь его пламенным желаниям! Одна надежда добыть ее заключалась в войне, — а войны все не было, и молодой татарин просто потерял голову. Милость великаго князя придала ему, казалось, надежды. По случаю прибытия иноземнаго посольства, в Вильно уже заранее были назначены торжества и балы, и он надеялся увидать на них свою возлюбленную. Он знал, что пани Розалия с отцом гостит теперь в Вильно у родственников. Но сколько раз в день он ни проезжал на своем карабахе, мимо окон ея дома, ни малейшаго следа жизни не замечал он, за тяжелыми железными решетками окон... Не мудрено, жилые покои выходили во двор, а на улицу помещались только кладовыя...
         Раз, решившись на войну, Витовт уже не льстил себя надеждой, подобно королю Ягайле, что дело может уладиться полюбовно; он во чтобы то ни стало хотел, однако, выиграть время и оттянуть на сколько возможно время объявления войны. Он знал, что зимою, когда топкия болота жмуди замерзают, вторжение в эту область для немцев гораздо легче, чем весною, когда дороги превращатся в реки, а поля в топи.
         Отдав приказание торжественно встретить немецкое посольство, он сам накануне уехал в Троки, предоставив своим боярам, с наместником Монтвидом во главе, принять и угостить дорогих гостей.
         Наконец, в назначенный день, при громе пушек с надворотных укреплений, рыцарское посольство верхом подъехало к самым стенам Вильно.
         Перед воротами их встретил наместник Монтвид, в парадном кафтане, поверх котораго была накинута дорогая соболья шуба. Его окружали высшие бояре княжества, пажи, круглецы и сильный отряд телохранителей. Толпы народа стояли как на крепостных стенах, так и вдоль всей улицы, ведущей от ворот, к дому отведенному под посольство.
         Бояре, с Монтвидом во главе, стояли пешие, пред растворенными воротами. Посольству тоже пришлось остановиться и слезть с коней, что уже не понравилось представителю ордена, знаменитому Бранденбургскому комтуру Маркварду Зальцбаху.
         Привыкший повелевать, и только повелевать, посланный с важным и нетерпящим отлагательств поручением, он был крайне удивлен и встревожен, когда Монтвид, в приветсвенной речи, сказанной пред воротами, упомянул об отсутствии великаго князя, и том, что он очень опечален, что не может немедленно принять почетное посольство.
          — Но где же его величество король ваш? 1) — воскликнул пылкий Марквард — мы поедем к нему... Поручение, данное нам, не терпит отлагательства.
          — Всепресветлейший государь, великий князь, отъезжая по делу большой важности, очень печаловался, что не может тотчас принять дорогих гостей и повелел мне, своему покорному рабу, именем его принять вас, великих послов, с почестью. А о дне его возвращения и приеме вашем объявлено будет вам особо, от его великогосударевой мости.
          — Но где же он теперь?.. — с нетерпением допытывался Марквард.
          — Что поручено мне исполнить, благородный рыцарь, я исполняю, а отвечать на твой вопрос не могу, ибо не имею на то поручения от моего владыки.
          — Зачем же нас звали в таком случае в Вильно?! — горячился Марквард: — Мы бы лучше подождали на границе, или возвратились обратно.
          — Не волен я осуждать, что делает князь и повинуюсь; приказ звать вас в Вильну от него исходит!..
         Марквард перекинулся несколькими словами с другими рыцарями посольства; все были также как и он удивлены отсутствием великаго князя, но делать было нечего, они решились дожидаться его возвращения.
         В это время из толпы городских чиновников и офицеров вытсупила депутация францисканских монахов; — они просили немецких рыцарей прежде всего заехать в их монастырь и помолиться в их церкви «Марии Девы», что на песках.
         Хотя Маркварда Зальцбаха, рыцаря-воина, приехавшаго с политической, а не церковной миссией и не очень радовало странствовать по монастырям и церквям, но делать было нечего, он должен был согласиться.
         После короткой молитвы в францисканском монастыре, кортеж посольства, предшествуемый и окруженный офицерами гарнизона и городскими чиновниками, двинулся к нижнему Виленскому замку, у ворот котораго встретили их великокняжеские бояре, дворяне и старшие чины двора, с хлебом и солью, и кубком пива на золотом блюде.
         От замковых ворот процессия пошла к кафедральному собору, где уже ждало духовенство с крестом, святою водою и кадилами.
         Марквард становился все веселее и веселее. Он сообразил, что так не встречают заведомых врагов. Главной целью его миссии было разделить Литву и Польшу, и пользуясь превосходством сил, дать время ордену обрушиться на богатую Польшу, и уже тогда, когда первый соперник будет разбит, продиктовать свою волю литовскому великому князю.
         Задушевность, торжественность и чрезвычайная религиозность всех обрядов приема ему нравилась. Он уже не однажды бывал в Литве. Лет 10 тому назад, посланный во главе отряда крестоносных братьев помогать Витовту в бою с неверными, но тогда и Вильно, и самый прием казались ему исполненными всевозможной языческой мерзости, которую он глубоко ненавидел.
         Посольство на этот раз было, по приказанию великаго князя, помещено в посольском доме, деревянном здании, выстроенном на берегу Вилии и огражденнном, в виде укрепления, высоким тыном. Эта ограда имела двойную цель: предохранить посольство от возможности внезапнаго нападения озлобленнаго народа, а с другой стороны, лишало людей свиты возможности быть послухами, шишами или шпионами, стены были высоки, а у ворот всегда стояла почетная стража.
         Первый католический епископ Литвы, Андрей Васило, еще больше уверил их в миролюбивых намерениях великаго князя. Это был бодрый, высокаго роста, благообразный старик с приятными манерами, хорошо говоривший по немцки и по латыни. Он уверял послов, что новообращенная Литва, и в особенности сам великий князь, отличается особым усердием к христианству и вполне покорны велениям папы... Что союз с польским королем Ягайлой — дело чисто временное, домашнее, и что Витовт не дерзнет разорвать своего союза с орденом!
         Говорил ли так прелат по собственному побуждению, или по приказу великаго князя, определить трудно, но слова его подействовали на представителя рыцарства, и он решился дожидаться возвращения владыки Литвы.
         Между тем Витовт не дремал; из Трок, как прежде из Бреста, ежедневно во все стороны скакали гонцы с письмами к союзникам, или с приказами воеводам спешить собиранием войск и запасов. Переписка с королем шла ежедненая, и от Ягайло было получено известие, что крестоносцы тотчас же по объявлении войны вступили в пределы королевства, и что не имея возможности предупредить вторжение, король послал депутации, предлагая разрешить дело о Дрезденнике третейским судом, но с требованьем девяти месячнаго перемирия.
         Рыцари согласились, на том условии, что все земли, захваченныя ими до перемирия, оставались в их руках. Ягайло согласился и на это... не было другого исхода, и в письме, которым он извещал об этом, была приписка, понятная только одному Витовту.
         «А по сему, писал Ягайло рукою своего секретаря Олесницкаго — срок сему перемирию истекает на ранние Петрова дня, о чем извещаю, памятуя срок накрепко»!
          — За десять дней до Петрова дня! мелькнуло в мыслях Витовта: — ты помнишь, а я и подавно!.. буду на Плоцком, если бы даже сама Висла вспять потекла!
         Теперь, дело было сделано, до конца июня вторжение в Польшу было отсрочено, спорное дело о Дрезденнике поступало на третейский разбор немецкаго короля Чехии, Венцеля, а брат его, король Венгерский и император Германский Сигизмунд, взялись быть посредниками между Польшей и орденом.
         Ко дню заключения перемирия, немцы успели захватить Добржик, Липно, Рыпин, и осадили Бобровники. Потеряв хотя временно такия ценныя коронныя земли, которых разумеется рыцари не отдадут обратно без боя, Ягайло был связан более чем когда бы то нибыло с Витовтом; потеря земель королевских была гораздо сильнейшая цепь, чем писанные договоры и честное слово, которым не очень то доверял Литовский князь... При всей мягкости и доверчивости своего характера в таких делах, где дело шло не о собственной личности, но о целости всего государства, страшно было ему основываться на одном слове Ягайлы, который столько раз изменял и словесным и письменным обетам... Теперь, иное дело, решение короля Венцеля, задолжавшаго до головы, и только что получившаго еще нисколько десятков тысяч от Орденской братии, под залог своих фиктивных владений в Добржинской земле, не подлежало сомнению... Дрезденник и все захваченное немцами, разумеется, будет оставлено рыцарям... Отбить их можно только силой — а эта сила, союз с Литвой... Теперь Витовт уже не медлил больше, и послал сказать немецким послам в Вильну, что он возвращается в столицу и назначает им торжественный прием, в первое же воскресенье, после обедни.
         С утра все подступы и переулки, ведущие к великокняжескому дворцу, стоявшему между нижним и верхним замком были полны народом. Великй князь приехал уже в столицу и отдал распоряжение о возможно более торжественном приеме посольства.
         Отборныя дружины великокняжеския стояли по обеим сторонам пути, от дома посольства, до самаго замка.
         Тут были и ряды Литовских латников, схожие по сооружению с крестоносцами, но только без орденских плащей, и русские панцырники, одетые в кольчуги, т. е. длинные рубашки, спускающияся до колен, и составленный из сплошных рядов стальных колечек. Поверх этой кольчуги надевался панцырь, из крепких железных листов, затем колантыри и поножки из того же металла. Вооружение их дополняли большие овальные щиты и тяжелые мечи двуручиики, т. е. с такими длинными рукоятками, что в бою их можно было брать обеими руками. Далее, т. е. ближе к замку виднелись пешие смоленские воины, в кольчугах, бронях, с громадными топорами на длинных топорищах. Еще далее стояли серые ряды Псковских лучников, одетых в кольчуги и ерихонки, железныя шапочки, с длинными тугими луками за плечами, и колчанами полными стрел. У самаго замка стояли отборные литовские рыцари и богатыри в парадных кафтанах, без броней, но только при мечах, и среди них выделялись своими широкими, бронзовыми лицами татарские князья и главные начальники кипчакских поселений в Литве.
         Рыцари, в полном вооружении, предшествуемые герольдами и трубачами, на великолепно разукрашенных конях, мерно, шагом, как приличествует столь знатным особам, тронулись в путь. Все три представителя ордена, Марквард Зальцбах, Мориц фон Плауель и Герберт фон Ледисербруннен, были рыцари самой чистой пробы, и потому плащи их были ослепительно белаго цвета с черными суконными крестами на груди. Павлиньи перья в три ряда возвышались на их шлемах, как знак известнаго дворянскаго происхождения. Пред каждым оруженосец, одетый пестро и богато, нес щиты с изображенными на них гербами. Герб Маркварда — скала, с венчающим ее замком, и тремя ласточками, знаком, что его предки участвовали в крестовых походах, был украшен более чем дерзким девизом. «Кто посмеет?» Гербы двух других рыцарей были несколько скромнее, но за то сами рыцари держались так гордо и надменно на своих закованных в латы и покрытых шелковыми попонами конях, как только могут быть горды и заносчивы немцы, сознающие свою мощь.
         Народ, теснившийся позади шпалер войск, с удивлением и далеко не скрываемым озлоблением, смотрел на торжествующую процессию орденских посланцев, и если бы не строгий приказ великаго князя, который не любил шутить с ослушниками, да не присутствие дружины, много бы камней полетело в головы ненавистных немцев.
         Поровнявшись со смоленскими полками, вооруженными как-то странно, топорами, что считалось постыдным в глазах европейскаго рыцарства, оба рыцаря Мориц и Герберт не могли удержаться от улыбки.
          — Это дровосеки, а не витязи! — заметил Герберт: — мне совестно одной мысли, что придется когда нибудь драться с этой сволочью.
          — Я же тебе раньше говорил, брат Герберт, что во всем литовском войске больше ложек, чем мечей!
          — А эти, взгляни — что это за люди... Клянусь, это настоящие сарацины — снова тихо проговорил Герберт, показывая взглядом на кипчакских князей, стоявших у ворот замка: — я видел подобных и в Смирне и в Константинополе.
          — Конечно, да ведь весь орден считает и всю Литву за сарацинов... О, этот народ еще во сто раз хуже, безчестнее и мстительнее, но за то трусливее — южных сарацинов... отвечал Мориц. — О, как бы я хотел поймать хоть одного из этих косоглазых и привести на веревке в Мариенбург.
         Так разсуждали рыцари, подъезжая к замку. Один только Марквард, ехавший на десять шагов впереди, не проронил ни слова и очень понятно почему: он ехал один, и говорить ему было не с кем... Но и он также, как и его спутники, презрительно оглядывал ряды литовско-русскаго войска, пестрые, не выровненные, смешанные, с разным вооружением, и мысленно сравнивал его с блестящими, превосходно и, главное, однородно вооруженными орденскими войсками.
         В рядах войск было крайне тихо. Народ сзади безмолвствовал, не было слышно радостных криков, только гул многотысячной толпы порою доносился до рыцарей.
         За то у самых ворот, в толпе витязей и главных начальников, слышался сдержанный говор. Многие дивились роскоши вооружения самих послов, другие любовались лошадьми, гордо ступавшими под тяжелыми всадниками. Исполинский рост Маркварда Зальцбаха и его выразительное, но неприятное по выражентю лицо, были памятны многим. Многие, из уцелевших в бою под Ворсклой князей и витязей, помнили, как он сначала храбро дрался против татар, а потом охваченный общей паникой, бежал, сбросив латы, шлем и даже щит, чтобы облегчить свою лошадь.
         Султан Саладин, стоявший рядом с Туганом мирзой, выслушивал его наивныя замечания, улыбался, и как человек бывалый, просвещал своего молодаго единоверца и дальняго родственника.
          — Ах, какой джигит, смотри, и борода какая, а мечь-то, мечь, три локтя будет... Кто это... не сам-ли магистр или маршал?..
          — А ты почем про магистра знаешь? — переспросил Саладин.
          — Или незнаешь, султан Саладин, вмешался в разговор Яков Бельский, хорошо говоривший по татарски: — ведьТуган мирза спит и видит магистра, или хотя великаго маршала на аркан поймать...
          — Вот как?.. А зачем тебе они? — улыбнувшись, спросил Саладин. По приему, оказанному Витовтом его молодому родственнику, он понимал, что тот известен как удалец.
         Туган мирза смутился и хотел отмолчаться.
          — Все равно, я за него скажу, — продолжал Бельский, котораго живо интересовал эпилог объяснений между его кузиной панной Розалией и татарским князем.
          — Вот видишь-ли, влюбился наш Туган мирза в одну красавицу, и вместо калыма обещал ей привести на аркане или магистра, или великаго маршала..; вот теперь и хочет узнать в лицо, чтобы не ошибиться.
         Султан Саладин расхохотался.
          — О, теперь мне все понятно. Великий Аллах!.. А то представь себе, старый князь Джеладдин никак не может заставить Туган мирзу взять себе жену... Не хочу! да и полно, ну, теперь я понимаю, ай, да Туган мирза!.. Вот он у вас какой... Хорошо, надо отцу сказать... надо сказать...
         Туган мирза быстро схватил Саладина за руку.
          — Заклинаю бородою пророка, ни слова моему отцу... Я выполню мою клятву, или погибну!..
          — Валлах, Билях! да ты в самом деле превратился во влюбленнаго сына Айши... а сердце небось стало куском кеббаба (жаркого). Ну, хорошо, пока не скажу ни слона отцу, но ты должен мне показать свою гурию.
          — Да как же я покажу ее тебе, когда вот уже три месяца глаза мои не видят ее...
          — На счет этого, пусть успокоится сердце твое, — отвечал Бельский, — сегодня на торжестве у великаго князя будет и сестра моя, и панна Розалия!..
          — Аллах баших! — воскликнул Туган мирза: — за одно это известие, я готов отдать год жизни...
         Султан Саладин только покачал головой. Он сам был еще очень молод, и по опыту знал, как опасны сердечныя раны... Он тоже был влюблен в красавицу, кавказскую полонянку, привезенную в дар его отцу, и за нее уступил брату, которому она досталась на долю, свои права на ханство в Орде...
         Процессия подвигалась далее. У входа во дворец стояло несколько сот слуг и комнатных дворян (круглецов). Двери аудиенц-залы охраняли восемь огромных стражников, с суровыми, мужественными лицами. Они были одеты одинаково, и даже походили друг на друга, словно родственники. У всех подбородки были гладко выбриты, и только длинные усы висели ниже лица.
         Кафтаны на них были суконные, белые, отороченные белым мехом, и обшитые в три ряда белым серебрянным галуном. Они держали на плечах огромные бердыши из полированной стали с серебрянными украшениями; высокия медвежьи шапки, обвитыя спирально золотыми цепями, концы которых падали на плеча, дополняли их наряд.
         Впереди посольства шел с жезлом в руках обер-церемониймейстер, и за ним четверо герольдов. Взойдя в тронную залу, он доложил о прибывших и остановился в ожидании приказа ввести посольство.
         Витовт махнул рукой в знак согласия, двери в зало отворились и трое рыцарей, сопровождаемые блестящей свитой, вошли в зало.
         Великий князь сидел на троне, т. е. на высоком, украшенном богатой резьбой и позолотой кресле. Рядом с ним стояли четыре пажа в белых одеждах, по два с каждой стороны, а далее на стульях возседали его старшие советники и секретари.
         Марквард Зальцбах твердой и решительной поступью взошел в зало, и остановившись в шагах в десяти от трона, поклонился великому князю и сказал внятно и громко по-немецки.
          — Державному и могущественному королю Литвы и Руси, от имени гроссмейстера, великаго маршала и всей орденской братии мир и привет, здравие и догоденствие.
          — Благодарю светлейшаго гросмейстера, великаго маршала и всю благородную братию ордена, — сказал Витовт, поднимаясь с трона и делая два шага вперед, — на привет и пожелания... И желаю им того же...
          — Еще повелел мне могущественнейший, благороднейший брат во Христе, гросмейстер Ульрих фон-Юнинген, передать вашему королевскому величеству это собственноручное письмо.
         С этими словами Марквард Зальцбах взял из рук стоявшаго рядом с ним пажа свиток в золотом футляре и с поклоном подал великому князю.
          — Принимаю и поспешу ответом, — отвечал, взяв свиток и передавая его пажу, великий князь: — а теперь, доблестный рыцарь, прошу откушать моего хлеба-соли и выпить чару вина.
         Аудиенция была кончена. Маркварду не удалось сказать более ни слова. Великий князь дал знак рукою, и церемониймейстер повел посольство и их свиту в зал, где был накрыт парадный обед.
         Конечно, обед этот был только одной проформой, так как есть что-нибудь в полном рыцарском вооружении было очень трудно, но за то заздравица следовала за заздравицей и гости пили из короля — великаго князя Литвы и Руси, и за гросмейстера, и за великаго маршала, и за послов.
         Крепок литовский мед. Велики литовския чаши и турьи рога. В голове послов шумело, когда они возвращались в свои покои. Но этим еще не были исчерпаны празднества этого дня. Великий князь после трапезы сам лично пригласил рыцарей к себе на вечерний пир, шутя прибавив:
          — Только прошу без лат и без оружия... В стенах моего замка я отвечаю за вашу безопасность.
          — С воцарением вашего величества, безопасность царит во всей земле литовской... — находчиво ответил Марквард: — но, ваше величество, простите, устав рыцарский запрещает нам являться без мечей!
          — Что же говорить о мечах... Меч есть знак и клейнод для воина, я говорю об латах... Впрочем, если устав орденский...
          — О, нет, ваше величество, латы останутся дома, нашим щитом будет только слово вашего величества.

XXIX.
Пир

         Весь замок великокняжеский сиял огнями. Все вельможи, бояре, главные начальники войск и многие из выдающихся витязей, без различия национальностей, давно получили от великаго князя приглашение быть с женами и дочерьми на празднестве, устроенном великим князем по случаю дня именин его супруги, великой княгини Анны.
         Женщины, для которых подобныя общеувеселительныя собрания были чрезвычайной редкостью, с лихорадочной деятельностью принялись за приготовление достойных такого важнаго случая костюмов.
         Русские боярыни, по обычаю, явились в длинных сарафанах, с прозрачными фатами на лицах. Литовския и польския дамы напротив щеголяли не только открытыми лицами, но даже обнаженными плечами. Платья их, шитыя золотом и серебром, отличались вычурностью покроя и массой бесценных кружев, перемешанных с жемчугом и золотыми сетками. Наряды русских боярынь и боярышень, хотя столько же драгоценные, казались гораздо невзрачнее, но скромнее, да и сами владетельницы не отличались большою подвижностью. Войдя в обширное зало и, отдав поклон княгини и великой княжне Раке Витовтовне, оне чинно садились вдоль стен.
         Великая княгиня Анна, не смотря на преклонный возраст, сохранившая на лице остатки чудной красоты, была тоже в русском платье, но только с открытым лицом. Фата ея, из прозрачной индейской ткани, была закинута за плечи.
         Рядом с ней сидела девушка ослепительной красоты, тоже в русском костюме, но тоже с отброшенной назад фатой. Это и была единственная дочь великаго князя, княжна Рака, или, как звали ее католики, Урака.
         Давно уже витязи и князья соседних народов добивались чести назвать грознаго владыку литвин своим тестем, на Витовт предоставил выбор жениха дочери, и сердце ея еще ни разу не билось при виде молодых красавцев... Ее, как ея родителя, особенно прельщала слава воинских подвигов, она готовилась отдать свое сердце и руку только герою!
         Большое впечатление произвели две красавицы Зося Бельская и Розалия Барановская, вошедшия под охраной стараго воеводы Здислава Бельскаго.
         Почтительно поклонившись великий княгине и поцеловав ея руку, обе молодыя девушки отдали по низкому поклону княжне и сели недалеко от них, на скамьях, исключительно приготовленных для женскаго персонала.
         Подобные балы, или, как тогда их называли вечерние пиры, были еще новостью, недавно завезенной из Польши, а потому большинство литовских и польских дам незнали как себя держать, и чинно сидели по местам, поглядывая, что будут делать мало-полянки, бывавшие в Кракове, где подобныя собрания были очень в ходу, с первых лет воцарения покойной королевы Ядвиги.
         Молодежь, которой было относительно немного, так как великий князь звал только высших сановников, да самых родовитых людей государства, столпилась кучкой и в ожидании прибытия великаго князя украдкой посматривала на красавиц, из которых многих довелось им видеть в первый раз.
         Пани Бельская и Барановская привлекали все взоры. На обеих были костюмы, сшитые лучшими краковскими портнихами, да и красотой оне могли поспорить со всеми, не исключая даже и прославленной княжны Раки.
         Оне не в первый раз были на балах, и потому держали себя гораздо увереннее, чем большинство их сверстниц, и хотя по этикету не ходили по зало, а сидели на занятых раз местах, но смело разсматривали общество и не потупляли глаза в землю, как большинство их подруг и сверстниц. Недалеко от главнаго входа, стараясь скрыться за массивной колонной, поддерживающей своды, стоял молодой Туган-мирза. Костюм на нем был ослепителен. Вся куртка была вышита золотом и выложена жемчугом и дорогими камнями. Эфес сабли и рукоятка кинжала горели изумрудами и яхонтами. Он стоял как вкопанный, не сводя глаз с одной точки; надо-ли говорить, что этой точкой была красавица Розалия Барановская.
          — Здорово, Туган! — проговорил, положив ему руку на плечо, султан Саладин, только-что заметивши приятеля. — Ну, показывай розу, в которую влюбился соловей.
          — Неужели ты ее не видишь, она одна и только одна, сияет, как утренняя звезда на небе! — с пафосом отвечал Туган.
          — Ты ошибаешься — я вижу не одну, а три звезды! Которая же из них? — и Саладин головой показал по направлению к великой княжне и двум кузинам.
          — Угадай! — задорно проговорил Туган: — клянусь костями дедов и прадедов, сам великий пророк Магомет не сделал бы иного выбора.
          — Биссим Аллах! конечно та, что вон рядом с этой толстой московкой, в красном сарафан! — сказал Саладин.
         Туган вместо ответа крепко пожал ему руку.
          — Погубишь ты свою душу, Туган! — продолжал султан: — это не женщина, а «Пери», смотри, «Дивы» унесут твою душу далеко и закуют на веки в цепи 2). Остерегись. Не для нас с тобой она... Вот если бы в полон взять лихим налетом!
          — Нет, нет... Ты не поймешь меня! — чуть не крикнул Туган-Мирза, — не насилием, не обманом я хочу овладеть ею... Она сама назначила калым за себя.
          — Как калым?.. Какой калым? сколько фунтов серебра? сколько коней? — с удивлением переспросил Саладин.
          — Ни коней, ни серебра...
          — Так что же? золота, камней самоцветных? жемчугов?
          — Нет, султан Саладин, калым не велик, да добыть его трудно...
          — Говори, говори, Валлах Биллях! клянусь бородой самаго пророка! В таком деле, вот тебе моя рука, а с ней и моя помощь! Говори, что надо, и сколько надо? если мало, не хватит, скажу королю Витовту — он не откажет помочь!.. Он любит меня! Я ему нужен! — пылко проговорил Саладин. — Что же ты молчишь?.. Уж не попросила-ли она золотого яблока из индейскаго царства, или летучаго коня из под могучаго Зораба?
          — Хуже... она потребовала, чтобы я привел ей на аркане, или самаго немецкаго магистра, или великаго маршала!
          — Валлах Биллях!.. Не глупая девчонка, да за таких пленных сам король Витовт отдал бы на выбор любой из своих городов... и что же ты сказал?
          — Что добуду одного из них живаго или мертваго... Я поклялся — и сдержу свою клятву — или погибну.
          — На все судьба, на все предопределение! — задумчиво проговорил Саладин. — Игра войны!.. Вел судьба человека вперед написана в толстой книг!
          — Только будет-ли война? — быстро спросил Туган.
          — Когда собираются тучи, — отвечал Саладин, — все говорят будет дождь... Тучи собрались... Верь мне, первый удар грома и польется такой проливень, какого не запомнят ни отцы, ни деды...
          — Ты сказал!.. Да благословит Аллах мудрую речь Шах-Зада!.. Да прогремит имя твое на всю вселенную! — с восторгом чуть не крикнул Туган.
         В это время общее внимание привлекли трое рыцарей-крестоносцев, явившиеся на вечерний пир, по особому приглашению великаго князя.
         Их темный, мрачный наряд, делавший их скорее похожими на монастырских затворников, их мрачныя, угргюмыя лица, эти плащи с нашитыми черными крестами, эта громадные мечи, на железных цепях, перетянутых на поясе, делали их похожими на страшныя привидения волшебной сказки, и скорее поселяли ужас и отвращение, чем почтение. Словно для контраста, трое молодых оруженосцев их свиты, не принадлежащих к капитулу и носящих название орденских братий, а тем более их пажи, были одеты пестро и богато.
         Введенные церемонийстером, с жезлом в руках и двумя герольдами, рыцари и их свита, были, со всеми правилами утонченнаго этикета, представлены великой княгине и великой княжне, и затем медленно направились вдоль зало.
         В числе литовских и русских князей и витязей, присутствовавших на вечернем пире, было не много таких, которые сражались рядом с Марквардом Зальцбахом, в страшный день боя на Ворскле, но гордый немец, облеченный теперь важным полномочием, не узнавал своих прежних соратников и гордо шел, чуть отвечая на поклоны.
          — Зазнался немец! — шепнул Здислав Бельский рядом стоявшему наместнику Монтвиду. — А небось когда удирал из под Ворсклы, Христа ради у моего костра греться просился.
          — Немцы всегда таковы! — со вздохом отвечал Монтвид: — ни накормить до сыта немца нельзя, ни помочь до благодарности, читал я притчу одну у Эзопа; про волка там говорится и про аиста, так всегда немцы поступают с теми, кто им поможет!
          — Дружба немца хуже злобы разбойника! — пылко воскликнул воевода Бельский: — меня страх берет, чтобы наш великий властелин не поддался на их льстивыя речи... Ты видел, как принимал он их нынче!!.
         Монтвид покачал головою.
          — Мало ты знаешь, пан Здислав, нашего пресветлаго князя, — сказал он уверенно: — для него одна цель — слава и благоденствие родины... Для этой цели он пожертвует всем... И личной дружбой, и ненавистью, и женой, и детьми, и спасением души... Я знаю его с пеленок, вместе мы росли, вместе отстаивали Литву, нашу родину... Знаю я его так хорошо, как родного брата... Помяни мое слово, играет он игру, игра опасная, говорить нечего, да не такому прозорливцу не знать когда начинать — подожди, всего будет... Уж кому же, как не ему, ненавидеть немцев... Помни одно, пан Здислав... мы с тобой только наши вотчины потеряли от проклятых супостатов, по своей великой милости князь великий их нам вернул вдвое, да мы и то живьем готовы проглотить треклятых, а ты подумай, двух сынов его, единственную надежду старости, отравили крыжаки — злодеи... Кровь младенцев вопиет о мести. Великому-ли князю забыть об этом... Верь мне, отольется эта кровь немцам во сто раз!!.
          — Амен! — проговорил Бельский: — если он ждет, значит надо ждать!
         Почти перед окончанием вечера, на несколько минут в зале появился и великий князь. Приветливо поздоровавшись с рыцарями, он обошел зало, сказав по несколько приветливых слов своим любимцам.
         Заметив султана Саладипа и Тугана-мирзу, стоящих все у той же колонны, он подошел к ним, и на горячия приветствия того и другого, потрепал Тугана-мирзу по плечу и сказал:
          — Что ты безстрастный охотник, я знаю, что у тебя сердце нежное — слышал.... Учись только у моего друга султана Саладина быть витязем на поле брани — обещаюсь тебе моим княжеским словом, тебя ждет радостная судьба!
         Пораженный и изумленный, Туган-мирза бросился к ногам великаго князя...
          — Повели, великий, могущественный, непобедимый, — воскликнул он, — быть войне. Уж год я томлюсь ожиданием.
          — А я жду уж двенадцать лет! — скорее подумал, чем проговорил великий князь и медленно удалился.
          — Поздравляю! — воскликнул султан Саладин, пожимая руку Тугану-мирзе. — Сам князь великий за тебя... Почем он знает!?.
          — О, ты еще не знаешь нашего премудраго владыки. — отвечал в каком-то увлечении Туган: — он слышит, как ростет, он видит на три фарсака в землю 3), он без слов знает, что таится в душе человеческой!
         Великий князь меж тем, обойдя зало, подал руку великой княгине и повел ее в другой, не менее блестящий зал, где был накрыт стол, на двести человек.
         Отдельно от прочих, на возвышении, устланном красным сукном, помещался стол, назначенный для великаго князя и его семейства. Три резных стула, с высокими спинками стояли рядом, и за каждым по два дворцовых дворянина. Князь с княгиней и княжной заняли свои места, и гости разместились в порядке, указанном им церемониймейстером. Рыцари и их свита были помещены посредине большаго стола, как раз насупротив стола великаго князя.
         Ужин поражал роскошью и изобилием блюд. На особых подставках стояли целые жареные вепри и олени с золочеными рогами; повара истощали все искусство, чтобы не ударить лицом в грязь пред иноземными гостями.
         За то на столе великаго князя, кроме двух пшеничных хлебов и высокаго сосуда с чистой водой, да вазы с яблоками и грушами не стояло ничего. Как вообще вся семья Гедиминовичей, как Ольгерд и Ягайло, Витовт был очень скромен в пище, и не пил ничего, кроме ключевой воды. Из боязни отравы, и он и Ягайло, ели только то, что было приготовлено руками жен или самых близких людей.
         По обеим сторонам великокняжескаго стола стояли подчашие, с золотыми сосудами в руках. У одного сосуд был полон венгржиной, т. е. самым лучшим венгерским вином, у другаго в сосуде тихо пенился ароматный, многолетний литовский мёд.
         Несколько раз во время пира посылал великий князь чару вина или мёда то рыцарям, то кому-либо из приближенных бояр или вождей, что считалось большою честью; пожалованный вставал, бил челом и выпивал чару, а музыка играла туш.
         К полуночи пир окончился. Великий князь не любил встречать белый день за трапезой, и великокняжеская чета, отдав общий поклон, удалилась в свои покои. Гости стали разъезжаться.
         Только во время этой суетни, Тугану мирзе удалось пробраться сквозь толпу и протиснуться к панне Розалии. Она, казалось, ждала его и ничуть не обидилась, когда молодой татарин приветствовал ее, приложив руку к голове и груди.
         Некоторые из важных и старых боярынь странно усмехнулись при этом и окинули презрительным взглядом молодаго татарина.
         Панна Розалия заметила это. Ей стало досадно и обидно. Вдруг она решилась.
          — О чем говорил с тобой великий князь? — пренебрегая этикетом, спросила она. — Я видела, он был очень милостив.
          — О, Роза Гюлистана! Если бы ты была вполовину так милостива—тихо, чуть не на ухо шепнул ей татарин.
          — Сдержи свое слово... я сдержу свое!.. с горделивой улыбкой отвечала Пана Розалия. Больше им говорить не привелось. Капризная волна толпы отнесла далеко Тугана мирзу. Он хотел было броситься опять к предмету своей страсти, но церемониймейстер с жезлом прокладывал дорогу удаляющимся рыцарям, сзади него двигались герольды, а позади их, тойже тяжелой, гордой, словно автоматической походкой, медленно проходили рыцари и их свита. — О, треклятые немцы! Чуть не воскликнул Туган; когда же он наконец, снова протиснулся к тому месту, где несколько минут тому назад стояла панна Розалия, ее уже не было. Но все равно, Туган мирза был на седьмом небе блаженства. Ему удалось не только видеть, но и говорить с той, которую он считал чем то вроде недостижимой звезды небесной!.. Сам великий, непобедимый князь Витовт, имя котораго с трепетом произносили из конца в конец Руси и орды, сам витовт пожалел его и обещал устроит судьбу...
          — О, если бы только война, война, война!.. чуть не кричал молодой джигит... Я бы показал, во что превращает людей одно слово такого героя, как великий Витовт.
          — И такой гурии рая, как пана Розалия! подсказывал ему внутренний голос.

XXX.
Война

 Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXX. Война          Заседание ближней думы великокняжеской приходило к концу. Обширный покой в виленском верхнем замке, был убран не так блестяще, как тронный зал, но гораздо более уютно.
         Кресла, стулья и простыя скамейки, стоявшия кругом длиннаго, покрытаго червленным сукном стола, уже были заняты двумя десятками лиц, составляющих верховный совет государства.
         Сам великий князь, в простом домашнем уборе, в маленькой шапочке темно-краснаго бархата, отороченной черным соболем, председательствовал в совете. На нем присутствовали пять удельных князей литовских, не считая Вингаллы, как представителя жмуди, трое русских князей: известный уже читателям, несчастный жених княжны Скирмунды, Давид Глебович Смоленский, князь Роман Дмитриевич Стародубский и князь Юрий Борисович Новогрудский. Все трое сидели рядом и отличались от литовских князей покроем своих одежд. Кроме удельных, полунезависимых и даннических князей, на совете присутствовали наместник виленский Монтвид, епископ Андрей Басило, воевода Здислав Бельский, и еще несколько воевод и бояр русских и литовских.
         Обсуждалось предложение, привезенное рыцарями, нечто в виде ультиматума, который посылал орден литовскому великому князю, чрез нарочное посольство.
         Прения были долги и жарки. Предложения рыцарскаго комтура не казались с перваго взгляда настолько невыгодными и унизительными, как были на самом деле; но очевидной целью их было поссорить Литву с Польшей, возстановить Витовта на Ягайлу, изолировать Польшу и, сокрушив ея силы, тогда уже диктовать свои законы Литве.
         Проницательный ум Витовта давно постиг эту вечную политику немцев, разделить — и властвовать. В горячей, длинной речи высказал он это своим советникам и просил их мнения!..
          — Война! воскликнул первый по старшинству князь Вингалла: — война безпощадная нашим угнетателям и злодеям!!.
          — Война! Война! поддержали его литовские удельные князья.
          — Как повелишь государь — уклончиво отвечали князья Стародубский и Новогрудский... Готовы лечь костьми за тебя, государь и общее славянское дело... а миру быть или брани, как повелишь государь!...
          — Война, война! вскричали почти в один голос все военачальники и бояре... Теперь или никогда... В союзе с королем Ягайлом мы победим!..
          — Дозволь и мне молвить слово, пресветлейший государь — сказал, поднимая очи горе, епископ Андрей Васило.
          — Говори! Только короче — сверкнув глазами, отвечал Витовт.
          — Государь, смиренно начал прелат — объявить войну — не трудно, а удержать слово, сорвавшееся с уст, невозможо, не лучше ли, прежде чем подвергать нашу любезную отчизну всем бедствиям войны, попытаться еще раз послушать голоса мира. Может быть орден уменьшит свои требованья.... Может быть посол их имеет какия либо секретныя инструкции.... Может быть он прямо пойдет на уступки. Заклинаю имянем Господа Бога, не решайтесь на брань кровопролитную, не испытав все способы сохранить мир!...
          — Не слушайте его! Война! Война! воскликнул князь Вингалла, вскакивая с места.
          — Довольно, брат!.. резко заметил Витовт: — в деле государственном, ты, как лично оскорбленный, меньше всех имеешь голоса.... Он прав... сказал он, указывая на епископа.... попытаем мира.... Введите послов!...
         Чрез минуту, послы были введены в зало совета, и по приказанию Витовта герольд поставил всем трем по седалищу.
          — Благородный рыцарь, Марквард Зальцбах! произнес тогда Витовт торжественно: — Я, с моим верховным советом, разсмотрев условия, предложенныя вами от имени ордена, нашел, что в таком виде они приняты быть не могут, но если орден вашими устами пойдет на уступку, то соглашение возможно — я сказал!
         Марквард встал со своего места. — Пресветлый король Витовт Литвы и Руси, объявляю здесь, что капитул ордена не дал мне права вступать в переговоры о умалении его требований. Вся Жмудь без изъятия должна быть передана Ордену.
          — Никогда! снова воскликнул князь Вингалла, Витовт сделал ему жест рукой, он замолк.
          — Великий король Литовский и Русский! — продолжал тем же тоном Марквард, не обратив никакого внимания на восклицание жмудинскаго князя: — должен порвать все сношения с королем польским, тогда орден обещает ему помощь против всех врагов внешних и внутренних.
          — Ты все сказал, Марквард? пытливо спросил Витовт.
          — Все, великий государь — от этих условий мне воспрещено отступать, под каким бы то нибыло видом.
          — А что произойдет, если мы не согласимся принять ваши условия?
          — Тогда пусть Господь Всемогущей решит наш спор — взглянув на небо, отвечал рыцарь.
          — Значит тогда война? с чуть заметной усмешкой переспросил великий князь.
          — Суд божий! уклончиво отвечал Марквард....
          — И это твое последнее слово, благородный рыцарь? придав своему тону возможно больше торжественности, сказал Витовт.
          — Клянусь моим рыцарским мечем — последнее!.. воскликнул посол.... Горе начинающим!...
          — Горе начинающим, говоришь ты? — в свою очередь воскликнул великий князь: — ну так знай же, что не мы литвины, а вы немцы вторгнулись в нашу землю... Что не мы, а вы залили кровью наши поля... Что не мы, а вы первые жгли наши дома, безчестили наших жен и дочерей, уводили их в неволю!! Вы... вы служители креста Господня? вы не христовы братья, вы христораспинатели!.. Горе начинающим... да, горе вам!
         Марквард, рыцарь до мозга костей, воспитанный на традиционных обычаях эпохи, где все держалось только обрядной стороной, не потерялся, даже не смутился.
          — Король Литвы и Руси, именем капитула ордена Крестовых братьев, объявляю тебе войну... Пусть Господь Вседержитель положит свой суд над нами! — с этими словами, прежде чем успели его удержать, он бросил к ногам великаго князя свою железную перчатку.
         Все вскочили с мест.
          — Война! Война! загремело по зало. У всех руки опустились инстинктивно на рукоятки мечей. Великий князь единым жестом водворил тишину.
          — Поди и объяви пославшим тебя, что я объявление войны, как вызов на суд Божий, принимаю. Что я клянусь не положить меча, пока не сотру голову немецкой гидре, отравляющей воздух моей родной земли... Что я раззорю самое гнездо отравителей и убийц, которые смеют именоваться крестовыми братьями!.. Вы не рыцари, вы подлые убийцы, отравители!!
         Марквард вспыхнул... Мертвенная бледность разлилась по его вечно красному лицу, он схватился за ефес меча...
          — Так слушай же и ты князь Литовский, трижды менявший веру, пять раз нарушавший присягу, слова, которыя ты сейчас сказал, не могут оскорбить немецкое благородное рыцарство... Потому что они сказаны сыном развратницы!..
         Дикий, нечеловеческий крик ярости, негодования за поруганную честь матери, вырвался из груди великаго князя. Он обезумел, выхватил из за пояса кинжал и бросился на обидчика.
         Князь Вингалла, стоявший ближе всех к нему, схватил и удержал его в своих богатырских объятиях.
         Казалось и Витовт очнулся от страшнаго припадка бешенства.
          — Слушай же, немецкая собака, — воскликнул он перерывающимся голосом: — если бы ты не был послом, я бы приказал повысить тебя в воротах замка... Но мы еще встретимся... Эй! Люди! Плетей сюда! Плетей, батогов! Плетьми гоните вон из города немецких собак!!.
         Меньше чем через час, все посольство в полном составе выезжало из Вильно, преследуемое насмешками, оскорблениями и свистками толпы.
         Радостная весть, что долгожданная, всеми желаемая война наконец объявлена, наполняла радостно сердца храбрых литвин и русских.
          — Война! Война! — гремела на все голоса разношерстная толпа, окружавшая и замок, и всю замковую гору.
          — Война! Война! стоном стояло над городом, неслось в ближние поселки, и звучало нескончаемым эхом по всей Литве.
         Только в дальних углах своих темных хат украдкою рыдали жены и матери воинов, предчувствуя скорую разлуку... Но и они рыдали украдкой, так, чтобы мужья и дети не заметили преступных слез.
         Да, слезы составляли преступление, когда кругом звучало, звенело, дрожало в воздухе, и во всех сердцах одно могучее, всесильное, неотразимое слово: Война! Война! Война!

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Рыцари часто давали титул королей литовским князьям.

2) Девы и Пери получистые духи магометанской десимологии.

3) Фарсак по татарски верста.

 

Конец I части.

Продолжение: Часть II. Отмщение

 

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург: Типография В. В. Комарова, 1889. С. 252 — 276.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Гавриил Хрущов-Сокольников   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке