Гавриил Хрущов-Сокольников.     Грюнвальдский бой или Славяне и немцы

Часть I
Притеснители

Продолжение. Начало (главы I — IV).

XIX.
Панна Розалия

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XIX. Панна Розалия          Байрам кончался. Татары мало-помалу начинали приниматъся за обыденныя занятая, и только в ставке Джеландина Туган-мирзы гости сменялись гостями. Из соседних татарских поселков наезжали мурзы и муллы поздравить с праздником престарелаго князя и послушать его мудрых речей. Все в один голос восхваляли храбрость и отвагу молодаго Туган-мирзы. Весть о том, что он на охоте спас жизнь стараго воеводы Бельскаго успела облететь все улусы, и татары очень гордились таким подвигом, совершенным одним из их племени. Сам Туган-мирза меньше всех интересовался этими похвалами; получив дозволение отца, он с утра до вечера учил несколько десятков своих сверстников-татарчат бросать аркан и поражать противника стрелами. И в том и в другом упражнении он выказывал необыкновенную ловкость, и пестун его, старый знаменитый татарский воин и герой Мирза-Урус, глядя на своего питомца и выученика, только потирал руки от радости и приговаривал:
          — Джигит, настоящий джигит! Самому Зорабу не уступит 1).
         Прошло несколько месяцев после охоты на медведя; о пане Бельском не было ни слуху ни духу, так что даже старый слепец несколько раз спрашивал у живущих по соседству с ним татарских выходцев, — вернулся-ли пан в свой замок, — но ответ был всегда один и тот же, воевода в Вильно у великаго князя и когда будет обратно — неизвестно.
         Толки о войне становились между татарами все напряженнее, все устойчивее; дети пустынь, для которых война была нормальным делом, своего рода ремеслом, только и мечтали о том времени, когда их призовет под свои знамена великий Витовт. Не мудрено, что каждый слух о возможности военнаго столкновения с тем, или другим соседом, принимался на веру и быстро разносился из улуса в улус.
         В последнее время слухи эти сделались особенно настойчивыми, война, казалось, носилась в воздухе, но приказа готовиться в поход еще не было, да и никто не мог определенно сказать с кем из соседей назревает война?
         Счеты были со всеми соседями. С Польшей из-за некорых подольских земель, принадлежавших некогда короне польской, а теперь присвоенных Витовтом, а в особенности о землях, оставшихся после знаменитаго богача и героя князя подольскаго Спытко, владевшаго ими на правах леннаго литовскаго князя. Знаменитый герой и богатырь Спытко без вести пропал в страшном поражении литовцев и поляков под Ворсклой, и так как его тело не было найдено, то предположили, что он захвачен в плен, и более 20 лет ждали его возврата.
         С Москвой были серьезныя неудовольствия из-за Смоленска, отбитаго Витовтом у Святославичей; благодаря влиянию великой Софьи Витовтовны на мужа, хотя война между Москвой и Витовтом возгаралась каждый год, и с обеих сторон в поход выступали войска, но всякий раз перед битвой объявлялось перемирие, и войска расходились в разныя стороны.
         С Тевтонскими рыцарями дела были совсем в другом положении. Хитрые политики, эти крестоносцы-монахи, всеми силами старались поселить и усилить вражду Витовта к Ягайле, чтобы, пользуясь разладом славянских князей, скорее покорить Жмудь, отошедшую к ним сначала по договору с Ягайлой, а потом подтвержденному и Витовтом. Но Жмудь, предоставленная своими коренными владыками в жертву тевтонскаго ордена, надо было еще покорить. Девственные леса, непроходимыя болота, отсутствие всяких путей сообщения делали это завоевание крайне трудным, а беззаветная храбрость диких сынов — родных лесов еще усложняли задачу. Жмудь постоянно бунтовала. Отдельные удельные князья Кейстутовичи, сидевшие там, и знать не хотели договоров, подписанных Ягайлой и Витовтом, и вели если не войну, то упорное сопротивление на свой риск. Все это было прекрасно известно татарам, не смотря на свою дикость — прекрасным политикам, и они только ждали на какую сторону грянет из Вильны удар. Им было все равно, на которую страну не идти, где ни грабить добычи... Грабеж, добыча, война были для них синонимами.
         В начале зимы, чуть первая пороша покрыла своим белым покровом моря и болота, пред ставкой Джеладин Туган Мирзы остановился красивый всадник, на прекрасной вороной лошади. Небольшая, но блестящая свита окружала молодаго витязя. Соскочив с коня, он быстро направился к ставке стараго мирзы.
         На пороге его встретили почтенные мурзы и с низкими поклонами ввели в первую юрту, предназначенную для гостей.
          — Подите, доложите вашему пресветлому князю, что я моего великаго государя, пресветлаго великаго князя Витовта Кейстутовича, головнаго знамени второй воевода, челом ему бью и прошу видеть его княжескую мость.
          — Наш старый князь недужен, он просит извинения, что не мог сам у порога встретить знаменитаго гостя, просит к нему пожаловать в шатер! — отвечал мурза и с поклонами повел гостя во внутренню юрту своего слепаго князя.
          — Привет и мир! сын мой! заговорил старый татарин, поднимаясь с горы подушек, вседержитель земли скрыл свет от глаз моих, но уши мои открыты, жду слова из уст ближняго человека и вернаго слуги моего благодетеля, пресветлаго князя Витовта Кейстутовича.
          — Дело, которое привело меня к тебе, благородный князь, дело мое личное, я послан не великим князем, а отцем моим, воеводой Здиславом Бельским, бить челом тебе за привет и ласку, а сыну твоему за храбрость и спасение жизни моего отца. Извини, что так поздно, князь великий не пускал из Вильно.
          — Мы уже и так награждены ласковым словом такого знаменитаго воеводы и героя, как твой отец — отвечал старик, — мой сын должен быть счастлив, что ему удалось хоть немного отблагодарить за землю и ласки, что мы нашли в земле литовской. Пусть только будет война, мы все татары докажем, что умеем быть благодарны.
          — Еще одну нашу общую просьбу прошу выслушать, отпусти со мной твоего сына, храбраго Туган-Мирзу в Вильно, великий князь хочет его видеть и наградить за спасение отца.
          — Разве он знает?.. удивленно спросил старик.
          — Разве мог воевода Бельский скрыть такой подвиг и такое геройство от своего государя!
          — И еще одна просьба и уже эта от меня лично — дозволь нам, по дороге, заехать в замок моего отца, он только что возвратился, и очень бы хотел еще раз повидать и поблагодарить своего спасителя!
          — С тобою и с твоим отцем я готов отпустить моего единственнаго сына, мою единственную отраду старости, на край света... Помни только одно, славный сын славнаго отца... Туган у меня один, смерть его — моя смерть, горе его — мое горе!
          — Не безпокойся, ясный князь, за сына твоего ручаюсь головою, и сам привезу его к тебе обратно, целаго и невредимаго.
          — Да будет воля Аллаха! решил старый мирза и послал за сыном. Его едва разыскали. Пользуясь первой порошей, он умчался в отъезжее поле с собаками и только настоятельный приказ отца заставил его вернуться.
         Молодой Бельский даже нисколько смутился, когда вошел молодой татарский князь, почти мальчик, и ему пришлось благодарить его за спасение отца. Он думал встретить молодца атлета и видел пред собой безусаго юношу, с узкими глазками и широко выдающимися скулами.
         Молодой татарин тоже смутился и, слушая приветствия Бельскаго, стоял в нерешимости, не зная, что делать, но вдруг протянул обе руки молодому воеводе и сделал движенье вперед. Бельский понял его и, вместо дальнейших слов благодарности и похвалы, горячо обнял и поцеловал молодаго удальца.
         У татаренка даже слезы выступили на глаза от радости, он быстро и невнятно заговорил что-то о своей благодарности, о желании служить и, в свою очередь, обнял и разцеловал Бельскаго.
          — Ну, что же, едешь? спросил молодой воевода.
          — Как отец благословит — отвечал Туган-Мирза и подошел к отцу.
          — Я уже решил... дорогой гость переночует у нас, а завтра рано утром ты отправишься с ним в Вильно. Я поручаю тебя ему, и на это время передаю ему мою власть над тобою. Слушайся его, как меня... Он дурному тебя не научить... а теперь распорядись угощением, и занимай дорогаго гостя, он, вероятно, соскучится сидеть со мною стариком.
         В знаменитом замке Отрешно, подаренном Витовтом славному воеводе Бельскому, готовился пир на весь мир.
         В этот день в замке был назначен большой пир и бал по случаю именин красавицы Зоей, дочери воеводы. За несколько дней стали съезжаться в замок родственники, знакомые и именитые гости с семействами. Но больше всех принес радости приезд стараго ратнаго товарища воеводы Бельскаго, знаменитаго воеводы и каштеляна ловичскаго, Завиши Барановскаго, и его дочери панны Розалии.
         По матери она приходилась племянницей воеводе Бельскому и кузиной панне Зосе, и хотя была ея старше на год, но, благодаря своей живости и врожденной энергии движений, казалась моложе ея. Слава о ея красоте гремела во всей великой Польше и, действительно, она была красавица. Ея черные глаза бойко сверкали из-под пушистых черных ресниц, брови были замечательно красивой формы, а шелковистые волосы, цвета воронова крыла, двумя толстыми косами спускались до пояса. Совершенную противоположность своей кузине составляла панна Зося, — это была типичная литвинка, с льняносветлыми волосами и голубыми глазами, опушенными довольно темными ресницами. Высокая, стройная, белая, она и в движениях, медленных и величавых, отличалась от своей родственницы, не могшей, казалось, минуты просидеть на одном месте. Но красота одной не затмевала другую, скорее две кузины дополняли друг друга. Также и на балах царицей степеннаго и гордаго польскаго общества являлась панна Софья, а в мазурке никто не мог превзойти изящную, огненную, летающую, как зефир, панну Розалию.
         В замке воеводы Бельскаго, который все хлопы и мелкие знакомцы величали не иначе, как дворцом, с самаго переезда сюда пана Здислава, был заведен старый польский порядок. Большинство прислуги и хлопов перешли с ним из стараго, отнятаго меченосцами замка, и усадьба стараго воеводы представляла собой как бы польский остров среди литовско-русскаго моря.
         Стены замка были крепки, сто человек вооруженных стражников, одетых в польские кунтуши и по большей части состоявших из выходцев из Новой Мархии, польской области, захваченной крестоносцами, составляли как бы гвардию воеводы; в случае же войны, он смело мог утроить число своих воинов, только подняв и вооружив поселившихся на его землях колонистов из поляков, чехов и московских беглецов. Литвины как-то инстинктивно не любили пана воеводу, хотя в обращении со всеми своими подданными он был равен и в высшей степени справедлив. Но не так смотрели на бедных литовцев его многочисленные управители и мелкое начальство — для них литвин был раб, раб безправный, и редко когда жалоба притесненнаго могла достигнуть ушей воеводы... Но если дело раскрывалось, пан Здислав не знал пощады для виновнаго и эта-то возможность попасть под жестокую кару владельца несколько сдерживала самоуправство его подручных.
         Всем хозяйством в замке заведывала дальняя родственница пана воеводы, пани Казимира, пожилая, но очень бойкая особа, после вдовства воеводы принявшая бразды правления над целой ордой поваров, пекарей, ключников и женской прислуги; над всем же мужским персоналом командовал пан Завидоцкий, носивший титул каштеляна. Между ним и пани Казимирой была постоянная вражда, которая замолкала только в присутствии пана воеводы. Пани Казимира считала себя, как дальняя родственница самого властнаго пана, неизмеримо выше какого-то мелкаго шляхтича Завидоцкаго, служившаго в чужих людях из-за денег, а Завидоцкий, в свою очередь, смотрел на пани Казимиру с презрением, как на женщину, считая всех женщин вообще особами низшей расы, созданными только на погибель мужчин, и кроме того кичился, как бывший пестун обоих сыновей пана воеводы — Яна и Якова.
         С годами вражда между пани Казимирой и Завидоцким перешла в какую-то ненависть; за то сам пан воевода, вечно занятый серьезными делами и походами, совсем и не замечал, что живет среди двух различных лагерей. Это была война минная, подземная, недоступная взгляду посторонних, но тем не менее безпощадная. Ни тот ни другая не пощадили бы самых дорогих интересов своего владельца, и благодетеля, чтобы только сделать гадость сопернику.
         За неделю до наступления дня праздника, особое оживление замечалось в кладовых, ледниках и громадных кухнях замка. Повара, одетые в белые костюмы, поминутно шныряли из кухни то на ледник, то в кладовыя, требуя то той, то другой провизии. Управляющей лесами и охотой привез целый воз оленей и диких коз, а подручные егеря охотники носили без счета зайцев, куропаток и фазанов. Наконец, накануне торжества, с особым триумфом был привезен огромный дикий вепрь-старок, загнанный и убитый загонщиками и облавщиками после трехдневной погони. Вепря этого следовало, по польским традициям, зажарить и подать целым, и теперь десяток поваров и их помощников устраивали импровизированный очаг и громадный вертел, чтобы насадить и зажарить леснаго великана.
         Поварам работы и без того было по горло, а когда пани Казимира послала к пану Завитоцкому требовать людей на помощь, он только усмехнулся и приказал ей ответить, что очень сама сильна, и не с одним, а с двумя вепрями справится.
          — И с тобой третьим! крикнула ему из окна пани Казимира, которая слышала весь этот разговор.
          — Как, я вепрь? в бешенстве закричал Завитоцкий.
          — Ни пан, пока еще поросенок! отвечала ему с хохотом пани Казимира и захлопнула окно.
          — А если так, сейчас пойду до яснаго пана... эй вы, будьте все свидетелями! крикнул он, но увы, около него был только поваренок, посланный кастеляншей, да двое рабочих литвин, не понимавших по-польски.
          — Я ничего не слыхал, ясный пан! с испугом отозвался поваренок: — у меня ухо болит!..
          — Ах ты пьсякрев! бросился к нему кастелян: — я тебе и другое ухо оторву.
         Но мальчишка увернулся и побежал к кухне, а из окна слышался хохот пани Казимиры.
          — Не смей моих хлопов бить... Иль у тебя своих мало? кричала она: — вот я так пойду к ясному пану, он тебя отучить соваться не в свои дела.
         Пан ничего не отвечал и только погрозил пальцем кастелянше.
          — Хорошо же, старая колдунья — дай только мне срок, ты думаешь, что я не знаю, что тебе пан Седлецкий подарил аксамиту на кунушь... Знаю даже за что! Ну да ладно, дай только мне добраться до истины — ужь я тебя не пожалею... Дай срок! скорее подумав, чем проговорив эти угрозы, пан кастелян направился к конюшням, где были уже уставлены кони съехавшихся в замок приглашенных.
         Каждый из молодых панов соседей, без различия национальностей, получившей лестное приглашение пана воеводы, разумеется, сделал все возможное, чтобы приехать пышнее, на лучшей лошади, и с большим числом слуг, одетых в парадные костюмы. Попоны и седла коней блистали самыми дорогими вышивками, уздечки и ремни поводов были, у большей части, изукрашены серебряными и даже золотыми украшениями.
         Лучшей лошадью оказался чудный аргамак, на котором приехал уже знакомый нам пан Седлецкий. Чтобы купить его, шляхтич заложил свой родовой хутор, и на оставшияся деньги устроил себе превосходный костюм, по краковским образцам. Красивый, ловкий и статный, он буквально первенствовал среди всей молодежи, съехавшейся в замок. Торжественнаго приема еще не начиналось, старый воевода еще не выходил к гостям, и молодежь шумно беседовала на половине сыновей воеводы, из которых Яков был дома, а Ян был послан отцом куда-то с поручением и его возврата ждали с часа на час.
         Молодежь везде и всегда молодежь... Толковали о войне, об охоте, о женщинах, спорили о красоте той или другой пани, разсказывали свои охотничьи успехи, хвастались своим оружием, конями и сбруей.
          — А постой, постой, пан Седлецкий как это ты, говорят, в мертваго медведя стрелял? — со смехом спросил молодой человек, с маленькими, черненькими усиками и насмешливо вздернутым носиком, обращаясь к Седлецкому, который в своем новом, краковском костюме, держался еще гордее обыкновеннаго.
          — Скажи, кто тебе сказал это и я заставлю его запрятать свой язык в горло! — с дерзостью отвечал Седлецкий.
          — Как кто? Да это все говорят!..
          — А если все, так пусть скажут мне в лицо! Я не боюсь ни одного, ни всех.
          — А татарченок-то, говорят, у тебя из-под носу зверя взял! — не унимался молодой человек, очевидно желавший хоть чем-нибудь досадить Седлецкому.
          — Послушай, князь Яныш, если ты ищешь ссоры, скажи прямо... За мной дело не станет... при тебе сабля, при мне моя...
          — Поединок?! — с усмешкой проговорил молодой человек, котораго мы вперед будем называть князем Янышем... — После этих праздников, где и когда угодно, а теперь, спаси меня святой Станислав, покушаться на жизнь яснаго пана... Помилуй, кому же танцевать мазурку в первой паре!..
          — Еще оскорбление! — воскликнул Седлецкий.
          — Какое?.. разве назвать родовитаго шляхтича первым танцором оскорбление? пусть судят вельможные панове! — обратился он к нескольким панам, собравшимся вокруг спорящих молодых людей. Кому Господь дает талант охотника, кому воина, кому танцора, что же тут худаго?..
         Седлецкий схватился за кривую саблю, висевшую у пояса, но в это время послышался твердый и властный голос сына хозяина Якова Бельскаго.
          — Храбрые рыцари! — обратился он к спорящим, — надеюсь, что вы не превратите дом моего отца в ристалище и наш семейный праздник в побоище; за стенами этого замка ваша воля, но здесь я требую, чтобы вы сейчас протянули друг другу руки.
         Скрепя сердце, протянул Седлецкий руку врагу, который, в свою очередь, подал ему свою с совершенно беззаботным видом... Ему, очевидно, теперь было все равно... Он достиг своей цели, дуэль была неизбежна. А этого только и было нужно молодому князю Янышу из Опатова. Страстно влюбленный в пани Зосю, он сердцем чуял в Седлецком опаснаго и, главное, предпочтеннаго соперника и готов был поставить жизнь на карту, чтобы только согнать его со своей дороги. Богатство, титул, знатность рода, все давало ему право считаться возможным претендентом на руку дочери воеводы и потому он был гораздо смелей в своих ухаживаньях, чем этот последний, который только случаем мог попасть в число претендентов на ея руку.
         Седлецкий ясно сознавал это и от души ненавидел молодого князя.
         День склонялся к вечеру; к подъезду поминутно подъезжали крытыя санки, из которых выпархивали представительницы прекраснаго пола, направляясь на половину пани Зоей, а старый пан все-таки упрямо отказывался выйдти к гостям и открыть бал польским; он, очевидно, ждал кого-то.
         Но вот у крыльца застучали десятки копыт, а через несколько минут дверь из покоев пана Якова Бельскаго отворилась и молодой воевода появился перед гостями, ведя за руку худенькаго, скуластаго, с узенькими глазками татарченка, одетаго в темно-красный, по талии, короткий бархатный казакин, обшитый в три ряда золотым позументом. Зеленая, бархатная шапочка, вышитая жемчугом и каменьями, была несколько сдвинута назад, кривая сабля в драгоценных ножнах висела сбоку, а великолепный кинжал в дорогой оправе виднелся из-за пояса.
         Все изумились. Многие с нескрываемым любопытством разглядывали новоприбывшаго.
          — Позвольте вам, доблестное рыцарство, представить моего лучшаго друга, Мирзу Тугана, из Ак-Таша, надеюсь, что мои друзья будут его друзьями.
         Татарченок, казалось, ни мало не оробел при виде этого блестящаго общества и, по указанию Якова Бельскаго, прежде всех поздоровался с младшим братом хозяина Янышем, а затем со многими из молодежи. Он говорил бегло по-русски, но с ужасным акцентом и немилосердно коверкая слова.
         Увидав Седлецкаго, он, видимо, обрадовался, узнав знакомаго и добродушно протянул ему руку.
          — А, здравствуй, пан! Я не забыл... вместе на охот ходил!.. Помнишь, на медведь?
         Пан Седлецкий страшно сконфузился, он готов был сквозь землю провалиться, но уйти было неловко и невежливо после представления, сделаннаго хозяином, и он нерешительно протянул руку татарчонку.
          — А что, у вас в лесах много медведей? — вдруг спросил Тугана-Мирзу подошедший князь Яныш, — ему во что бы то ни стало хотелось навести разговор на знаменитую охоту на медведя и уколоть соперника.
          — Мыного, ох как мыного! приходи на моя юрта, покажу хочешь пять, хочешь десять, мынога?
          — И пану показывал? — спросил князь, указывая на Седлецкаго.
         Татарин хотел что-то ответить, но в это время вошел дворцовый маршал и объявил, что его мость, властный пан воевода в приемном покое и просит дорогих гостей.
         Все двинулись гурьбой вслед за маршалом.
         Приемный покой был громадная комната, в два света, освещенная целым рядом висящих с потолка люстр, немецкой работы. Больше сотни восковых свечей горели в них, заливая своим ярким светом стены и убранство зала.
         Мужья, приехавшие со своими женами, проходили прямо на половину пани Зоей, и теперь вышли в зало, под руку со своими дамами, вслед за своей юной хозяйкой. Там их ожидал сам хозяин, одетый в белый с серебром кунтуш и темно красный ментик, с закинутыми за плеча рукавами.
         Едва гости вступили в зало, как с хор грянула музыка и хозяин, взяв за руку старейшую и важнейшую из дам гостей, вдовую княгиню Спытко, пошел с нею польский, давая этим знак и другим приглашать дам.
         Яков Бельский, все еще державший за руку Тугана мирзу, подвел его к сестре, представил и тихо сказал ей несколько слов; она сначала изумилась, а затем, покорно подала руку молодому человеку.
          — Смелей, Туган мирза, иди за мной, не отставай и делай тоже, что я! — быстро сказал он татарину и, в свою очередь, подав руку кузине пани Розалии, пошел с ней в польском.
         Ни богатство обстановки, ни роскошь уборов не произвели, казалось, на татарченка никакого впечатления; даже царственная красота его дамы пани Зоси не поразила его, но, случайно взглянув на красавицу Розалию Барановскую, шедшую теперь, как раз впереди его, в паре с Яковом Бельским, он словно потерял всякое самообладание: смуглыя щеки его покраснели, глаза заискрились, и он впился отуманенным взором в ея обнаженныя плечи и стройную худенькую талию. Если бы она повернулась в эту минуту и взглянула ему в глаза, он упал бы на землю! Он теперь ничего больше не видел во всем зале кроме ея, и, машинально держа руку пани Зоей, ни разу даже не взглянул на нее, и как очарованный шел дальше и дальше, словно увлекаемый какою-то магнитической силой.
         Пани Зося сначала не могла понять в чем дело. Она еще раньше от отца и братьев слышала, что молодой татарский князь, Туган-мирза, спас ея отца во время охоты на медведя, что отец послал нарочно за ним старшего сына пригласить его на праздник, что она должна будет танцовать с ним польский, но никак не воображала, что этот татарский витязь, котораго она воображала фатом, окажется чуть не мальчиком, и наконец, что этот мальчик не скажет с ней ни слова.
         По мере того, как она шла с ним, она замечала, что ея кавалер не сводит глаз с дамы, шедшей впереди, и с этой минуты ей все стало ясным. Она поняла, что чарующая красота кузины Розалии поразила татарина, и ей вдруг стало так легко на душе, — ей почему-то казалось, что отец и братья возымели намерение выдать ее за татарина, благо подобные браки, с легкой руки королевы Ядвиги, вышедшей за литовскаго язычника Ягайло, были в большой моде. А сердце ея, как мы уже знаем, было занято.
         В это время шедший в первой паре старый воевода хлопнул в ладоши и пары стали менять дам, подвигаясь на одну вперед.
         Туган-мирза, не ожидая ничего подобнаго, остолбенел, когда вдруг, та самая красавица, которую он готов был счесть гурией, сошедшей из рая Магомета, сама подала ему руку, а его дама подалась назад.
         Он чуть не вскрикнул и побледнел. Пани Розалия, которой пан Яков успел уже разсказать о привезенном им госте, с любопытством взглянула на своего новаго кавалера, и этим чуть не сбросила его с ног. Она чувствовала, как дрожит рука молодаго татарина, и не знала, чему приписать это, и ту яркую краску, которая сменила моментально бледность его лица.
          — Пан нездоров? спросила она довольно сочувственным тоном.
          — Убит!.. убит стрелой глаз твоих в самое сердце! — быстро отвечал Туган-мирза, и опустил глаза, — он испугался своей смелости и думал, что в ту же минуту небесное видение изчезнет.
          — Досконально! первое слово и комплимент, сказала пани Розалия: — я думала, что вы татары дикие!..
          — Дикие? переспросил молодой человек — очевидно, он не понимал.
          — Ну да, вы только умеете верхом ездить, из лука стрелять, саблей рубить...
          — На коняк езжай, сабля секим башка, сагайдак стреляй, Мирза Туган умей, ой, как умей, ты лучше его стреляй, глазам стреляй, прямо сердце стреляй! Татарин хотел говорить еще что-то, но воевода опять подал сигнал, и пары вновь переменились. Теперь с Туган мирзой шла высокая дебелая особа, жена какого-то престарелаго воеводы, пани очень брюзгливая. Она подала татарину только кончики своих пальчиков, и даже не обратила внимания, что ея кавалер поминутно оглядывался назад, чтобы хоть мельком увидать ту, которая сразу полонила его сердце.
         Польский кончился. Прислуга разносила золоченыя чаши с медами и заморскими винами. Старый воевода взял стопу с старопольским медом, и во главе целой толпы мужчин подошел к своей дочери, стоявшей рядом с кузиной Барановской возле громаднаго резнаго камина.
          — Поздравляю тебя, моя звездочка ясная, с твоим праздником! — сказал он, поднимая чару, и поцеловал красавицу Зосю в лоб.
          — Виват! виват! крикнули десятки голосов.
          — И тебе, дорогая племянница... Не знаю чего и пожелать, и ума, и красоты, всего вдоволь...
          — Виват, виват! Нех жие! гремели старые и молодые.
          — А теперь, мои дорогие, по примеру отцов и дедов, будем веселиться... Панове! крикнул он, обращаясь к мужчинам: — я предлагаю вот что: так как этот праздник вполне дамский, то пусть же оне и будут распорядительницами танцев, пусть каждая пригласит на мазурку того... кого пожелает ея сердце... Гей, музыканты — мазурку!
         Оркестр грянул, и задрожали, затрепетали сердца польския. Несколько секунд длилась сумятица, ни одна из дам и девиц не рисковала первая своим выбором указать на избранника сердца, но тут всех выручила пани Розалия; она быстро выпорхнула из среды дам и девиц, ловко подбежала к старому дяде Бельскому, звонко щелкнула окованными серебром каблучками полусапожек и с поклоном подала ему руку.
         Она была поразительно, ослепительно хороша в эту минуту. Столько задора, столько милаго кокетства виднелось в этой чудной красавице, что даже старики зааплодировали, а воевода вдруг словно переродился, словно у него двадцать пять лет с плеч слетело. Глаза его сверкнули, он лихим движением закрутил усы, выгнулся словно юноша, подал руку племяннице и, пристукивая каблуками, понесся в бешеной мазурке.
         Он танцовал, вернее, плясал по старинному, то размахивая платком по полу пред своей дамой, то становясь пред ней на колена, вскакивая, ловил ее за другую руку и, сделав туръ, снова летел вперед. Пани Розалия не отставала, она, покорная каждому движение, каждому знаку своего кавалера, легкой птичкой порхала рядом, то чуть касаясь пола своими алыми сапожками, то звонко притоптывая каблучками.
         Все общество просто замерло от наслаждения, поглядывая на эту пару.
          — Досконале, досконале! — твердили старики: — даром что старик, а ну-ка попробуйте вы молодые?
         Кончив пятый тур, воевода довел свою даму до середины зала и остановился.
          — Панове, в круг! крикнул он. Толпа молодежи и даже стариков бросилась вперед и окружила красавицу.
         Она вынула платок, покружила им по воздуху и бросила его вверх, десятки рук потянулись за ним, но кто-то прыгнул выше всех и ловко поймал платок на лету. — Толпа раздвинулась; счастливчиком, или более ловким оказался молодой татарин Туган мирза. Все ахнули от неожиданности, а молодой татарин, подошел к покрасневшей красавице, поклонился, подал платок и хотел отойти.
          — Танцуйте, танцуйте! вам танцевать! — говорили вокруг него.
          — Мой не уметь танчить... не умей!.. — отвечал татарин и прижал руки к груди и еще раз очень низко поклонился красавице.
         Но какая-то смелая, или странная мысль мелькнула уже в голове Розалии. Ей очень уже наскучили ея вседневные кавалеры своими хвастливыми разсказами, или приторно пошлыми комплиментами, да кроме того, она подметила взгляд, каким, во все время польскаго, глядел на нее молодой татарин, и ей во чтобы то ни стало захотелось помучить, подразнить этого дикаго зверька, каким она его себе представляла.
          — Ты должен со мной танцевать! — сказала она с капризной гримаской: — ты поймал платок и должен быть моим кавалером...
          — Я не умей танчить! — робея, отговаривался Туган-Мирза.
          — И слышать ничего не хочу, зачем же ты ловил мой платок?
          — Так, так, пусть танцует, пусть танцует! — слышались голоса кругом.
         Татарин понял, что сопротивляться больше немыслимо; он нашелся, подал руку Розалии, довольно ловко довел ее до середины зала, и, по примеру стараго воеводы, опустился на одно колено. Розалия, не желая окончательно компрометировать своего кавалера, простодушие котораго ей даже нравилось, ловко сделала кругом него тур и остановилась, с платком в руке.
          — В круг, в круг! — загремели голоса кругом, и опять все бросились занять место поближе к красавице. Мирза Туган стоял тоже рядом, он был бледен. Он знал, что тот счастливец, который поймает платок, в ту же минуту уведет его даму, и ему больше не удастся во весь вечер не только держать ее за руку, но даже подойти ближе. В глазах его кружилось, ему было и больно и обидно, — а в это время подброшенный высоко платок тихо падал. Не отдавая себе отчета, Туган-мирза, словно подброшенный пружиной, прыгнул опять выше всех и опять поймал платок.
          — Опять он! опять он! — шумела кругом раздосадованная толпа.
         Пани Розалия тихонько улыбнулась, внутренно она была приятно польщена, что сумела сразу победить такого дикаря, и, протягивая руку, проговорила:
          — Как хочешь, а танцевать нужно.
         Мирза Туган тоже хорошо понимал, что нужно танцевать и, надеясь на свою счастливую звезду, бросился вперед, увлекая за собою свою даму. Произошло нечто невероятно комичное, татарин летел без такта и меры, выстукивая невозможную дробь своими каблуками. Как ни крепилась пани Розалия, но не могла выдержать, и, освободив свою руку из руки кавалера, быстро добежала до толпы дам и девиц и скользнула в нее. Раздался общий неудержимый смех. Только тут мирза Туган заметил изчезновение своей дамы и остановился, как вкопаный в нескольких шагах от группы молодежи.
          — Когда не умеют танцовать, платков не ловят! — дерзко и довольно громко заметил прямо в лицо татарину Седлецкий, почему-то чувствовавший сильную антипатию к этому молодому удальцу.
          — Правда! правда! не умеешь танцовать, сиди дома, — подхватили другие.
         Татарин окинул всех злобным, пламенным взглядом — прочих он не слышал и не видел, он заметил только Седлецкаго.
          — Слушайте, пан! — отвечал он ему резко: — мой на коняка скакай умей, сабля рубить умей, сагайдак стрелять уметь, аркан бросать умей, а танчить не умей!!.. Мой джигит, а не баба!
         Последнее слово подняло целую бурю... Седлецкий хотел броситься на молодаго татарина, но между ними вдруг появилась высокая, статная фигура молодаго Якова Бельскаго.
          — Панове и пан Седлецкий, Туган-мирза мой друг и мой гость; кто посмеет его обидеть, будет иметь дело со мной.
          — Обидеть Туган-мирзу!? — воскликнулъ молодой татарин гордо, — нет, ясный пан, Туган-мирза может сам свой честь защищай! Туган-мирза сам белая кость, Туган-мирза сам кипчакский кынязь, Туган-мирза никого не боится... А танчить Туган-мирза не умей!..
         Говоря эти слова, татарченок чуть не плакал от досады. Молодые паны увидали, что с ним шутки плохи, и разошлись. Долго еще пан Яков Бельский уговаривал своего расходившагося гостя и, наконец, ему удалось доказать Туган мирзе, что над ним никто смеяться не посмеет, что он его гость и друг; и только тогда татаренок успокоился, но больше уже не решился идти в круг танцующих, а, прислонившись к массивной колонне, с любопытством смотрел, как пляшут другие.
         У большинства панов Малой Польши в большом ходу были разные иностранные танцы: французская «пасторель» и испанская «сарабанда», но Бельский, как чистый великополянин, не выносил иноземщины, и один из первых стал вводить у себя народные польские танцы — краковяк и мазурку.
         Мазурка до того времени была достоянием простаго народа и ее отплясывал черный люд, да «лапотная шляхта» по заезжим дворам, да по шинкам. Но мало-по-малу этот ухарский танец, правда, в облагороженном виде, проник в семейные дома и сделался одним из любимейших танцев молодежи, могущей показать в нем всю свою удаль.
         Долго стоял Туган-мирза, погруженный в свои думы, почти не замечая, как пред ним свивалась и развивалась в безконечных фигурах живая цепь разряженных в золото и шелк кавалеров и дам. Он душой был далеко: то ему представлялась его родная юрта, даль, верный конь и меткия стрелы, то чудная красавица с обнаженными плечами и дивными косами, без чадры, без покрывала, то вдруг ему вспоминался вечер накануне отъезда к пану Бельскому. Он пошел проститься к старой бабушке, матери его отца, престарелой Айше-Шерфе. Она долго, долго гладила по голове своего внука первенца, потом потребовала гадальныя кости и бросила их три раза. Каждый раз они выпадали на одинаковое число очков. Потом она бросила их в пролет, оставленный для выхода дыма из юрты, одна косточка вылетела наружу, но две других, стукнувшись о тонкия стены крыши, упали обратно на ковер, разостланный пред старухой и обе показали высшее число.
          — Поезжай, мой золотой мальчик, — сказала тогда старуха, благословляя внука, — все будет к лучшему, богатство и почести ждут тебя... — но ты не изменишь вере отцов твоих и воротишься к нам. Поезжай, мой сын! Аллах и его великий пророк с тобою!
         Туган-мирза вздрогнул словно от какого-то невидимаго навождения и обернулся... было ли то видение, или бред его больной фантазии —тихо, чуть слышными шагами, мимо него, за колоннами проходила его красавица, его божество.
         Он бросился к ней — нет, это не был призрак, это была сама пани Розалия.
         Она сама почувствовала свою вину пред молодым человеком, который, как ей уже разсказали, спас жизнь ея дяди, и вот она, пользуясь тем, что общее внимание занято танцами, решилась первая заговорить с татарином и извиниться за свою неловкость.
         Но Туган мирза не дал ей еще сказать ни одного слова, он сам чуть не бросился на колени пред нею, и ей большаго труда стоило остановить молодого татарина от шумных изъяснений.
         Она подала ему руку и они пошли позади ряда колонн, подпиравших хоры.
          — Скажи мне, о, кравица, есть ли на всем свете сокровища, достойныя служить «калымом» за тебя?
          — Как «калымом?» переспросила пани Розалия, очевидно, не понимая значения этого слова.
          — Когда мы кипчаки-татары жену покупай, мы ея отцу калым плати, сто коняки, сто верблюды, и денга, и слуга, и пленный!.. Сколько отец возьмет за тебя?.. — Ой, говори, говори, гурия рая? — Неужели нет такой цены?..
          — Нет есть — с чуть заметной улыбкой отвечала красавица.
          — О, роза души моей, соловей моего леса, говори, говори, сердце мое превратилось в «кебаб» 2), я жду ответа, какой калым потребует твой отец?
          — За меня отец возьмет только один калым — воинскую славу и сама я пойду только за героя, покрытаго славой, — гордо сказала Розалия.
          — Славой, т. е. добычей... — О, говори, говори, у Туган мирза дома, в юрте, этой славы сто верблюжьих грузов найдется — все отдам за тебя!
         Красавица улыбнулась.
          — Не добыча нужна, Туган мирза, а слава воинская — геройство — сказала она по возможности вразумительно.
          — Слава, — добыча, добыча — слава, по нашему по-татарски, поход пошел, одних побил, других в полон взял, добыча взял, слава многа домой привозил!
          — Я не такую понимаю славу... Соверши великий подвиг воинский, прославься героем на всю Литву и Польшу и моя рука твоя...
          — Какой же подвиг, о, царица души моей? чуть не вскричал мирза Туган, схватывая за руку свою собеседницу. Глаза его сверкали, щеки горели.
         Он был даже красив в эту минуту.
          — Говорят, теперь скоро война с крыжаками начнется, вот возьми в плен Великаго магистра... или хоть гросмейстера... и я сдержу слово!..
          — Сдержишь?.. Сдержишь? — пристально взглянув в лицо красавицы, страстно переспросил Туган мирза: — и ждать будешь, и ждать будешь?
          — Если только не очень долго, — с кокетством отвечала молодая красавица... Помни, или магистра или гросмейстера... или хотя...
          — Нет, не надо... Туган мирза торговай не любит... Помни, свет очей моих, в первом сражении, или Туган мирза умрет, или, как ты его сказала... магистра будет у него на аркане!.. Клянусь Аллахом и бородой моего отца!..
         Слова эти были сказаны с такой самоуверенностью, с таким гонором, что они невольно заставили вздрогнуть молодую красавицу. Она еще раз взглянула на некрасивое, угловатое, но не лишенное некоторой приятности энергическое лицо Туган мирзы.
          — Почему же нет? мелькнуло в ея голове, но вдруг, как будто сама застыдившись этой мысли, она быстро оставила руку молодаго человека.
          — Прости, мне недосуг... — сказала она, собираясь уйдти. Мирза Туган нервно схватил ее за платье.
          — Ты помнишь клятву?.. — спросил он страстно
          — Помню, помню... А ты?..
          — Туган мирза сам белая кость, он никогда не забывает в чем дал слово... Он хотел сказать еще несколько слов с своей красавицей, но она видела, что ея отсутствие замечено, что многие танцоры-кавалеры ее отыскивают, кивнула на прощанье головой и словно легкая тень скрылась за колоннами. Чрез минуту она вновь неслась в первой паре с одним из своих кузенов, паном Яном.
         Целый ураган мыслей проносился теперь в голове молодаго джигита. Слава отечества, слава, добыча, магистр, победа, предсказание старухи бабки, объяснение с этой чудной неземной красавицей, все это слилось в один страшный неотвязчивый кошмар.
         Он хотел уйдти из этой ярко освещенной залы и углубиться в свои мысли, но у него не хватало сил и решимости. Как резвый мотылек скользила и носилась в бешеном танце его красавица по этому ярко освещенному залу. Молодому татарину уже казалось, что он попал в рай, что эта дивная фея и есть та чудная гурия, которая обещана ему Магометом, но затем же вокруг нея эта масса молодых людей, красивых, роскошно одетых, которые так смело, так уверенно подают ей руку и кружат ее в танце... А он стоит один, в полутьме колонн и робко издали чуть смеет на нее любоваться... Ведь, она же дала слово, ведь, она его, нераздельно его... она поклялась!.. Но подвиг, подвиг еще не совершен... И снова мысли Тугана мирзы далеко, он видит ратное поле, страшный отчаянный бой, он бросается в самую свалку и чрез минуту вытаскивает оттуда на аркане рыцаря в золотом шлеме. Это и есть сам великий магистр!...
         Бал продолжался, прерываемый по временам целыми процессиями слуг, предводимых мажордомом. Они разносили золоченыя чары с вином и медом, а также громадные подносы со сластями для дам.
         Вдруг, после одного из таких перерывов, вместо обычнаго призыва к танцам, трубы загремели «марш» и в зало взошли попарно шесть человек, одетых в яркие и необыкновенные костюмы.
         Это были танцоры-фокусники, принадлежавшие к странствующей труппе комедиантов, разъезжавшей из замка в замок.
         Князь Бельский не любил скоморошества, но зная, что ни его дочь, ни племянница еще ни разу не видали этих искусников, составивших себе известность даже в Вильно, при дворе суроваго Витовта, решился пригласить их в свой замок потешить гостей.
         Гости, удивленные и крайне обрадованные сюрпризом, стеснились вокруг прибывших, с любопытством осматривая их костюмы и вооружение.
          — Светлейшие князья и княгини, всемогущие паны, наияснейшия благороднейшия пани! — с низким поклоном проговорил небольшаго роста толстенький, круглолицый мужчина, в то время пока его слуги ставили ширмы в одном из углов зала, одетый и загримированный китайцем: — имею честь представить вам мою труппу всемирных артистов, с которыми я имел счастье являться пред всеми императорскими, королевскими и великокняжескими дворами Европы и получать от них знаки одобрения и благодарности.
          — Являясь пред столь блестящим собранием, я чувствую что я робею — мои артисты тоже, но несколько знаков милостиваго одобрения с вашей стороны заставят их ободриться.
         Несколько человек аплодировало. Китаец продолжал:
          — Сегодня мы будем иметь честь показать свое искусство в трех отделениях. Во-первых, сии знаменитые китайские артисты — он указал на вошедших с ним танцоров-гимнастов: — будут иметь честь изобразить пред вами индейския игры огнем, мечем и водой. Во-вторых, придворными артистами его королевскаго величества короля Кастилии и Аррагона будет изображена трагедия «Смерть Авессалома», и в заключение, знаменитый мейстерзингер Иоган Вернер, из Магдебурга, будет импровизировать на темы, заданныя вашим сиятельным и высокородным обществом. — Китаец низко, очень низко поклонился и отошел в сторону.
         Трубы вновь загремели, и акробаты начали свои упражнения. То, что они проделывали, казалось бы игрою младенцев, с тем искусством, до котораго дошли теперешние представители гимнастическаго искусства, но за то они буквально рисковали жизнию, не имея под собой ни сеток, ни тюфяков, ни других приспособлений. Кончив гимнастическия упражнения, они начали жонглировать, и тут, действительно, выказали замечательную ловкость. Особенно один из них, голубоглазый юноша, чуть не мальчик, поразил всех присутствующих своею смелостью. Выпросив у зрителей 6 кинжалов-ножей, бывших, по обычаю, у каждаго за поясом, он начал их бросать последовательно на воздух, ловя то за ручку, то за лезвие. Острые ножи прихотливой линией вились вокруг его головы, сверкали, вертелись, снова переходили в его руки и вновь взлетали на воздух. Оглушительные крики браво и громкия рукоплескания были ему наградою — он быстро отскочил в сторону и все шесть кинжалов воткнулись в пол, образуя почти правильный круг.
         Крик и рукоплескания усилились. Больше всего это упражнение понравилось мирзе Тугану, он не выдержал и бросил под ноги фокусника кошелек с деньгами.
          — Джигит! Якши, джигит, — крикнул он громко.
         Многие последовали его примеру. Молодой фокусник низко кланялся и поднимал деньги.
          — Каков красавец? — тихо шепнула дочь Бельскаго на ухо своей кузины... Неужели же это и впрямь китаец?
          — Какая ты, право, смешная... Ну разве китайцы такие, наверно или немец или чех... А каков, каков мой-то дикий зверек... первый бросил кошелек с деньгами...
          — Смотри, Розалия — не влюбись! — шутя, заметила Зося, — этот татарченок так на тебя смотрел, так, что я боюсь, не приснился бы тебе он ночью.
         Розалия ничего не отвечала. Она или не разслыхала, или не хотела разслышать замечания своей кузины, все ея внимание, казалось, было занято представлением.
         На сцену выступили артисты, одетые в какие-то длинные белые плащи с турбанами на голове.
         По указанию «пролога», который исполнял тот же толстенький человечек, бывший одновременно и антрепренером, и режиссером, и суфлером труппы, они должны были изображать старейшин еврейскаго народа, собравшихся у стен Иерусалима в царствование царя Давида. Они пришли просить суда и расправы, а их гонят прочь воины, говоря, что царь занят со своими женами.
         Плач и стенания.
         Но вот из-за ширм, которыми успели огородить угол зала, где давалось представление, появляется красивый юноша, с огромными льняно-белыми кудрями, в котором тотчас же зрители узнали ловкаго жонглера. На голове его золотой обруч, признак царскаго происхождения.
         Он начинает говорить к народу, обещая ему суд скорый и все блага, если он последует за ним, против отца его, царя Давида. Народ разделяется на две части, одна идет за ним, другая остается на сцене, и продолжает стенать.
         Скоро выходит к ним в короне старик с седой бородой — это и есть царь Давид... Он тоже описывает измену сына и решается бежать из Иерусалима.
         Является весь закованный в латы рыцарь — это Агасфон; он умоляет Давида позволить ему с войском идти сражаться с Авессаломом и изменниками, но Давид клянется лучше отказаться от престола, чем обагрить руки кровью сына и уходит, сопровождаемый народом.
         Трубы дико гремят, означая окончание первой картины. Снова входит царь Давид, но уже в рубище, с ним только двое из его приближенных, остальные разбежались. Они садятся на скудных мешках своих. Он нуждается в последнем и горько плачется на неблагодарность сыновей.
         Один за другим проходят разные знатные и богатые люди. Они безжалостно относятся к бывшему царю и ругаются над ним...
          — Это точь в точь, как рыцари над мудрейшим, — тихо заметил Яков Бельский брату, стоявшему рядом.
          — Нет хуже — тут по крайней мере детей не травят! — отвечал тот также тихо.
         Но вот вдали раздаются звуки победной трубы, на сцену является закованный в латы Агасфон, окруженный стражей с копьями в руках, и объявляет Давиду, что он снова царь в Иерусалиме!
          — А где же сын мой Авессалом? — спрашивает удивленный царь...
         Тогда в длинном монологе Агасфон разсказывает про смерть Авессалома, зацепившагося при бегстве волосами за сук дерева и пораженнаго стрелой!
          — Но кто же поранил его? — спрашивает потрясенный отец.
          — Я избавил страну от тирана, а тебя от недостойнаго врага — говорит военачальник.
          — Ты убил моего сына — уйди от лица моего! — восклицает царь, и в слезах бросается на труп Авессалома, который вносят на носилках воины.
         Трубы гремят туш, зрители неистово аплодируют, актеры, не исключая самаго убитаго Авессалома, встают и низке раскланиваются с зрителями; опять несколько кошельков и серебряных монет летят к их ногам.
         Но вот опять раздается сигнал, и на место только что ушедших за ширмы актеров, выходит с лютней в руках, высокий, стройный молодой человек, в новеньком, с иголочки, голубом кафтане, вышитом золотом; он грациозно раскланивается с обществом, и ломаным польским языком просит дать ему тему для импровизации.
          — Немец? — послышались голоса из толпы...
         — Да, я честный бюргер и мейстерзингер из Магдербурга, и прошу вашего милостиваго внимания, благосклонности и темы для импровизации.
         Уже одно название «немец» расхолодило энтузиазм публики. Никто не хотел дать темы.
          — Пусть поет что знает! — проговорил хозяин, чтобы покончить замешательство.
         Молодой импровизатор поклонился в знак покорности, взял несколько аккордов на лютни, и шагнул вперед.
          — «Любовь блохи и таракана», музыкальная поэма, — проговорил он и поклонился еще раз. Никто не улыбнулся. Многие не поняли немецкой речи, а кто и понял, старался сделать вид, что не понимает...
         В таракана влюбилась блоха
         Ха-ха, ха-ха, ха!
         Начал он жидким фальцетом, подыгрывая на лютни...

— У меня-де постелька из мха,
— У меня-де клопиха сноха
Ха-ха, ха-ха, ха-ха!..

Да не вдался в обман таракан...
Говорит: я седой ветеран...
— Паучиха мне будет жена
Коль за ней золотая казна!..
И не нужно мне вашей блохи,
Когда нету за ней ни крохи.
Хи-хи, хи-хи, хи-хи!

          — А этот таракан из немчуры был?.. — крикнул из толпы чей-то полупьяный голос. Все расхохотались.           — Точно так милостивые государи, из Крейц-Херов 3).
          — Браво! молодец! нашелся!.. Из пруссаков, из крыжаков, не даром у нас их тараканами величают! ораторствовал тот же шляхтич.
          — Пруссаки-тараканы! Тараканы-пруссаки! слышались восклицания в толпе: — недурно сказано! не дурно!.. Ай да молодец!.. жаль, что немец!..
         Толпа шумела и волновалась. Очевидно было, что вино и старые меды начали оказывать свое влияние на разгулявшихся панов. Они шумели и мешали импровизатору продолжать.
          — Пусть поет по-польски! Не хотим немецкаго лая! слышались отдельные возгласы. Хозяин понял, что лучше прекратить представление и махнул рукой; покорный певец тряхнул завитыми в букли кудрями, откланялся и удалился. Толпа не переставала шуметь. Искра была брошена, ненавистное имя немцев, неосторожно произнесенное, возбудило общее негодование. Скрытая, придавленная, мстительная ненависть вспыхнула с необыкновенной силой... Здесь были представители обоих великих славянских народов Литвы и поляков, так долго и так жестоко угнетаемых немцами. Вино развязало их языки, гостеприимный кров воеводы обезпечивал безопасность, шляхта шумела.
          — Панове, за ужин! раздался зычный голос хозяина: — приглашайте дам... Дорогая Зося, и ты панна Розалия, возьмите молодаго татарскаго князя и посадите его между собою — шепнул он дочери и племяннице. Те изумились, но, всегда покорные воле родителей, исполнили приказание и подошли к Туган-мирзе, который, совсем погрузившись в свои мечтания, попрежнему стоял у коллоны.
         Он несказанно удивился, что две такия красавицы, две лучшия гурии рая, — так уже величал он обеих кузин, — сама подошли к нему, безпрекословно пошел за ними, и занял место как раз посреди стола, против самаго хозяина. Молодые польские и литовские шляхтичи, знатных и известных фамилий, все еще не понимали, что значит это предпочтение, выказываемое молодому татарченку старым воеводою, но их сомнения скоро разсеялись. Пан Бельский встал с своего места, поднял стопу искрометнаго меда и возгласил здравицу.
          — За здоровье того, кто, рискуя собственною жизнью, спас меня из когтей страшнаго зверя... за моего молодаго друга, Туган-мирзу! Виват!
         Туган-мирза, сначала непонявший, к чему клонит речь хозяин, услыхав свое имя, страшно переконфузился. Кровь бросилась ему в лицо, он вскочил с своего места, и тотчас же сел, ноги его дрожали, в глазах помутилось.
          — Виват! виват! гремели гости, все чаши тянулись, чтобы чокнуться с его чашей, а он, сильно бледный и дрожащий, растерялся окончательно и не знал, что ему делать. По обычаю мусульман, он вина не пил, и чаша стояла перед ним пустая.
         Первый заметил это старик Бельский.
          — Налить! скомандовал он мажордому и мед зашипел в кубке татарина.
          — Панове! обратился хозяин тогда к гостям, — закон запрещает нашему дорогому гостю и витязю пить вино и мед, но никто не мешает ему чокнуться с нами! Бери свою чашу, молодой витязь, — обратился он к Тугану-мирзе, — пить тебя не неволим, а чокнуться ты должен.
         Татарин понял, он схватил кубок и высоко поднял его.
          — Аллах велик! воскликнул он: — он наделил мудростью достойнаго Соломона, нашего пресветлаго хозяина. Для него нет различия, кто христианин, кто нет!.. Да здравствует наш великий отец и хозяин! Виват!
         Тост был дружно подхвачен гостями, и все спешили чокнуться с молодым человеком...
          — Иди сюда, иди в мои объятия! проговорил тронутый Бельский и Туган-Мирза побежал кругом стола обнять старика.
          — Что, каков мой татарченок? шутя заметила пани Розалия кузине.
          — Совсем зверек, и вряд-ли удастся его вышколить...
          — Ну это как и кому?! Хочешь, не пройдет и получасу, он выпьет эту чару вина?.. с самодовольной улыбкой спрашивала Розалия.
          — Вот это будет интересно — попробуй...
          — Это немудрено!.. Но даром не хочу — побьемся об заклад!
          — Какой?
          — Хочешь на твой яхонтовый перстенек, а я закладываю свои гранатовыя сережки...
          — Хорошо, идет... Только — смотри, проиграешь!
         Розалия ничего не отвечала. Взгляды были красноречивее слов, она заранее торжествовала победу.
         Между тем Туган-мирза, перецеловавшись с хозяином, с его двумя сыновьями и с некоторыми из панов, ничего не подозревая о заговоре, возвращался на свое место.
          — Что же ты ничего не пьешь? обратилась к нему сидевшая по его левую руку пани Розалия: — или ты не мужчина, не витязь?
          — Наш закон не позволяй! — тихо отвечал ей татаринин, — строга закон, Магомета закон!
          — Это может быть там, у вас, в ваших улусах, а здесь — здесь все пьют...
          — Закон — везде закон...
          — Но я прошу тебя... за мое здоровье!.. Я могу обидеться! — настаивала пани Розалия и щечки у нея покраснели.
         Татарин молчал. В нем боролись два чувства, но уважение к закону отцов взяло верх.
          — Не могу! — прошептал он наконец...
          — Но если я этого прошу, если требую, если приказываю. — шепотом, но страстно твердила Розалия и на глазах ея сверкнули слезы: — я этого хочу!... иначе забудь все, что я говорила.
          — Слушай, красавица, — также тихо отвечал ей татарин: — жизнь свою за тебя готов отдать сейчас, но отступником закона не буду... сама смеяться будешь.
         Розалия вздрогнула.
          — Ты прав, — шепнула она, — я тебе верю, ты честный человек...
          — А слово помнишь?
          — Никогда не забываю, что обещала!
         За общим шумом, громом труб, безпрерывными тостами никто и не заметил интимнаго разговора между панной Розалией и молодым татарином; только пани Зося, перекинувшись взглядами с Седлецким, сидевшим наискось, заметила, что он так и впился глазами в эту парочку.
         Тосты делались все шумней и шумней, каждый хотел говорить и никто не слушал другаго. Хозяин, видя, что пир может перейти в оргию, встал со своего места и объявил, что теперь пора и по местам, на боковую, а что завтра с утра — пир на весь мир.
         Дамы только и ждали этих слов, чтобы удалиться. У них за целый вечер назрело в уме много сплетен и всевозможных комбинаций, которыми оне и желали поделиться друг с другом.
         Музыка замолкла. Покорные хозяйскому слову, гости допивали свои кубки и, поблагодарив радушнаго хозяина, направились в отведенные для них аппартаменты. Туган мирза хотел отправиться вслед за ними, но оба сына хозяйские удержали его и повели в свои покои, где была приготовлена постель и для него.
         Утомленные долгим путем и безконечным торжеством, молодые люди с вечера почти не разговаривали, и оба брата тотчас же заснули богатырским сном...
         Каково же было их удивление, когда утром они увидали, что их гость спит не на богато-убранной пуховой постели, приготовленной нарочно для него, а на сложенном вдвое ковре, посереди комнаты, и вместо подушки ему служит одно из седел, снятое с арматуры на стене!
         Туган мирза, казалось, спал чрезвычайно крепко, но при первом же шорохе, произведенном одним из братьев, проснулся и открыл глаза,
          — Что же это ты спать, дорогой, тут улегся, — спросил не без улыбки пан Яков, — или постель не хороша?
          — Мирза Турган на перин не спи, мирза Туган джигит! — отвечал татарченок...
          — А верхом спать можешь? — спросил пан Яков.
          — Но почему нет, у меня коняка есть, аян ходит 4), так ходит, стар человек спать может!
          — Удивительный вы народ татары... и все вы такие?..
          — Везде бывай разный народ, джигит бывай, купец бывай, хорхар 5) бывай, баба бывай!! Джигит много бывай!
         Чем свет молодежь была на ногах. День выдался ясный, светлый, хотя слегка и морозный. Все высыпали на широкий двор замка показать своих коней, похвастаться сбруей и скакунами перед приятелями.
         Лошади давно уже были оседланы. Стремянные, а у иных панов особые шталмейстеры, в сопровождены конюхов, водили скакунов, покрытых шелковыми попонами, на которых были вышиты или вытканы гербы их владельцев. Пан Седлецкий сиял; его гордый конь действительно был лучше всех, а чепрак и высокое седло блестели вышивкой и инкрустацией.
         — Якши! Чех якши! — восторгался молодой татарин, — больно хорош, а скачет как?
          — Попробуй, обгони! — с дерзостью, граничащей с нахальством, проговорил Седлецкий, со вчерашняго вечера еще более возненавидевший татарченка.
          — На заклад пойдешь? — спросил Туган мирза и узенькие глаза его еще более сузились.
          — Пойду... хоть бы мне голову свою прозакладывать, — хвастливо отвечал Седлецкий.
          — Зачем так дорого? зачем? Мы лучше пойдем коняка на коняку! — улыбнулся в ответ татарин.
          — Где твоя лошадь, покажи ее... Может быть кляча какая нибудь, мараться не стоит, — фанфаронствовал Седлецкий.
          — Туган мирза на кляче не ездит! — отозвался татарин, — эй, Халим, веди сюда моего «киргиза».
         Через минуту поджарый, темногнедой конь, чистокровной кара-киргизской породы, покрытый ковровым чепраком и заседланный богато-убранным седлом, стоял у крыльца. Это был представитель другой, совсем еще неизвестной в Литве породы лошадей. Горбоносый, с глубокими впадинами выше глаз, с большой костлявой, но красивой мордой, с впалыми боками, на которых отчетливо можно было перечесть ребра, с худыми, но мускулистыми ногами, конь этот не мог привлечь внимания знатоков, привыкших к выхоленным коням немецкой породы.
          — И ты хочешь, чтобы я сложил голова на голову моего коня на эту... лошадь? с презрительной улыбкой проговорил Седлецкий... Предоставляю на суд панов, заклад будет не ровен.
          — Правда, правда, послышались голоса панов любителей... Надо добавить ценности.
          — Якши! — с тою же хитрой улыбкой согласился татарин: — прошу нашего светлаго князя быть судьей, вот мой коняка, вот мой перстень — он снял с руки маленький, грубо сделанный перстень, в котором был вдавлен изумруд огромной ценности: — коняк и перстень — на его коняку... можно!
         Многие бросились осмотреть драгоценный клейнод и все согласились, что даже он один покрывал ценность коня пана Седлецкаго.
         Заклад состоялся.
          — Куда же мы скачем? спросил Седлецкий, вскакивая на своего скакуна, который нетерпеливо грыз удила и копал землю копытом.
          — А Вильно и обратно! простодушно ответил татарин.
          — Как в Вильно — да ведь туда 7 миль немецких! — воскликнули несколько голосов.
          — А я думал все десять! небрежно отвечал Туган-мирза, садясь на своего киргиза. Неукротимый конь крутился на одном месте и чуть не встал на дыбы.
          — Да это же невозможно! проговорил Седлецкий, четырнадцать миль ни одна лошадь не проскачет.
          — Не знаю, как твой коняка, а мой киргиз двадцать миль проскачет до обеда!... похвалился Туган-мирза... Не хочешь заклад, не ходи!..
          — Вздор, я не отказываюсь! воскликнул разгоряченный пан... Я думал милю, другую... а тут четырнадцать.
          — Как хочешь, ясный пан... Мало-мало я не хочу... Положение Седлецкаго было не из веселых, он сознавал, что лошадь его не вынесет такой продолжительной скачки, а между тем ему крайне не хотелось уступить какому-то татарченку.
         Пан Яков Бельский сжалился над ним.
          — Послушай, Туган-мирза, — заговорил он, обращаясь к татарченку; — чтобы скакать четырнадцать миль, надо лошадь готовить...
          — Моя всегда готова! отвечал Туган-мирза.
          — Да у пана Седлецкаго не готова, на это нужно время.
          — А сколько времени?.. месяц, два?.. спросил татарин.
          — По крайней мере два месяца! отозвалось несколько голосов. Паны поняли, что хозяин хочет как нибудь вывести Седлецкаго из неловкаго положения.
          — Два месяца хорошо, я будет ждай два месяца! отвечал Туган-мирза.
          — Я готов и сейчас!.. все еще упорствовал Седлецкий.
          — Послушайтесь опытнаго совета, — в два месяца пан успеет подготовить коня, а ехать так более чем опасно! — заметил молодой хозяин...
          — Я согласен панове.
          — Но через два месяца я готов где и как угодно доказать, что благородный польский конь выше всякой киргизской клячи! Будьте свидетелями, не я отказался от заклада!.. Седлецкий слез с коня. Туган последовал его примеру.
          — Жаль — проворчал он себе под нос: — конь-то не по всаднику... Ну да еще время не ушло.
          — Теперь ясные панове, не угодно-ли будет со мной до огрода 6), там устроена цель, не хотите-ли попробовать силу своих луков и верность ваших стрел? Приглашение шло от младшаго сына пана воеводы Яна, который заведывал при великом князе дружиной псковских лучников.
         Все направились на обширную крытую веранду, выходящую на огромный, расчищенный и убранный сад. Цветники уже были заложены навозом и соломой, более нежныя деревья обвиты соломенными жгутами, а вдали, у самаго входа в аллею, стояло на возвышении три белых круга, с черными пятнами по средине.
         Над верандой, во втором этаже помещался просторный крытый балкон, а на нем собрались все представительницы прекраснаго пола, находившияся в замке.
          — Пану хозяину пример и первый выстрел! — с поклоном проговорил один из гостей, природный литвин, Видимунд Хрущ, большой приятель обоих сыновей хозяина, известный стрелок и охотник. На попойках, на пирушках, он держался всегда в стороне, но там, где дело касалось охоты, или ловкости в военных упражнениях, он был всегда впереди.
          — Спасибо, Видимунд — только за мной твоя очередь — отвечал хозяин и взяв из рук слуги большой английский лук, положил стрелу, и ловким движением, почти не целясь, спустил тетиву.
         Стрела запела, завизжала, и глухо стукнулась в цель.
          — Муха! раздался от мишени крик махальнаго, который словно из под земли выскочил из своего ровика.
          — Виват! Браво!.. закричали гостя... Такого стрельца еще не было в Польше!
          — У меня в дружине три сотни лучников, и каждый лучше меня стреляет — скромно отозвался Бельский: ну, — Видимунд, твой черед.
         Видимунд Хрущ натянул лук и всадил стрелу рядом с первою! Посыпались поздравления, даже дамы на верху аплодировали. После этих мастерских выстрелов, долго никто не решался стрелять, как ни упрашивали гостей хозяева.
         Один Туган-мирза, казалось, не трусил, он соображал что-то.
          — Кынязь Ян — обратился он к хозяину: — мой не умей на кругла цель стреляй, давай мне железна шапка, с решетка!
          — Какую шапку? переспросил пан Ян.
          — А вот что немца-рыцарь на голова надевай...
          — А, шлем?
          — Да, да, шелом... железна шелом! Мой на шелом стреляй будет.
         Все заинтересовались тем, как будет стрелять татарченок по шлему. По приказанию хозяев, слуга тотчас принес рыцарский шлем, на котором еще виднелись павлиньи перья, знак благородства его обладателя.
         Тутан мирза сошел с веранды и, опустив забрало у шлема, надел его на один из кольев, которых много было разставлено по цветнику. С веранды до шлема было не больше тридцати шагов.
          — Это близко, это близко, тут и слепой попадет! — закричало несколько голосов, когда Туган мирза, возвратясь на веранду, натянул свой сагайдак и стал целить в шлем. Но, очевидно, татарин весь был занят своим делом, он не обратил никакого внимания на эти возгласы.
         Стрела взвизгнула, попала в одно из узких отверстий оставленных, в забрале для глаз, и глубоко впилась в дерево кола.
          — Кто говори близко — попробуй! Только тогда проговорил Туган мирза и отошел в сторону.
          — Мастерской выстрел! первый заметил Ян Бельский.
          — На таком разстоянии немудрено попасть! воскликнул Седлецкий.
          — Пану честь и место — не без улыбки проговорил Видимунд Хрущ... Благо у пана и сагайдак в руках.
         Пан Седлецкий стал в позу, отставил левую ногу вперед, натянул лук и спустил стрелу. Он попал в шлем, да стрела встретила железо, скользнула и полетала дальше!
          — Попал! воскликнул он радостно. Многие засмеялись.
          — Надо попасть в щель забрала — заметил Видимунд: — а это не все равно...
          — Попасть в щель случай! решил раздосадованный пан.
          — Я уверен, что не случай — заметил молодой хозяин: — у меня в дружине есть человек десять, которые попадут в щель забрала из десяти раз — пять.
          — Мирза Туган — обратился он к татарину... можешь повторить выстрел?
          — Бог даст можно — отвечал тот и взялся за сагайдак.
          — Заклад хочешь? крикнул ему Седлецкий.
          — Первый заклад кончай, тогда второй начинай! отвечал с усмешкой татарин, и спустил стрелу, но второй выстрел вышел не так удачным, стрела ударилась около самой глазной щели и отскочила.
          — Я говорил — случай! с торжествующим видом твердил Седлецкий. Но татарченок не слушал его, стиснув зубы, он поспешно выхватил из колчана стрелу и выстрелил. С треском вонзилась стрела сквозь второе отверстие в кол. Все, и мужчины и дамы зааплодировали.
          — Браво! браво! кричали молодые паны.
          — Что теперь, что скажешь, пан Казимир? шутливо спросил Видимунд у Седлецкаго.
          — Что все я, да я, ты лучше сам попробуй! резко отозвался шляхтич.
          — Что же и то можно — флегматически проговорил тот: — задача в том, чтобы поразить того, кто носит этот шлем — попытаюсь.
          — Смотри, не промахнись... наш первый стрелок, и вдруг промах! шутил Седлецкий, хорошо сознававший, что повторить выстрел татарина невозможно!
         Видимунд взял большой лук своего друга Яна Бельскаго, потрогал тетиву и отдал его служителю.
          — Ступай, принеси мне из оружейной большой литовский лук, подарок мне князя Вингалы, да стрелы к нему. Слуга, бросился исполнять приказание.
          — А этот что же? удивленно спросишь молодой хозяин.
          — Слаб! шутя отвечал Видимунд: — коли не удастся попасть в щелку, попробую сквозь шкурку!
         Лук был тотчас принесен. Это быль громадный лук, из туръяго рога, сделанный каким-то искусником из Жмуди. Натянуть его требовалась гигантская сила, спустить стрелу необыкновенная ловкость, при неосторожном движении тетива могла раздробить руку от кисти до локтя.
          — Ого-го!.. вот так лук!.. слышались голоса среди собранья панов... Да разве из него можно стрелять?
          — Не только можно, но и должно, если хочешь биться с этими треклятыми немецкими раками!.. с усмешкой отвечал Видимунд и поднял лук. Громадная стрела с наконечником из кованной стали была оперена тремя орлиными перьями.
         Собрав все силы, Видимунд натянул лук, но стрела не скрылась и на половину за дугой лука, очевидно, надо было тянуть сильнее. Жилы на лбу у стрелка напряглись, он сделал последнее отчаянное усилие, и головка стрелы подошла к древку лука.
         Раздался резкий визг, и затем громкий удар стрелы по шлему, стрела пробила его насквозь и остановилась у самых перьев.
          — Браво! браво! Досконально! Досконально! Вот так выстрел!.. Вот так выстрел!.. кричали паны, окружая Видимунда.
          — Да, ясные панове, только таких выстрелов и трех в день не сделаешь?..
          — Почему же? спросил с усмешкой Седлецкий.
          — А нех пан попытается один только сделать.
          — С удовольствием!..
         Но и на этот раз попытка хвастливаго пана не удалась; ему не удалось даже на одну пядь натянуть страшнаго литовскаго лука, и он тотчас постарался извиниться болью в руке.
          — Ну что же, попытайся пан, когда выздоровеешь, хоть-через два месяца! с улыбкой заметил Видимунд, почему-то, очень недолюбливавший хвастунишку.
          — Что это вызов, что ли?.. дерзко спросил Седлецкий.
          — Почему же вызов... чрез два месяца заклад на скачку, почему же не быть закладу на стрельбу!
          — К услугам панским!

* * *

         Еще два дня продолжалось пиршество в замке пана воеводы, перерываемое то скачкою, то стрельбою в цель, то каким либо иным воинским упражнением, в котором молодежь могла похвастать силою или ловкостью пред дамами, являвшимися постоянными зрительницами состязаний. Но дела складывались так, что пану Седлецкому, кроме редких урывков во время танцев, совсем не удавалось переговорить с красавицей панной Зосей. Да и отличиться в ея глазах он ничем не мог, так как и в езде, и в стрельбе, и в фехтованьи постоянно находились соперники гораздо его искуснее.
         В одном он не имел соперников — это в костюме, сидевшем на нем удивительно и так и сверкавшем золотым шитьем с жемчугом.
         Не даром он за этот костюм заплатил почти все, что получил под залог своего хутора.
         Но красота наряда, казалось, мало влияла на Зосю; она все эти дни была пасмурна и даже скучна; ее сердило и выводило из себя, что тайный избранник ея сердца не оказывался первым на всех поприщах. Розалия, которая отчасти проникла в секрет своей кузины, все время старалась подтрунивать над Седлецким, чтобы выведать тайну, но все напрасно, во все время, пока продолжалось пребывание гостей в замке, Зося была более чем сдержана с молодым шляхтичем, и первая смеялась его неудачам.
         Наступил день отъезда гостей, не потому, чтобы гостеприимный хозяин заранее определил срок пребывания их под его кровом, а потому что отпуск его сыновей, отпущенных великим князем всего на неделю, истекал, и самому воеводе необходимо было явиться на военный совет, созванный на «сороковое» воскресенье великим князем.
         Замок опустел. Остались только самыя близкия родственницы, пани Розалия со старой теткой, заступившей ей умершую мать, да старая-престарая бабушка со стороны матери Зоей, притащившаяся из своего фольварка на праздник внучки.
         Молодежь вся разъехалась, оставался только Туган-мирза, котораго старый воевода должен был представить Витовту в Вильно.
         Старый Бельский не любил откладывать дела в долгий ящик, и в тот же день, когда разъехались гости, выехал с сыновьями в Вильно. Быстро пробежали борзые кони семь миль, отделявших замок от столицы Литвы, и к ночи они добрались до города.
         Вильна этого времени совсем не походила на теперешнюю. Центр жизни сосредоточивался в громадном замке, построенном на вершине высокаго, почти недоступнаго холма, возвышавшагося в углу слияния рек Вилии и Вилейки. Холм этот стоял совершенно одиноким, среди узкой долины, и если бы не его величина, не допускавшая такого предположения, можно было бы подумать, что он насыпан искусственно. На его вершине стоял, обнесенный крепкими стенами, так называемый, «верхний замок», замечательный тем, что в былыя войны из-за литовскаго престола, Витовту, не смотря на страшныя усилия и потери, не удавалось взять его ни приступом, ни осадой. Ниже, почти у подошвы холма, возвышалась, увенчанная многими башнями, новая каменная стена, составлявшая как бы второй круг укреплений называвшаяся «нижний замок»; правее высокий берег над Вилией образовывал естественное укрепление, тоже обнесенное стеной, и наконец, с западной стороны на Вилейке стоял еще сильно укрепленный замок. Этим не исчерпывалась оборона столицы Литвы; весь город, кроме посадов, был обнесен стеной, с бойницами и башнями, но эта стена была деревянная, только приворотныя башни сложены были из камня и кирпича, да ворота закованы, словно в латы, в железныя полосы.
         Посады, или как их тогда называли форштадты, или пригородныя слободы, судя потому, кто обитал в них: литовцы, русские, которых особенно много было в Вильно, или разные горожане, беглецы из «пруссов» и «подола», не были защищены от вторжения неприятеля, и при первом же появлении врага, безжалостно истреблялись огнем, но тем не менее, очень многие из зажиточных панов и шляхты жили в форштадтах, предпочитая риск скученности «замков» или самого города.
         Молодые паны Яков и Ян Бельские жили вместе, и нарочно для себя построили недалеко от «Трокских» ворот Вильно хоромы, обнесенныя, словно крепость, высоким тыном, с крепкими дубовыми воротами. На возможность неприятельскаго нападения на Вильно никто теперь не разсчитывал, тем более, что в двух последних войнах единственные опасные враги — рыцари понесли громадный урон, а против нечаяннаго нападения какой-либо бродячей шайки злоумышленников подобная охрана была вполне надежной.
         Два десятка дворовых холопей и несколько вестовых из отряда воеводы Якова Бельскаго высыпали на встречу господам, когда их маленький караван подъехал к воротам. Загремели затворы, ворота растворились, и хозяева подъехали к крыльцу.
         Но прежде чем старый Бельский успел соскочить с коня, к нему с почтительнейшим видом подошел постельничий молодых господ и объявил, что и часу еще нет, как от короля 7) прибегал круглец 8), с приказом старому Бельскому и обоим сыновьям, как только вернутся, спешить на двор великокняжеский.
         Дело королевское прежде всего! — воскликнул старый пан воевода: — отдохнуть после успеем. Эй, сынки за мной! — и, не дав никому опомниться, быстро поскакал к замковой горе. Оба сына последовали за ним.
         Очевидно, великим князем был отдан нарочитый приказ пропустить прибывших, потому что воины, стоявшие на страже, открыли замковыя ворота тотчас, хотя был вечер, а в эту пору открывать их дозволялось только по особому повелению великаго князя.
         В первом же покое, прибывших встретил княжий дворецкий и повел стараго пана прямо в покой Витовта, а обоим сыновьям его велел подождать в приемной.
         Когда воевода вместе с дворецким вошел в покой великаго князя, Витовт, нагнувшись над пергаментом, исписанным сжатым, но четким почерком, внимательно читал его. Большой медный светильник, изображавший аиста, поднявшаго вверх клюв, из котораго выходил яркий язык пламени, освещал всю храмину. Светильник этот, хитрой греческой работы, был подарен дяде, великому Ольгерду, послом императора Византии, и с тех пор возбуждал удивление и даже таинственный страх во всех, кто в первый раз его видел.
         Витовт поднял глаза от пергамента и хорошая, добрая улыбка пробежала по его безбородому, женственно—нужному лицу, когда он узнал вошедшаго.
          — Скоро же ты пан, Здислав!.. — сказал он приветливо: — я думал ты и к утру не доедешь! у меня к тебе дело есть.
          — Весь в руках королевских! — отвечал воевода.
          — Зачем говорить это... если бы я был уверен в противном, я не поручил бы тебе этого дела... Слушай же мое распоряжение: завтра, чем раньше, тем лучше, ты выступишь из замка и к ночи будешь на границах Эйраголы. До меня дошли слухи, что проклятые крыжаки снова хотят вторгнуться в Жмудь. Ты возмешь с собой Витебское и Новгород-Севское знамена, да ста два псковских лучников. Подкрепи из этого числа гарнизон в Эйрагольском замке, а с остальными устрой засаду, и истреби, насколько сможешь, проклятых немцев. Только помни, ты не мой воевода, а моего брата князя Вингалы эйрагольскаго, у меня с проклятыми крестоносцами пока вечный мир! А побить их следует... Подними знамя возстания по всей Жмуди, скажи всем тамошним князьям, а в особенности, старому упрямцу Вингале, да его криве-кривейто, что я их поддержу всеми моими силами, только бы они всю зиму немцам покоя не давали... Весною увидим что делать!
          — Постой, чтобы знали, что ты мой посланный и верили тебе, как мне лично, вот тебе мой перстень гербовый... Они все его знают... Денег на поход возьми сколько надо, я уже сказал боярину «у скарба». Сыновьям твоим обоим нашел работу, Яну ехать от меня почетным гонцом к брату и другу польскому королю на Кракове, а Якову на Москву путь держать, надо весточку Софьи дать... да через вернаго человека, а то бояре все перехватывают! — ссориться с зятем теперь не время, другое дело назревает...
          — Великий государь, — воскликнул Бельский... — Ты уже почтил меня своим великим доверием, доверши начатое, — окрой глаза мне слепому, что задумал ты, государь?.. Чтобы знать, как мне действовать, к чему клонить князей и правителей великой Жмуди.
          — Ты всегда был мне верный и нелицемерный слуга, — после раздумья проговорил Витовт: — Так слушай же, задумал я сбросить, сломить ненавистное немецкое иго, что с двух сторон давит на Литву... Один я не в силах разбить оковы, пусть Ягайлло подаст мне руку, пусть русские князья откликнутся на мой зов, мы сломим, мы уничтожим немецкое, постыдное владычество, мы освободим наши святыя славянския земли от позора немецкаго ярма!.. Но надо действовать осторожно, по одиночке немцы нас всех раздавят. В дружном союзе мы, славяне, уничтожим немецкую силу... Тебе и обоим твоим сыновьям поручаю я главныя роли... Поддержи возстание в Жмуди, не давай часа покоя сторожевым немецким войскам, вторгайся в их пределы, а когда они будут жаловаться мне на ваши действия, я буду относиться к вам с величайшею строгостью — писать вам приказания немедленно положить оружие и смириться, но пока вот этой печати я не приложил к письму, — Витовт показал большую печать, висевшую у него на поясе, с изображением всадника на лошади, с копьем в руках (герб «Погоня») — не верь... не верь, и не исполняй!.. Когда же настанет час, когда братский союз с королем удвоит мои силы... спеши ко мне, твое место во главе моих воевод, у знамени великокняжескаго!.. Одним ударом мы разметаем, разсеем немецкия силы...
          — Аминь!.. — просто и торжественно заявил воевода Бельский... Витовт обнял его.
          — А теперь, дорогой брат по оружию, прости, что ночью поднял тебя... время не ждет...
          — А что же прикажешь делать государь с татарченком князем Туган Мирзой, что я привез по твоему приказу...
          — Пусть завтра рано он явится ко мне... Мне не найти лучшаго гонца к султану Саладину, сыну Тохтамыша... Несколько тысяч арканов не будут лишними против гордых крейц-херов, а — большое тебе спасибо, что ты надоумил меня об этом!!.. Теперь прощай... Зайди завтра за последними приказаниями и в путь!
         Витовт снова обнял стараго воеводу и на глазах у него показалась слеза... Храбрый сын Кейстута обладал способностью плакать ежеминутно. В детстве, и его, и его друга и товарища, двоюроднаго брата Ягайло, братья и сверстники иначе и не называли, как «плаксами!»
         А эти плаксы, более полувека, удивляли всю Европу славою своих подвигов!
         Долго еще сидел Витовт, вычисляя и обдумывая свой рискованный план дружнаго нападения на немцев. Он мысленно перебирал всех славянских князей, разсчитывая, кого из них можно счесть за врага, кого за союзника. Уже под утро, утомленный работою, он свел итог, в самом худшем случае силы его были бы одинаковы со всеми силами, которыя могли бы выставить крестоносцы...
          — Да еще татары в придачу!.. Сломим, сломим мы немецкую силу, если бы мне даже пришлось для этого принять магометанство... Бог велик, он простит, он знает, что все это для отчизны!!

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Зораб — герой персидской мифологии.

2) Жаркое.

3) Крейц-Херами называли себя Тевтонские рыцари.

4) Аян — особый вид иноходи.

5) Хорхар — трус.

6) Сада.

7) Многие звали Витольда «королем».

8) Придворный служитель.

 

Продолжение

 

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург: Типография В. В. Комарова, 1889. С. 114 — 153.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Гавриил Хрущов-Сокольников   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке