Гавриил Хрущов-Сокольников.     Грюнвальдский бой или Славяне и немцы

Часть I
Притеснители

Продолжение. Начало (главы I — IV).

XX.
Князь Вингалло
 Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XX. Князь Вингалло

         Светало. Витовт, утомленный ночною работою и мучимый каким-то предчувствием — не спал. Он лежал на своем одиноком ложе и мысли его блуждали далеко.
         Вдруг он вздрогнул. Ему показалось, что где-то вдалеке зазвучал, знакомый ему с детства, гнусливый перекат турьяго рога, который был в употреблении только в одной Жмуди. Он стал прислушиваться. Раскат повторился гораздо ближе, у самых замковых ворот и скоро топот многочисленных конских копыт по досчатой настилке подъемнаго замковаго моста убедил его, что замковые ворота отперты и кто-то, вероятно, имеющий на это право, въехал на двор замка.
         Витовт накинул свой любимый утренний костюм, что-то вроде халата или кафтана на лисьем меху и подошел к окошку.
         Сколько можно было разсмотреть, сквозь отпотевшие, круглые, чечевичеобразные, зеленоватые стекла окон, на дворе, пред крыльцом толпилась кучка всадников и его собственные прислужники помогали сойдти с коня старику с большой бородой и в теплой дорожной одежде. Великий князь отшатнулся от окна.
          — Вингалло! брат Вингалло! он здесь, сам, по какому поводу? Что случилось?! — чуть не воскликнул он и пошел к двери. На пороге уже стоял его брат, не сбросивший еще дорожной одежды, взгляд его был дик, черты лица искажены внутренним глубоким страданием.
          — Брат! дорогой мой, что случилось?.. — быстро спросил Витовт, по выражению лица брата заметив, что случилось нечто ужасное.
          — Дочь моя, моя Скирмунда!.. — воскликнул несчастный и упал в объятия великаго князя: — Спаси, защити, выручи!
          — Но что случилось? Что случилось?.. — допытывал испуганный Витовт, у котораго, при виде волнения и отчаяния брата, по обыкновенно, слезы полились рекой.
          — Украли! Украли! Увезли, увезли! Спаси, ты один только можешь спасти ее! — всхлипывая говорил старый Кейстутович и сделал движение упасть пред братом на колени.
          — Но, кто-же? кто?.. Не я ли тебе послал жениха Смоленскаго князя — неужели он?
          — Нет, не он, крыжаки, немцы треклятые, из рук вырвали! — и старый Вингалло в несвязном разсказе передал Витовту все, что произошло до этой минуты.
         Витовт задумался. Хотя предлог к войне был найден и превосходный, и в союзе Ягайлы он не сомневался, но все-таки надобно обождать вестей от посланных гонцов. Однако, Витовт колебался недолго; голос оскорбленной чести говорил громче голоса политика-медлителя.
          — Успокойся, брат безценный, клянусь тебе, нашим общим отцом и матерью, немцы нам дорого поплатятся за эго. Война, так война!.. не хочу больше таиться! Еще вчера вечером я решил послать к тебе воеводу Бельскаго с двумя знаменами и лучниками, чтобы действовать твоим именем против немцев. Теперь пошлю втрое — начинайте войну немедленно... Но помните, что это будет война последняя, война отчаянная... Или мы все погибнем, или навек защитим родную страну от немецких притязаний... Слушай же, дорогой брать и друг, все, что я писал про уступки немцам — забудь, пусть криве-кривейто пошлет по всем лесам и дебрям Жмуди от Полунги до Лиды свою кривулю. Пусть все криве и сигонты проповедывают войну, весной поход, а пока жги и грабь немецкую землю малыми отрядами, тешь свое сердце в пламени немецких городов и деревень, топи свое горе в крови рыцарской, а весной мы с братом Ягайлой двинемся на подмогу, русские князья поддержат и, горе немцам!
          — О, ты достойный сын нашего отца Кейстута, ты оживляешь меня, ты вдохнул в меня новыя силы, ты развязал мне руки... — Немцы думают, что за выкуп дочери они заставят отказаться от защиты моей земли и веры. О, нет! клянусь, за каждый день ея плена, мстить им огнем и кровью, чтобы они сами выдали мне ее обратно... Клянусь великим зиждителем Сатваросом и громами Перкунаса, пока Скирмунда будет в их руках, ежедневно немецкое небо будет освещаться пожаром, а на костре гореть один пленник.
          — А разве у тебя их много? с некоторым испугом спросил довольно человеколюбивый Витовт.
          — Двое рыцарей, штук двадцать гербовых, да лучников с полсотни, на два месяца хватить! — с злобной улыбкой отвечал Вингалло... Только помни, дорогой брат... Теперь ты мне не мешай... Ни жалости, ни пощады от меня не жди... Ты сам развязал мне руки... Горе немцам!!
         Долго еще проговорили братья, но, не смотря на все убеждения Витовта, Вингалло не хотел ни дня оставаться в Вильно, и не успело еще солнце подняться из-за гор, окружающих столицу, как он уже мчался обратно со своей свитой по дороги к Эйрагольскому замку. Он боялся, чтобы князь Витовт не изменил своего решения и вновь не запретил истреблять немцев.
         Несколько дней по отъезде брата, Витовт был сам не свой; не было вестей ни от короля польскаго, ни из Москвы, ни от султана Саладина. Первая весть пришла из Кракова. Ян Бельский прислал со своим помощником и ратным товарищем Видимундом Хрущом, письменное донесение и гонец тотчас же был поставлен пред лицо великокняжеское.
         Прогнав более недели верхом, молодой литовский витязь был страшно измучен, он едва взошел в покой великаго князя, и прислонился к притолке, чтобы не упасть.
          — Какия вести? быстро спросил Витовт, идя к нему на встречу.
          — Хорошая, государь! успел проговорить Видимунд и зашатался.
          — Где письмо? нервно спросил великий князь, но измученный гонец не мог уже отвечать, он показал рукою на сапог правой ноги и без чувств упал на руки служителей.
         В описываемое время, путешествие по большим дорогам, без сильнаго конвоя, было делом рискованным, а Хрущ, сделав переезд о двуконь, из Кракова в Вильно, без конвоя, меняя и бросая лошадей, совершил неслыханный подвиг, он проехал это разстояние в 6 дней 1).
         По знаку Витовта, слуги и дворовые дворяне бросились обыскивать обувь гонца и, после долгих поисков, нашли письмо, в шелковом пакете, вложенное между двумя подошвами, тщательно зашитое и засмоленое!
         По мере того, как Витовт читал грамотку, лицо его принимало все более и более радостное выражение, морщины на челе его разошлись, он, казалось, помолодел на несколько лет.
         В письме, посланном, как мы видели, с такими предосторожностями, иносказательно, чтобы сбить с толку тех, в руки которых это письмо могло бы попасть, изменой или насилием, говорилось, что торг состоялся на выгодных условиях, что товар будет сдан весною, а о цене и количестве скажет посланный, он же укажет и место выгрузки, По форме это было самое обыкновенное письмо между торговцами, но Витовт прекрасно знал, что торг и сделка означают союз, а товары войска, что же касается «места выгрузки», он не совсем понял, подобнаго выражения не было обусловлено между ним и молодым Яном Бельским, но очевидно, это слово имело большое значение. Спросить было не у кого, несчастный гонец спал почти летаргическим сном и вероятно не сумел бы ответить, если бы его теперь разбудили?!

* * *

         Витовт ходил в раздумьи, по довольно обширной комнате, в которой занимался по утрам, и в десятый раз перечитывал письмо.
          — Непонятно, непонятно, — что хотел он сказать этим? вырвалось у него и он снова стал вчитываться в только что полученное письмо.
          — Место выгрузки, — чего? войск, да зачем же мне знать это теперь. — У нас путь прямой, идти прямо на Крулевец, и отхватить всю Бранденбургию! Путь ему чрез Мазовию на Варшаву и Плоцк, мне прямо на Гродно и Ковно!.. об каком же месте выгрузки может быть речь?
         Всегда нетерпеливый в каждом своем движении, Витовт несколько раз посылал узнать, проснулся ли гонец, и всякий раз получал один и тот же ответ: спит и даже не шевелится.
         Не доверяя своим круглецам и дворцовым дворянам, он сам пошел взглянуть на приезжаго. Действительно, они были правы: молодой витязь лежал без движения, словно громадный дуб, поверженный топором дровосека. Только легкое движете груди показывало, что он жив!
          — Попытайтесь-ка разбудить его, — приказал Витовт и тотчас двое из комнатных служителей бросились к спящему и принялись его раскачивать, но это был напрасный труд... тело измученнаго гонца представляло из себя безжизненный труп, — душа была где-то далеко, в каких-то райских обителях... Служители удвоили старания. Губы соннаго пошевелились.
          — Прочь с дороги! — Я гонец короля литовскаго! странным голосом вскрикнул он и махнул наотмашь рукою, один из челядинцев повалился, а гонец прохрипел еще что-то и снова погрузился в спокойный и сладкий сон.
          — Оставить! — приказал великий князь, — у такого богатыря и сон богатырский. — Да кто он, откуда, я что то не видал его в своей свите!!
          — Это, ваше величество, первейший друг пана Яна Бельскаго, шляхтич из под Трок, Видимунд Хрущ! — отвечал дворцовый хорунжий, знавший всех дворян в Вильно.
          — Герба? — коротко спросил Витовт.
         Надо сказать, что в то время знатность рода польских шляхтичей, в большом количестве выселявшихся в Литву, определялось по гербам.
          — Не приписан еще!
          — Как не приписан, разве он не из «лапотных» 2)?
          — Литвин родом, а веры православной.
          — Хорошо, пусть проснется, с просонья еще Бог знает, что намелет... Проснется, тогда доложить мне.
         С этими словами ушел великий князь в свою комнату и затворился.
         Но во весь день любопытство Витовта не было удовлетворено; гонец проспал целыя сутки и только на следующее утро мог явиться пред великим князем.
          — Ты знаешь содержание письма? — спросил его Витовт.
          — Знаю, ваше величество. Наслучай потери на память выучил.
          — Я не понял, что значат слова: место выгрузки и цена и количество?
         Хрущ оглянулся, в комнате кроме него и великаго князя никого не было, но все-таки, боясь, что его подслушают, он стал говорить чуть не шепотом.
          — Место высадки, государь, — это город Брест!..
          — Как Брест? с какой стати? Зачем я поведу туда войска?! — вспыхнул Витовт.
          — Не о войсках речь идет, государь; его величество король желает повидаться с вашим величеством, прежде чем начать общее дело!
          — И назначает Брест, где бы мы могли съехаться? Так-ли?!
          — Так, государь!
         Витовт на секунду остановился. Предложение польскаго короля было вполне разумно, своевременно и место выбрано особенно удачно. Предлогом свидания могли быть большая охоты; в окрестностях этого города страна изобиловала дичью.
          — Дальше?! — спросил он отрывисто.
          — Цена и количество — означает, сколько воинов может доставить его величество король.
          — Сколько и каких?
          — Пятьдесят полных знамен...
          — Как, пятьдесят знамен!? ты не ослышался? — этого быть не может! — воскликнул Витовт, котораго поразила громадность цифры польскаго войска.
          — Сам из уст его величества короля слышал эти слова... «Скажи моему брату и другу, пусть он собирает войско, а моих пятьдесят знамен выйдут в поле!
          — Хвала Всевышнему! — воскликнул Витовт и перекрестился.
          — Постой! — вдруг обратился он к гонцу: — ты говоришь, сам слышал эти слова от моего брата и друга короля Владислава... Как это могло случиться, разве ты был на большом приеме? Разве цель вашего посольства была известна всем?..
          — Ничуть, государь. По твоему веленью мы в Краков приехали торговыми людьми. В тот же день пан Ян отыскал постельничьяго его королевской мости, стараго Вармунда и передал ему письмо вашего величества к королю. В другой же день нас тайно увезли в королевский охотничий замок за три мили от Кракова, и в тот же вечер туда же прибыл его величество король. Он был без свиты и мы имели честь представиться ему в его опочивальне, при разговоре никого не было, кроме Вармунда... Король был весел, очень доволен, и приказал мне в тот же день ехать обратно с ответом, удержал пана Яна на несколько дней, чтобы передать ему решение панов рады!.. Совет должен был собраться чрез два дня!
          — А если паны будут против...
          — И, что вы, государь милостивый!.. Вся Польша кипит жаждою войны против злодеев крыжаков... Я во время проезда чрез Малую Польшу и Мазовию наслышался стольких проклятий по адресу немцев, что не услышишь во всю жизнь!
         Витовт улыбнулся.
          — Ну, слуга мой верный, спасибо за услугу, не шутка сказать — слетать гонцом из Кракова до Вильны... Молодец, исполать!.. Постой, сдыхал я, что хотя ты и шляхтич, а к гербу не приписан... К какому же приписать тебя?
         Глаза молодаго человека блеснули радостью: заветныя думы его могли осуществиться.
          — Государь, — заговорил он робко: — мой и дед и прадед и пращур считались в гербе «Саламандра», а как отец в Литву при Ольгерде Гедиминовиче переехал, его от герба отписали, и мы опять без герба.
          — «Саламандра!.. — воскликнул великий князь: — да у тебя губа не дурра — это княжеский герб... Хорошо, после перваго боя, где я увижу тебя с мечем в руках среди врагов, быть тебе в гербе «Саламандры», да еще в придаток велю дать коня крылатаго!.. Ладно-ли так?..
          — Много милости! — с низким поклоном проговорил Видимунд: — дай Бог, чтобы эта минута скорее настала.
          — Вот вы все молодежь, скорее да скорее, а что говорит русская пословица — тише едешь, дальше будешь!.. Постой! — вдруг обратился к Видимунду Витовт: — Мне завтра же надо послать гонца с ответом в Краков, что я согласен, и что по первому пути через месяц буду в Бресте... Мне нужен человек разумный и знающий пути...
          — Государь, — чуть не со слезами воскликнул молодой человек: — не обойди твоего вернаго слуги, не безчесть меня.
          — Как безчестить тебя? — спросил удивленный Витовт.
          — Не поручай другому того, что могу сделать и я.
          — Как, ты хочешь скакать обратно в Краков?
          — Хоть сейчас, хоть сию минуту.
          — Но, ведь, ты измучен с дороги, — тебе нужен отдых.
          — С такими радостными вестями, я полечу легче ветра...
          — Но вспомни, ты проспал целыя сутки, ты загнал своих коней.
          — Ну так что-же, загоню еще двоих, и просплю две ночи в Кракове... Государь, не обездоль!..
         Витовт махнул рукой. Ответ был не спешный.
          — Ну ладно — завтра приходи за грамотой и в путь.
         Видимунд бросился к ногам великаго князя и хотел поцеловать полу его кафтана, но тот милостиво подал ему руку, и юноша с восторгом прижал ее к губам...

XXI.
Богатыри литовские

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXI. Богатыри литовские

         Верстах в пятидесяти от Эйрагольскаго замка, в самой глуши лесной чащи, на небольшой полянке, разчищенной в глухом дубовом лесу, виднелось что-то вроде жилья.
         Издали видны были только рубленныя наружныя стены укрепления, обведеннаго не очень широким, но глубоким рвом, наполненным болотистой водой. Рубленная стена шла пятиугольником, и на каждом из углов возвышалось по небольшой башенке с бойницами.
         Были ворота, пробитые как раз под угловой башенкой; они давали вход в крепостцу, а мост, когда-то бывший подъемным, теперь мирно лежал на сваях. Капров, которыми его поднимали в былыя времена, не было видно, но громадные блоки и вертуны еще виднелись на башенке.
         Тотчас за воротами виднелось и само жилище владельцев этой крепостцы. Оно состояло из низкаго, мрачнаго здания в один этаж, тоже рубленного из массивных дубовых бревен, и покрытаго местами лубом, и местами тесом, успевшим от времени покрыться и мхом и присущей ему темнозеленой плесенью.
         Мрачно и неприветливо смотрело это жилище, скорее похожее на тюрьму, чем на обиталище вольных людей, а между тем оно было гораздо лучше многих других домов литовских бояр, и принадлежало старому жмудинскому воеводе Стрысю и Стрекосю, другу и ратному товарищу славнаго эйрагольскаго князя Вингалы.
         Толпы жмудин, разных полов и возрастов, наполняли как пространство между стенами и домом, так и всю полянку и окружающий лес.
         Из дома в узкия окна неслись заунывные звуки и вой. Слышались несдержанные вопли и размеренный, как похоронное причитанье, плач.
         От самаго входа, вдоль всей первой и наибольшей комнаты в доме, на лавках, поставленных в два ряда, сидело сорок девушек, одетых в белыя длинныя рубашки до пят. Волосы у них были распущены, а в руках оне держали небольшия стеклянныя «слезницы», в которыя и собирали струившияся по щекам слезы. Оне дико кричали и выли, то хором, то по одиночки; но не смотря на то, что эти крики походили скорее всего на рев звериный, в них слышался своеобразный дикий ритм, и девушки мерно качались из стороны в сторону.
         Прямо против входных дверей, у противуположной стены, в высоких дубовых креслах, грубой работы, сидел старик гигантскаго роста и сложения. Огромная белая борода спускалась ниже пояса, а мертво-бледное лицо казалось еще бледней от черно-багровой раны, зиявшей на оголенном черепе. Глаза сидящаго были закрыты и темными пятнами вырезались на бледном, словно восковом лице. Трупная неподвижность оковывала все тело стараго богатыря — да и не мудрено: уже пять дней, как во время похищения немецкими рыцарями дочери князя Вингалы, и ему, бывшему при ней в качестве старшаго гостя, пришлось изведать удар тяжелаго немецкаго меча, по ничем не покрытой голове. Никто не ожидал такого предательскаго нападения, и старик был безоружен.
         Три дня длилась его предсмертная агония, а со вчерашняго дня он уже был холодным трупом, и все родные, друзья и соратники собрались на похороны любимаго вождя-богатыря.
         Сзади кресел, на которых полусидел труп покойнаго, стояли четверо мужчин, поразительно схожих между собою.
         Что-то необычайное, стихийно-могучее сказывалось в их гигантском росте и атлетическом сложении. Они поражали не только своимъ исполинским ростом, больше чем на голову выше всех собравшихся на похороны литовских витязей, но феноменальностью своего богатырскаго сложения. Их загоревшия, красныя шеи были бы впору любому быку, ширина груди в плечах была вдвое более обыкновенной, а руки их напоминали собой какой-то необъятной толщины морской канат, обтянутый грубой волосатой кожей.
         Лица их были того чисто литовскаго типа, который еще кое-где встречается по Литве и в наши дни, в окрестностях Лиды или Эйраголы. Их длинные, слегка загнутые к низу носы, глубоко вдавленные узкие глаза, и в особенности узкие, безбородые подбородки, были очень типичны.
         Зато в глазах не было инаго выражетя, кроме дикости и безграничнаго упрямства. При жизни отца его ум и воля заменяли им их собственную, они слепо повиновались отцу, не из боязни, а потому что собственной воли у них не было, а умом их не наделила природа.
         Теперь, оставшись без отца и руководителя, они в тупом раздумьи стояли за его креслом, смутно предчувствуя, что жизнь их должна перемениться, и они должны будут искать другого владыки своих поступков.
         Силища всех четырех Стрекосевичей была непомерная, ни разу их одноземцы, и впятером, не рисковали выступать на борьбу с одним из них, и между жмудинами ходили разсказы о том, что старший из братьев, Олав, встретясь в лесу безоруженный с медведем, задушил его голыми руками, а Олав ни чуть не был сильнее своих братьев. Все они были холостые и связаны между собой узами самой трогательной привязанности.
         Дикари от рождения, они редко и только в крайних случаях говорили с посторонними; за то между собою беседа их была всегда очень оживлена, но и тут любопытные, желавшие подслушать о чем говорят братья, не могли добраться истины: все братья были косноязычны, и быстрая речь их была так невнятна, что только они одни могли понимать друг друга.
         Теперь они стояли, и молча, тупыми глазами, смотрели на похоронныя церемонии.
         Вот из толпы родственников, стоявших у дверей во внутренние покои, вышел старик, с такой же длинной, но редкой, седой бородой, как у покойника; это был его брат, ближний человек при Эйрагольском князе Вруба. Он держал в руках турий рог, наполненный до краев «алусом», (душистым пивом, приготовленным особенным образом).
          — Милый брат! воскликнул он, обращаясь к покойнику и поднимая рог с пивом. — За чем ты оставил нас? зачем?.. Разве мало еще родных земель попирают своими пятами треклятые крыжаки, разве устал ты скрещивать свой меч с немецкими мечами. А теперь, ты вот сидишь перед нами, убитый изменой! разве могли бы подлые немцы поразить в открытом бою льва литовскаго! а теперь слушай, вот они плачут, а сердце у нас разрывается, только плакать нам стыдно, а то и мы бы расплакались!..
         Визг и крики плакальщиц на минуту заглушили слова стараго воина, но он вновь заговорил, обращаясь к покойнику.
          — Ты-ли, дорогой брат, не был великим воином, ты-ли трусил идти в бой с немцами, ты-ли когда нибудь за выгоды отрицался от богов отцов наших... И вот великий громовержец Перкунас нашел тебе смерть, завидную каждому... ты поражен изменой, но не побежден, ты умер от оружия, а не от черной смерти, и прямо отсюда, улетишь на небесном коне в страну восточную, в обитель вечнаго блаженства... Ты никогда не стриг своих ногтей, и тебе легко будет карабкаться на гору блаженства! — Гау! гау!.. Пива мне, пива! хочу пить, пока мои ноги держат мое тело!.. хочу доказать, как я люблю покойника...
         Крики, визги и вопли плакальщиц еще усилились. Два работника, в шелковых красных рубашках, принесли чан из дубовых досок, наполненный ароматным напитком, поставили его на цыновку пред покойником и удалились.
          — Олав, ты старший, женщин в доме у вас нет, бери кубки, обноси дорогих гостей, пусть воздадут честь покойному! — проговорил дядя.
         Олав, казалось, не понял приказания, он смотрел своими маленькими глазами в пространство, и дядя должен был ему повторить сказанное.
         Он нехотя тронулся с места, остальные братья машинально тронулись вслед за ним.
          — А вы здесь стойте, он и один управится! заметил старик.
         Но остановить молодых богатырей, двигающихся по инерции, было пожалуй еще труднее, чем привести в движение; они, казалось, решились не отходить один от другаго, медленно пошли за старшим братом и вернулись, неся каждый по десятку чаш или турьих рогов. Взойдя, они остановились и не знали что делать.
          — Ну, наливайте и подавайте по очереди! — командовал старик дядя, принявший на себя распоряжение похоронами. Но приказать было гораздо легче, чем исполнить. Дело не клеилось в могучих неповоротливых руках богатырей; они поминутно то проливали пиво, то путались, подавая кубок уже имевшему и обходя рядом стоящих.
         Наконец обряд был окончен. Каждый из присутствующих родных сказал несколько слов на память об оставившем их витязе и залпом выпивал свою чару. Плакальщицы, тоже осушившия по чаре, визжали и выли как изступленныя. Колокольчики, пришитые к их рукавам, звонили при каждом их движении 3).
         В это время два десятка литовских воинов, в полном вооружении, ввели двух рыцарей, захваченных в свалке и подаренных Вингалою храброму соратнику. Один из них, как помнит читатель, был взят князем Давидом, а другой у самых стен Штейнгаузена был сброшен раненной лошадью и скручен литовцами.
         Они были одеты в полное рыцарское вооружение, только забрала их шлемов были спущены, да оружия не было при поясе. Железныя цепи охватывали их талии поверх лат и белых шерстяных плащей, с нашитыми на них черными суконными крестами. Они громко читали молитвы по латыни и проклинали язычников.
          — Эй, вы, подлые железные раки! — крикнул на них Вруба: — что вы там бормочете, скоро и всех вас мы пережарим по одиночке...
          — Сегодня — я пленный, завтра ты! — ответил один из рыцарей по немецки.
          — Ладно... вы только девок воровать умеете, да наши деревни жечь... Посмотрим, прохватит-ли вас сквозь ваши латы наш жаркий, литовский огонь!
          — Эй, вы, живо начинайте! — крикнул он ратникам, стоявшим около покойнаго: — оденьте вашего властелина и хозяина во все доспехи... Может быть и там, в стране блаженства, ему нужно будет защищаться от измены крыжаков!.....
         Латники подошли и стали одевать умершаго во все воинское вооружение. Они надели на него кольчугу, пристегнули латы, опоясали мечом, надели на голову боевой шлем и опустили забрало.
         У входа раздались звуки труб, звон медных тазов, и тридцать лингуссонов, погребальных жрецов, взошли попарно. Они били в тазы, треугольники и пели медленно похоронный гимн. Вслед за ними взошло двадцать тилуссонов, тоже жрецов высшей степени, и внесли носилки, богато убранныя парчей и коврами. Родные, друзья и верныя слуги подняли тело стараго героя и положили во всем вооружении на носилки. Девушки плакальщицы встали со своих мест и, не переставая визжать и плакать, чинно, по две в ряд, тронулись к выходу.
         У дверей ожидала их целая толпа вайделотов 4) с трубами и бубнами в руках. Они составили две шеренги по обеим сторонам и гнусливым ревом труб и гулом бубнов, совсем заглушили пение тилуссонов.
         Погребальный кортеж тронулся в путь. До «ромново» где должно было совершаться сожжение тела воеводы и рыцарей, обреченных сгореть на костре, было более трех верст, и процессия растянулась вдоль по лесу.
         Уже ряды воинов приближались к дубовой роще, где помещалось языческое капище, как из просеки со стороны Эйраголы примчался всадник. На нем был запыленный кафтан хорошаго сукна, обшитый галуном, знак того, что он служит в княжеской страже. Он быстро проскакал почти до носилок покойнаго, ловко соскочил с коня и с поклоном подошел к Врубе, шедшему во главе родственников покойнаго.
          — Великий господин воевода! проговорил он, кланяясь низко: — оботри слезы свои и возрадуся, великий Кунигас Вингалла Кейетутович сам вслед за мной жалует сюда, хочет честь честью проводить в страну вечнаго блаженства великаго воина литовскаго.
         Родные радостно переглянулись. Присутствие одного из Кейстутовичей на тризне было знаком величайшей чести для покойнаго и его семьи.
         Почти в тоже мгновение, вдали, по дороги из Эйраголы, взвилась пыль, и скоро показался отряд из нескольких сот людей, несущийся на всех рысях к месту ромнова.
         Впереди всех, на лихой караковой лошади, скакал старик с большой седой бородой. Но кто бы мог узнать в этом исхудавшем, измученном внутренним страданием старике, того самаго гордаго князя Эйрагольскаго, который месяц тому назад с таким позором выгнал немцев из своего замка. Теперь это была одна тень могучаго князя Вингаллы. Только одни глаза сверкали из под опущенных бровей и этот взгляд был дик и грозен, как само мщение. В сердца князя не было теперь места иному чувству.
         Подскакав на несколько шагов к носилкам, на которых несли умершаго, он остановился, тяжело, но без помощи служителей слез с коня и низко поклонился покойнику.
         Несшие носилки остановились.
          — Я оставил тебя умирающим, мой храбрый Стрысь, а теперь твой дух улетел на небесной лошади в страны восточныя! Но радуйся... Наступают для нас красные деньки — вся крыжацкая сторона с завтрашняго дня загорится кровавым заревом, правя по тебе тризны; а пока дайте мне пива, дайте мне священнаго алуса, помянуть как должно моего храбраго сотоварища!
         Вруба с низкими поклонами подал князю большой турий рог, отделанный в серебро. Рог был до краев полон алусом. Вингалла взял его и одним разом осушил до дна.
          — Эй, вы, девушки плаксы! — крикнул он плакальщицам, которыя замолкли, увидав приближение своего владыки: — что же вы молчите, что вы не раздираете сердца наши стонами и воплями, покойник был истинный литвин, в честь его сама земля стонет! Вруба! Давай еще алусу!.. Хочу пить, хочу пить, пока ноги держат меня...
         Плакальщицы завизжали и завыли пуще прежняго, тиллуссоны и лингуссоны еще громче затрубили в трубы и забили в бубны и тазы, а Вруба подал князю второй турий рог с алусом.
         Князь выпил его до дна и махнул рукой, давая знать, чтобы процессия двигалась вперед, а сам пошел тотчас за носилками рядом со старым Врубою. Волнение печали, а отчасти хмельное пиво сделали свое дело: Вингалла шел качаясь, хотя в прежнее время и пять турьих рогов алуса не заставили бы его покачнуться.
         Четыре сына покойнаго шли непосредственно за князем и своими громадными фигурами окончательно закрывали его от взоров толпы.
         Наконец, процессия подошла к самому ромнову. Это была довольно большая и чрезвычайно густая роща, состоявшая исключительно из дубов и дубовой поросли. Несколько огромных дубов окружало небольшую полянку среди рощи, а впереди ея возвышался гигантский дуб, в несколько обхватов в ширину; под ним, на чисто отделанном дубовом же пьедестале, возвышалась грубо сделанная человеческая фигура с поднятой правой рукой. В сжатом кулаке этой руки виднелись серебрянныя стрелы.
         Это и был знаменитый истукан Перкунаса Эйрагольскаго, к которому со всех сторон Литвы и Жмуди, в первое новолунье «собачьяго месяца», (1юня) сходилось и съезжалось несметное количество народа. Множество других литовских идолов стояло кругом дуба.
         Пред ними, на особом алтарике, сложенном из громадных нетесанных камней, горел бездымный огонь (зничь). Три очередныя девушки в белых платьях, с венками из белых цветов на головах, медленно ходили вокруг, и под звуки какого-то монотоннаго гимна, подбрасывали на очаг Знича кусочки дубовой коры, да изредка поливали на огонь какой-то ароматической жидкостью, стоявшей тут же, в больших сосудах причудливой формы.
         Вокруг Знича, на коленях, стояло до тридцати криве. Все это были старики свыше 60 лет, в одинаковых белых с зеленым костюмах, в руках у них были длинныя и тонкия палки, украшенныя сверху двойной рогулею, в роде ухвата — это был знак их достоинства. Это были известные языческие жрецы и судьи, известные под именем «криве». Деревенские судьи, или «кривули», имели, как знак своего достоинства, такую же палку, но только с одним крючком на верху; наконец, сам верховный жрец и судия судей, или криве-кривейто, носил палку с тремя крючками. В этот день, носитель этого главнаго знака власти стоял среди своих поверженных во прах криве, пред алтарем Перкунаса, высоко воздев руки, бил себя в грудь и каким-то замогильным голосом пел на распев молитвы; криве, склонив свои головы к самой земле, тихо ему вторили.
         Кортеж подошел к самой площадки.
         Несколько правее священнаго дуба, с изображениями Перкунаса, возвышался громадный костер, сложенный из смолистаго дерева. Едва процессия остановилась, сам великий криве-кривейто важною поступью подошел к носилкам, на которых лежал покойный, и коснулся его чела своей кривулей.
          — Иди, доблестный Стрысь, садись на небеснаго коня и мчись в страну восточную, страну вечнаго блаженства! — на распев воскликнул он и сделал знак лингуссонам.
         Те мигом бросились со всех сторон к покойному и понесли его на костер. Старый Вруба взял за повод боеваго коня покойнаго героя и по мосткам взвел вслед за ним на вершину костра. Лингуссоны привязали его крепко к высоким столбам, возвышавшимся там же. Вслед за Врубой, один за другим входили родственники покойника; каждый из них нес какую нибудь любимую вещь убитаго, складывал ее у ног его и, сделав низкий поклон, уходил.
         Четверо сыновей покойнаго внесли каждый по громадному рыцарскому щиту и поставили их вокруг тела отца; наконец, после всех на костер взошел сам князь Вингалла.
          — Друг мой и мой вернейший слуга! воскликнул он, остановясь пред трупом: — не привелось мне закрыть тебе глаза, не привелось мне надеть тебе на шею эту золотую цепь, награду из храбрых храбрейшему, позволь же мне положить ее хоть на мертваго! С этими словами князь действительно снял с себя и возложил на почившаго друга драгоценную золотую цепь, низко поклонился покойнику и сошел с костра. В это время от алтарика знича двинулась процессия. Впереди шел с зажженным факелом сам криве-кривейто, вслед за ним тоже с пылающими факелами все криве, между тем как тиллуссоны раздавали родственникам и гостям по знатнее незажженные смолистые факелы.
         Трубы загремели, плакальщицы вновь начали свои дикия завыванья. Хор вайделотов грянул похоронную песнь, лигуссоны ударили в тазы, все присутствовавшие, вынув мечи, стучали ими о щиты и мечи рядом стоящих. Криве-кривейто шел вдоль ряда провожавших и зажигал факела о свой факел.
         Кончив шествие, он остановился против лица трупа, воткнул свой факел в костер и громко проговорил, снова взмахивая кривулею.
          — Ступай, доблестный брат мой Стрысь, с этого несчастнаго света! Полон бо есть он всякаго зла... Иди на вечную радость туда, где тебя ни подлый немец, ни хищный ленкишь 5) обижать не будет! Иди, и приготовь родным твоим приятныя обители!
         Родные, а впереди всех князь Вингалла, один за другим подходили к костру и втыкали в него свои факелы. Многие давали обеты страшной, непримиримой мести, другие шептали слова молитвы.
         Подошли и четверо сыновей покойнаго. Они не сказали ни слова. Губы их были стиснуты, глаза сверкали. Поклонившись в землю праху отца, они встали, воткнули свои факелы в костер, и словно движимые одним побуждением, вдруг, как один подняли руки и погрозили кулаками на запад, в сторону немцев! Их мрачныя атлетическия фигуры, этот немой угрожающий жест, в котором виднелось столько ненависти, столько затаенной, дикой мести, был ужасен. Многие содрогнулись, и даже сам князь Вингалла не выдержал и шепнул стоявшему рядом с ним Врубе.
          — Вот так молодцы!.. Живым немца съедят! зови их в мою дружину...
         Высоко взвилось пламя костра. Сухия смолистыя дрова и сучья разом вспыхнули ярким пламенем, миллионы искр взвились в облаках смолистаго дыма.
          — А теперь за немцев! крикнул своим громовым голосом князь Вингалла.
         Вайделоты, лингуссоны и родственники покойнаго бросились к пленным рыцарям, круто притянутым к седлам веревками, и хотели тащить их к другому костру, приготовленному рядом, как вдруг раздался резкий звук рога, и в туже минуту на опушке показался воин из сторожеваго полку. Он гнал своего коня и в хвост и в гриву, и еще издали кричал:
          — До брони! До брони!.. Немцы! Крыжаки!
          — Гей! стрелки по местам! раздался зычный голос князя Вингаллы. — Немцы на конях в лес не сунутся — а в лесу мы хозяева!
         Отборная княжеская дружина мигом бросилась исполнять его распоряжение; вдоль опушки рощи, в которой помещалось ромново, замелькали шитые кафтаны дружинников, вооруженных стрелами и копьями, а кучка стрелков-лучников спешилась, по указанно князя, на единственно доступном нападению месте, узенькой просеке, ведущей к капищу. Между тем вся остальная масса литвин с диким воем бросилась частью к самому ромнову, частью обратно по дороге к княжескому поселку.
         Времена были тревожныя, и потому большинство литвин явилось на похороны вооруженными, и только женщины да дети не имели в руках ничего, кроме факелов да смолистых ветвей.
         Очевидно, немцы знали дорогу к ромнову, или она была им указана кнким-либо изменником литвином; но они очевидно чуяли опасность нападения на лес прямо с опушки, и потому двинулись в обход рощи, как раз на ту сторону где просека. Князь Вингалла раньше, как мы видели, предвидел этот маневр.
         Силы нападавших были довольно значительны. Кроме, девяти братьев рыцарей в белых плащах, собранных поспешно великим комтуром, из трех соседних с Штейнгаузеном конвентов, в походе принимало участие более двухсот гербовых, т. е., воинов дворянскаго происхождения, но не причисленных еще к рыцарским братьям; да было тысяча человек наемнаго войска.
         Набег на ромново, отстоявшее от конвента более чем на 70 верст, мог, разумеется, тогда иметь успех, когда бы был совершен быстро. Это прекрасно поняли рыцари, и поэтому весь отряд был конный, для того, чтобы в случай неудачи, не рисковать быть до последняго истребленными фанатическим населением языческой страны.
         Великий комтур Гуго Зоненталь, обитавший в одном из пограничных с Литвою крепостей-замков, едва узнав о взятии в плен двух рыцарей литвинами, немедленно послал к князю Вингалле требование отпустить их на свободу, но князь был в Вильно. Их не пустили в Эйрагольский замок, а между тем страшный слух о том, что в отомщение за похищение княжны Скирмунды, оба пленные будут сожжены живьем на похоронах великаго воина Стрекося, переходил из уст в уста, и литвины со всех концов края спешили к ромнову.
         Медлить было нечего; великий комтур в ту же ночь разослал гонцов по соседним конвентам, и чрез день, во главе целаго отряда, предводимаго 9 рыцарскими братьями, вторгался в жмудинские леса.
         Разумеется, слабое и малочисленное население пограничной полосы, обезлюженной постоянными набегами крыжаков, не могло дать сопротивления; женщины и дети уходили в непроходимыя лесныя чащи, а мужчины, захватив оружие, бежали к более укрепленным местам, на защиту страны. Дикий, гнуслявый вой боевых литовских труб давно гремел по всей границе. Острожки и крепостцы, предуведомленные о грозящей опасности, тотчас же затворяли ворота и готовились к обороне. Но немецкие всадники мало обращали внимания на встречающияся по пути жилища. Разве отсталые кнехты грабили и жгли оставшиеся пожитки, да несчастныя хижины; у рыцарей был другой план — захватить врасплох торжественное погребение в ромнове, освободить товарищей, и приэтом, разумеется, перебить, сколько попадется, литовцев.
         Но и князь Вингалла предполагал возможность подобнаго нападения, потому-то он и привел с собой свою дружину. Он по опыту знал, что гордые крыжаки не могут «так» оставить дела, в котором замешана их честь, и на всякий случай явился на похороны с довольно внушительной военной силой.
          — Хильф Гот! Форверц! — кричал сам великий комтур, бросаясь впереди своих закованных в латы ратников на узкую просеку; но отряд, встреченный сотней ловко пущенных стрел, замялся у самаго въезда в лес. Несколько ратников, пораженных стрелами, упало с лошадей несколько коней, почувствовав боль от ран, взвились на дыбы и сбросили всадников. Произошло замешательство. Стрелы с поразительною быстротою, одна за другою визжали и щелкали по кольчугам и латам, словно ища уязвимаго места. Дикий крик толпы, невидимой за темною дубовою зарослью, показал немцам, что их план открыт и что защита организована.
         Аттака отхлынула прочь... Немцы отступили, унося с собой своих раненых.
         Князь Вингалла мигом смекнул всю опасность своего положения; он видел, что аттака отбита случайно, только благодаря упавшим лошадям, загородившим дорогу другим, в узкой просеке, и смелый план блеснул в его голове. — Эй! кто по сильнее, топоров сюда — вали эти деревья — строй засеку! — кричал он... Вруба махнул рукой, и все четверо сыновей покойнаго Стрекося подбежали к нему.
          — Где топоры? — спросили у них. Каждый из братьев в тот же миг поднял в воздух громадный топор, скорее похожий на гигантскую секиру, бывший у них за поясом сзади.
          — Идите к князю, слушайте, что он прикажет! — крикнул на них Вруба. Стрекосичи подошли к Вингалле.
          — А, вот и вы могучие богатыри, — сказал он, оглядывая их могучия фигуры... — Ну-ка, скорей, за работу, свалите-ка поскорее вот эти два дуба, да повалите их на просеку... Ну, живее!!.
         Но молодые богатыри смотрели на князя совсем растерянным взглядом. Очевидно, они не понимали, что им говорить князь. Вингалла повторил приказание. Они стояли пред ним в том же положении, и со страхом смотрели ему в глаза.
          — Или вы не слышите, что я приказываю?! — с гневом крикнул князь.
         Губы старшаго из братьев зашевелились, он сказал вернее, промычал что-то, но никто, кроме дяди его Вруба, не понял значения этого мычанья.
          — Великий государь, — воскликнул старый воин: — этот лес священный, они боятся его рубить!..
          — Что за вздор! воскликнул Вингалла: — когда опасность угрожает самому великому громовержцу Перкунасу, и всем нам, его верным служителям, что за глупая задержка... Руби! крикнул он с гневом на молодцев; но ни один из них не тронулся с места.
         А между тем время летело. Рыцари, отбитые при первом нападении, строили свои ряды и готовили новую аттаку. Терять время было невозможно.
          — Что же, станешь ты рубить?! — в сильнейшем гневе вскрикнул князь и бросился с саблей в руках на старшаго Стрекосича, Олафа, но тот флегматически махнул рукой и промычал:
          — А как ен!!
         Князь взглянул по тому направлению, куда показал Олаф, и увидал стараго криве-кривейто, который спешил к месту спора.
         Уже издали хитрый жрец понял в чем дело, и не успев еще добежать до места, крикнул.
          — Рубите во имя всемогущаго Перкунаса! Рубите во имя сереброкудрой Прауримы!..
         Не успел он еще кончить своей просьбы, как почти одновременно раздались четыре дружных удара топоров по намеченным стволам колосальных дубов. Это не были обыкновенные удары дровосеков, ссекавших лес, каждый удар был проявлением сверхъестественной мускулярной силы, скрытой в этих обросших волосами, ногоподобных руках. Удары следовали один за другим с поразительной быстротой и громадныя щепки летели градом во все стороны. Дубы трещали и вздрагивали от вершины до основания.
         — Форверц! Хильф Гот! — раздался дружный крик немцев и сплошная стена латников, предводимых великим комтуром и двумя крестоносцами, стремительно бросились на просеку.
         На этот раз в первых рядах были только люди вполне вооруженные, прикрытые щитами, и кони которых тоже были защищены кольчугами и панцырями. Несмотря на град стрел, которыми осыпали их литовские стрелки, передовое войско ворвалось в просеку, но тут случилось ничто невероятное: оба подрубленные дуба, словно по мановению волшебника, с громом и треском рухнули на дорогу, погребая под своими ветвями и коней, и всадников.
         Дикий, торжествующей крик победы раздался в стане литовцев, тогда как объятые ужасом первые ряды нападающих смешались и бросились назад, поражаемые стрелами противников.
          — Вперед, за мной, бей злодеев! — раздался среди литвин могучий голос Вингаллы, — за отцов! братий! за жен и детей!..
         Сплошная толпа наэлектризованных, фанатичных язычников бросилась вперед на просеку и грудью встретила новый натиск немцев, которые успели уже оправиться и мчались на выручку своим, заживо погребенным под громадными ветвями вековых дубов. На этот раз немцы уже не жалили себя, видя, что конным в лесу делать нечего, они по большей части спешились и всесокрушающей стеной, прикрывшись щитами и выставив как стальную щетину копья — медленно, но твердо подвигались вперед. На самом месте импровизованной засеки, в ветвях поверженных дубов, загорелся отчаянный, дикий, нечеловеческий бой.
         Великий комтур и один из рыцарей были придавлены ветвями дуба и никак не могли высвободиться из-под его тяжелых объятий. Великий комтур чувствовал, что он задыхается, сук сплюснул ему кирасу на груди и глубоко вдавил его в землю, нога была раздроблена и причиняла ему страшную боль, но он все-таки находил силы звать на помощь своих и шептать слова молитвы.
          — Бейте язычников, бейте сарацин! — твердил он заплетающимся языком, но никто не слыхал его, дикие вопли, стоны раненых, звон мечей о щиты и панцыри, глухие удары топоров, призывный звук десятка рогов, крики команды, заглушали его слова.
          — Эй, вы, молодцы, сюда, сюда, рубите их как дуб рубили! — крикнул князь Вингалла, видя, что четверо Стрекосичей стоят опершись на топоры и не принимаюсь участия в битве.
          — Кого рубить-то?.. — промычал Олаф.
         От выпитаго не в меру алуса, у него шумело в голове и двоилось в глазах. Страшное усилие, только что сделанное им при рубке дубов, еще более усилило хмель. Братья стояли как в чаду, не понимая чего от них хотят.
          — Бей тех, кто в белых балахонах! — крикнул Вингалла и указал на группу из трех рыцарей, которые с мечами в руках прочищали себе дорогу сквозь толпу легко вооруженных дружинников.
         Все четверо бросились исполнять приказание и скоро звонкий удар топора по щиту указал, что они достигли врагов.
         Один из рыцарей, известный в конвенте св. Фомы за силача, Генрих Стосман, из Мекленбурга, видя, что на него с поднятым топором несется старшей из Стрыкосычей Олаф, закрылся огромным щитом, намереваясь поразить врага ударом меча. Но расчет оказался неверным, тяжелый топор опустился с такою страшною, всесокрушающею силою, что немецкий богатырь потерял равновесие и упал навзничь; второй удар пришелся по нагруднику. Тонкое железо не выдержало, и когда Олаф вновь поднял свой страшный топор — с него струилась кровь.
         Но не смотря на все чудеса храбрости и силы, оказываемой литовцами, рыцарские наемные ратники успели обойти во фланг засеку и ворваться на не защищенную ничем просеку в лесу. Там стоял только князь Вингалла с близкими людьми, несколькими боярами, да двумя десятками телохранителей. Положение было отчаянное. Легко вооруженные литвины, не имея на себе ни панцырей ни шлемов, так как шли не на войну, а на погребение, не выдержали и стали отступать к ромнову.
         Напрасно все криве с кривулями в руках заступали им дорогу, сила вооружения была несоразмерима, они не могли более бороться против все надвигающихся и надвигающихся полчищ немцев, которыя, казалось, умножались с каждой минутой; только у поверженных дубов четыре брата Стрекосичей, став друг к другу спинами, неистово дрались, отражая своими страшными топорами все удары. Целая груда трупов лежала вокруг их. Они не отступали, но и не двигались вперед. Они казались гигантскою скалою среди разъяреннаго моря.
         Уже стрелки князя Вингаллы, истощив весь запас стрел, и отбиваясь саблями и топорами, медленно отходили в сторону от просеки, и открывали таким образом дорогу немцам, вперед к ромнову. Уже сам князь Вингалла, сознавая, что битва потеряна, в отчаяньи хотел ускакать с остатком своих витязей с поля битвы, как вдруг, где-то вдали, за немецкими линиями грянул громкий выстрел, и несколько камней со свистом и визгом пролетали по верхушкам дерев, сбивая листья и ветви!..
          — Перкунас! Перкунас! это его громовой удар, — воскликнул старый Сигонта, стоявший в слезах недалеко от князя и повалился на землю.
          — Перкунас! Перкунас! — закричали сотни голосов, бегущих литвин, — он защитит свой дуб священный!..
         Страшный треск повторился, но уже гораздо ближе, и несколько камней угодило как раз в спину немецких латников, теснивших литовцев. Паника сделалась общая — никто не понимал, что значит этот страшный треск; первый сообразил в чем дело старый князь Вингалла, ему несколько раз уже приходилось видеть в действии тогдашния, только что изобретенныя пушки; он понял, что камни летели из этих метательных труб, но кому они принадлежали, друзьям или врагам?..
         Рыцари и их войска растерялись. Они тоже хорошо знали, что в отряде не было артиллерии, и что следовательно, нападение с тыла дело врагов. Продолжать нападение при этом положении дела было бы безразсудно, надо было во что бы то ни стало пробиться и искать спасения в постепенном отступлении к коновязям.
         Загудели медныя рыцарския трубы, и латники один за другим потянулись на эти звуки, помня, что по одиночке гибель их неизбежна.
         Литвины, со своей стороны видя отступление врагов и приняв раскаты пушечных выстрелов за удары грома, которым громовержец Перкунас защищает свое обиталище, оживились, и с новой яростью напали на отступающих меченосцев. Ряды смешались. Топоры, дубины, лечи, поминутно поднимались в воздухе и разили поверженных врагов.
         Рыцари и их воины были притиснуты к самой опушке леса, где были оставлены их коновязи, но их уже не было; на место их у леса ждали стройные, блестящее ряды совсем другаго воинства, чем то, с которыми они только-что выдержали бой; там, изготовясь в боевой порядок, стояли два знамени, войск Витовта, а по бокам, расположенных «клином вперед», отборных дружин, стояли серые ряды псковских лучников. Поверх суконных кафтанов, на их были надеты стальныя кольчуги, переливавшаяся на солнце как змеиная чешуя. Железные, шапки - иерихонки, вроде котелка с острым шпицем на верху, покрывали их головы, а спускающияся с шапки стальныя полоски кольчужных колец закрывали уши и затылок.
          — Сдавайтесь, господа крейц-геры! Ваша песенка спета! закричал оторопевшим немцам, подскакивая к их рядам, мужчина высокаго роста, с огромными седыми усами. Принявший начальство над рыцарским войском, после падения великаго комтура, начальник Рагнетскаго конвента, командор граф Плейстин, сразу понял, что дальнейшее сопротивление невозможно.
          — Кто вы, храбрый рыцарь? Какому государю служите, и почему нападаете на нас?.. на нашей собственной земле?! твердо спросил он, выезжая вперед. Он еще не терял надежды, что это не литовский, а какой-нибудь иноземный отряд, посланный на помощь великим магистром.
          — Кладите оружие, или чрез час никого из вас не будет на свете! гордо крикнул в ответ воевода. — Сдавайтесь на милость храбраго князя Вингаллы... Я его воевода!..
          — Вингаллы!? воскликнул в ужасе рыцарь: — никогда, никогда, лучше смерть, чем плен у язычников! Вперед, господа крейц-херы, докажите, что умирать не так страшно! Вперед, во имя Христа и его Пресвятой Матери, за мной, вперед! и подняв копье, он бросился вперед, думая, что своим примером увлечет всех своих латников... Но отчаянному призыву откликнулось только оставшихся пять рыцарей — остальные легли головами раньше. Они склонили копья и бросились вперед на явную смерть за своим храбрым предводителем. Остальные латники бросили оружие и преклонили колена.
         Как туча вылетали им на встречу, из среды подоспевших на помощь князю Вингалле войск, есть отборных витязей и пред рядами двух войск, побежденнаго и торжествующаго, произошел страшный бой, какого не видал ни один турнир. После перваго же удара, копья разлетелись в дребезги, витязи, выхватили мечи и начался страшный, рукопашный бой, грудь с грудью, щит на щит!
         Но тут храбрый предводитель пришедшаго на помощь отряда не выдержал, ему было жаль и своих и он не мог не изумиться той безмерной отваге, которую выказали эти шесть рыцарей.
          — Хальт! Довольно!.. Остановитесь! вскрикнул он, подъезжая к месту боя: — Обещаю вам жизнь и свободу за выкуп...
         Бой прекратился.
          — Кто ты храбрый рыцарь? спросил опять граф фон-Плейстин: — чтобы знать пред кем сложить оружие.
          — Я Трокский воевода князь Здислав Бельский, ныне на службе августейшаго князя Эйрагольскаго, Вингаллы Кейстутовича!
          — Христианин? с радостью переспросила рыцарь.
          — Христианин и католик! отозвался Бельский.
          — Мы сдаемся! Сдаемся! закричали рыцари: — сдаемся на твое рыцарское, христианское слово... но там в лесу еще есть двое... великий комтур и брат рыцарь из Рагнеты, возьми и их под свое покровительство!!
          — Увидим... возразил Бельский и приказал своим подручным дворянам отобрать мечи у рыцарей и взять их самих под стражу.
         Их увели.
         В это время из леса, окруженный свитой и оставшимися дружинниками, показался князь Вингалла. Он ехал прямо к Бельскому, котораго никогда еще не встречал в жизни.
          — Кто ты храбрый воин, — спросил он, подъезжая: — и как случился ты в моих владениях? Друг ли ты или враг!
          — Не друг и не враг, а подданный вашего высочества.
          — Ты шутишь, что ли? — с недоверием спросил Вингалла: — Кто ты? откуда эти войска, эти пушки? кто прислал тебя в мое княжество?
          — Одному вам могу открыть я это, ваше высочество, — проговорил Бельский: — слово свято и зарок велик.
         Вингала сделал знак рукой и дружина отъехала
          — Его королевская мость, премудрый король Витовт Кейстутович прислал меня, своего воеводу Здислава, князя Бельскаго, на помощь вашей ясной мости... Для всех я ваш воевода, имя его королевской мости не должно быть упомянуто.
          — Когда ты оставил моего брата короля?
          — Вчера неделя.
          —А я его видел три дня тому назад... так вот про кого говорил он мне... Спасибо ему — и тебе, во время выручил! Если бы не ты, сломили бы нас треклятые крыжаки... За эту услугу проси от меня что знаешь!.. Князь Вингалла Эйрагольский умеет быть благодарным.
          — Государь, мне не нужно ничего... я и так осыпан милостями его величества короля... отвечал Бельский с низким поклоном.
          — Не брезгуй же и моей милостью, я не король, но сумею наградить по королевски! гордо сказал Вингалла.
         Бельский казалось вспомнил что-то.
          — Пресветлый князь, дозволь молить об одном — сказал он быстро: — в бою я обещал жизнь и свободу пленным рыцарям...
          — Что же, дарю их тебе со всем скарбом... Да, постой, там в лесу мои еще двух захватили, дубом их к земле примяло — бери и их... Скучно жечь их по одиночке...
          — Как жечь? с ужасом воскликнул Бельский.
          — Очень просто... Как раков в собственной шкуре; если хочешь посмотреть, поедем... на костре уже, стоит только поджечь!... Вингала зло расмеялся...
          — Светлейший князь! — воскликнул в ужасе Бельский: — прости, что осмеливаюсь обременить еще просьбой...
          — Говори, говори, я не в состоянии отказать тебе ни в чем...
          — Государь, пощади несчастных, присужденных к смерти!..
         Глаза князя вспыхнули мрачным огнем.
          — Пощадить?! Да знаешь ли ты, чего просишь!.. Знаешь ли, что они осуждены сгорать живыми на тризне моего лучшаго друга, воеводы Стрекося, убитаго ими изменою... Знаешь ли, что они обманом похитили мою дочь, мою Скирмунду, знаешь ли, за что эти злодеи вот уже 20 лет разоряют мою землю — и пощадить!?
          — Пощади, государь — мы дадим их в выкуп за княжну... Великий магистр согласится!
         Вингала задумался.
         — Ну быть по твоему, едем отменить казнь, хоть будет сердиться мой дорогой Лидзейко, ну да я сумею его уговорить... Едем же скорей, а то опоздаем!...
          — Опоздали!! воскликнул он, обернув лошадь и показывая Бельскому на два столба чернаго дыма, показавшиеся над дубами, окружавшими ромново!
         Бельский не поехал дальше. Как истый католик, он не хотел оскверняться, вступая в языческое капище, его уже и так претила необходимость общения с таким закоснелым язычником, каковым был князь Вингалла.
         Еще недавно, в разговоре с Седлецким, он допускал возможность общения и с русскими схизматиками, и с магометанами, и даже с язычниками, но на деле не мог удержаться от гадливости, подавая руку даже такому витязю, как князь Вингалла.
          — Что же мы будем делать с остальными пленными? спросил Вингалла, когда объехав поле недавней битвы, они подъехали к стану, которым уже расположилась приведенная Бельским дружина.
          — Потребуем обмена на дочь вашей светлости — отвечал с поклоном Бельский.
         Вингалла задумался.
          — Я знаю Скирмунду, — она не переживет безчестия — плена, жива-ли она теперь! Это живой портрет моей матери, а ея бабки княгини Бируты! проговорил старик... жива-ли она.
          — О, что касается немцев, можно быть уверенным, что они берегут ее, как зеницу ока... Такия пленницы редко попадаются!
          — Хорошо, быть по твоему, завтра же пошлю для переговоров нарочнаго посла. Постой комес 6) Здислав, — окажи услугу, съезди к ним в Штейнгауз для переговоров. Ты хорошо говоришь по-немецки, тебя послушают.
          — Уволь, светлейший князь... Моя ненависть к немцам не знает пределов, я буду плохим миротворцем!
          — Да кто же говорить о мире! Да разве может быть, мир между нами литовцами-славянами и этими подлыми немцами!.. Верни мне только дочь, верни мне мою Скирмунду, а тогда пусть хоть завтра вспыхнет война, война кровавая, безпощадная, я иной не понимаю с этими дикими зверями!
          — Но светлейший князь, что скажет король 7) Витовт, я служу в его войсках, не сочли бы наконец, что и он в союзе с вашей светлостью!..
          — А когда ты в последний раз видел брата-короля?
          — Сегодня восьмой день, он повелел мне быть осторожным.
          — А я его видел вчера ночью... Война с орденом решена, нам таиться больше нечего!
          — Как, война решена?! Неужели! Боже, какое счастье! Кто же враги, кто союзники?! — воскликнул с восторгом Бельский.
          — Его величество король польский обещал союз. Велико-польские паны за войну, Москва обещает прислать свои дружины, вся жмудь возстанет как один человек, и горе немцам!..
          — Когда же поход?.. Где сбор войск!?.
          — Какой ты пылкий, пан комес. Я сообщать тебе великую тайну... Пусть она останется между нами... Ты знаешь сам, ни мы, ни король Ягайло еще не готовы к войне, московския дружины когда еще придут, а между тем, враг силен, и каждую минуту может двинуть на нас грозную рать... Ведь у него в Мариенбурге всегда около 40,000 готоваго войска, и какого — поголовно воины, поголовно латники, а ты сам видел, как отскакивают наши стрелы от немецких лат и кольчуг!
          — Что же делать в таком случае? — неуверенно спросил Бельский.
          — Ждать и готовиться!
          — Но ведь и они с каждым днем делаются сильнее. Император Сигизмунд 8) наверно пришлет им вспомогательное войско. Из Франции, из Англии наедут сотни гостей рыцарей, я помню сколько их было под Вильно!
          — Ну, а много-ли возвратилось обратно? — с усмешкой заметил Вингалла... Литва впустит всех, да мало кого выпустит... Место для всех найдется, не в земле, так на кострах литовских!!. Клянусь громовержцем Перкунасом, еслибы не имел дочери, ни один бы из сегодняшних пленников не ушел от костра!!.
         Известие, которое сообщил князь Вингалла воеводе Бельскому, было так неожиданно и так шло в разрез с инструкциями, данными ему в день отъезда Витовтом, что Бельский стал просить князя Вингаллу отпустить его на несколько дней в Видено, к великому князю, на что и получил разрешение. К рыцарям решено было послать одного из Эйрагольских бояр, именно стараго Вруба, брата убитаго Стрекося.
         Немного отдохнув на самом поле сражения, Бельский умчался обратно в Вильно, а князь Вингалла медленно, со всей свитой поехал обратно в ромново, чтобы присутствовать при последних почестях, отдаваемых герою.
         Костер Стрекося чуть дымился. Посреди его, большой, беловатой кучей виднелись обугленныя кости покойника и костяк его лошади. Сильно поредевшая толпа по прежнему окружала костер и плескала на раскаленные уголья алус из недопитых ковшей.
         Кругом костра, на вбитых нарочно толстых, низеньких, дубовых столбиках, сидели тилусоны и в заунывных песнях восхваляли подвиги покойнаго.
         Двое старших родственников мерно обходили их, подавая каждому по очереди по горсти серебрянных денег, целый мешок с которыми несли двое из его сыновей. Остальные два с трудом тащили кадушку, полную алуса, и подчивали всех собравшихся направо и налево.
         Все пили во славу покойника, все пили и славили щедрость родни воеводы и славнаго князя Вингаллу, нарочно приехавшаго почтить тризну своего вернаго слуги.
         Только что конченный бой, казалось, не произвел на этих, фанатически настроенных людей, никакого впечатления. Это правда, число их немного поубавилось, некоторые пали под ударами врагов, другие разбежались при первом нападении, но криве так же голосили пред алтарем Перкунаса, девы вайделотки также бросали дубовыя ветви в вечный зничь, как будто бы ничего не произошло!
         А сыновья покойнаго без устали таскали одну кадушку алуса за другой и скоро приглашенные и гости дошли до степени совершеннаго опьянения. — По обычаям литовцев, напиться пьяным на тризне, значило отдать последнюю почесть усопшему и все без исключения старались один превзойти другого в количестве выпитаго алуса.
          — Эй, Олав! воскликнул наконец один из поезжан, несший щит покойнаго, знаменитый между литвинами витязь Сагайло, обращаясь к сыну покойнаго, только что выкатившему новую бочку алуса: — что мне делать пью, пью, а меня хмель не берет, не хочет видно твой отец покойный, чтоб я проводил его честь честью! Дай-ко мне прямо из кадушки. С этими словами он припал губами прямо к кадке с алусом, и несколько минут не отрываясь пил хмельную влагу. Наконец хмель и на него подействовал, руки его безсильно опустились, и он как безжизненное тело упал на траву.
          — Ну, Стрекось! смотри теперь с неба, как я тебя поминаю — пробормотал он заплетающимся языком и тотчас же захрапел как мертво-пьяный.
         Многие были не в лучшем состоянии, иные только доходили до него, и пьяные вопли смешивались с пением дев вайделоток, и мерным причитанием криве и тилуссонов.
         Стемнело, когда князь Вингалла показался из просеки на площадку пред капищем. Костры рыцарей еще пылали, а главный костер Стрекося уже осел, и вайдедоты и тилуссоны заливали его водою из приготовленных кувшинов.
         Никто из толпы не заметил князя, так каждый был занят своим делом, или находился в состоянии невменяемости. Вингалла грустно покачал головой.
          — Хорошо, что проклятые немцы плохо знают наши обычаи... Напали бы по позднее, всех бы голыми руками забрали!.. Проговорив эти слова, князь повернул коня и скрылся в глубине просеки, где уже ждали его телохранители и свита, сильно таки поредевшая после утренняго боя!
         Немцы не дешево продали победу.

XXII.
У крейц херов

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXII. У крейц-херов

         Который час, брат Гуго? спросил высокий худощавый отец эконом Штейнгаузенскаго замка, у коренастаго рыжебородаго рыцаря Гуго Фреймана, заведывавшаго стенною стражей.
          — Четыре должно быть, брат Иосиф, видишь, наша лысая крыса, прости Господи мое прегрешение, идет звонить к вечерни, — отвечал Гуго, показывая головою на худощаваго высокаго брата-монаха, который мерной и тихой походкой шел из своей кельи к колокольне.
         Это и был сам командор конвента граф фон-Брауншвейг (Карл Христиан).
         Подойдя к звонарне, он дернул за веревку, и в то же мгновение раздался монотонный, однозвучный благовест к вечерне. Один за другим выходили рыцари из своих келий и направились в каплицу, помещавшуюся рядом с общей трапезной.
         Маленький, толстенький капелан стоял уже пред алтарем, в полном облачении, и тихо воздевал руки к небу. Заметя вошедших братий с командором во главе, он поднял глаза горе и проговорил в нос по латыни, благословляя вошедших:
          — Во имя Отца, и Сына и Святаго Духа.
          — Аминь! — откликнулись они все хором.
         Вечерня продолжалась. В каплице было всего шесть братий-рыцарей, да человек пять гербовых стояли у самой двери. И те и другие были в полной форме, то-есть в белых плащах, с нашитыми на них черными крестами шерстяной материи. Головы обнажены, но мечи на железных цепях висели на поясе у каждаго.
         Начальник конвента во имя св. Фомы, помещающагося в замке Штейнгаузен, или Нейгаузен, как его величали нередко, был, как мы уже знаем, граф Карл-Христиан Брауншвейг.
         Растратив в миру, да на турнирах громадное состояние, оставленное ему отцом, преследуемый кредиторами, он вдруг, задумал поступить в орден меченосцев, и действительно добился цели.
         В один из походов, периодически посылаемых на Литву великим магистром, он отличился необыкновенной храбростью, и хотя не удостоился чести быть приглашенным к «нечестному столу», но с радостью был принят в числа братьев-рыцарей, и затем чрез несколько лет, проведенных в постоянных битвах с язычниками, к которым питал какую-то ненависть, был избран командором конвента и прислан начальником в Штейнгаузенский замок, и вместе с тем настоятелем монастыря, т.-е. конвента во имя св. апостола Фомы.
         Гордый, недоступный, придирчивый к каждому пустому отступлению от монастырскаго устава, граф Христиан не очень был любим братией, но они не могли неуважать его за храбрость и распорядительность в бою и в осаде... Замок стоял почти на самой границе Литовской, и потому немудрено, что столкновения бывали часто.
         Не раз уже литовцы разсчитывали нечаянным нападением взять замок, но всегда, во время замеченные, они встречали дружный отпор.
         Блистательно удавшееся дело похищения княжны Скирмунды было задумано и решено под его влиянием и рыцари еще раз могли убедиться в разсудительности и храбрости, своего вождя.
         Граф был против экспедиции, предпринятой с 10 рыцарями великим комтуром Гуго Зоненталем, даже сказался больным, и скрепя сердце, отпустил трех рыцарей в поход. Он говорил, что невозможно рисковать, нападая на целый возмущенный народ, с относительно малыми силами, и что гораздо лучше выжидать за крепкими стенами замка результатов похищения княжны Скирмунды.
         Пылкий и увлекающийся Гуго Зоненталь был другого мнения, он был старший и граф Брауншвейг должен был уступить. Возвращения рыцарей из набега ждали в этот вечер, и потому командор приказал рыцарям братьям не отлучаться, чтобы с достойной почестью встретить возвращающихся победителей, или оказать помощь, в случай преследованья.
         Вечерня отошла. Рыцари не расходились, но молча прошли в трапезную и заняли место вокруг пылающаго камина. Никто не хотел первый начинать разговора, из боязни, что командор прервет говоруна резким замечанием.
          — Не едут! первый заговорил командор: — Странно что-то... Солнце скоро сядет... Неужели они проведут еще ночь в походе. Как ты думаешь, брат Карл? — обратился он к одному из рыцарей.
          — Я ничего не думаю, брат командор, — отвечал мрачно рыцарь: — чему быть суждено — сбудется!
          — Не хорошо быть фаталистом! — строго заметил командор: — Бог нам дал свободную волю...
          — Но люди написали строгие уставы, которые мешают ея проявлению.
          — Если наш устав тебе не нравится, брат Карл, почему ты не ищешь другаго конвента?
          — Все во власти Божией — отвечал рыцарь: — могу и я переменить конвент, может и конвент переменить устав.
          — Никогда! — резко воскликнул командор — пока я жив никогда!
          — И жизнь и смерть людей в руке Божией! набожно возражал упорный рыцарь.
          — Но суд над ослушниками в руках людей, поставленных Богом начальниками и судьями.
          — Ни один волос не падет с головы нашей, без воли Всевышняго... На каждый суд есть аппеляция! не унимался спорщик.
          — Послушай, брат Карл — вдруг заговорил командор, слегка смягчая тон: — зачем ты стараешься вывести меня из терпения.
          — Разве иметь свое мнение преступно?.. Разве говорить, что без воли Божией ничего не совершается, и что судьбы убежать нельзя, противно каноническим правилам? продолжил возражать спорщик, зная, что в виду скораго возвращения начальника, в лице великаго комтура, командор не решится принять против него энергических мер, да и самый спор, как догматический, в пределах, дозволенных уставами, не мог быть сочтен за преступление.
          — Ну, тебя не переспоришь! резко проговорил командор и махнул рукою. Очевидно, он сдерживался и не давал воли своему дикому, бешеному характеру.
          — А все-таки, благородные братья — проговорил он после молчания: — меня тревожит эти неизвестность. В случае удачи, гонцы давно были бы здесь.
          — Позволь не согласиться с тобою, брат командор — в свою очередь, заговорил заведывающий стражею Гуго Фрейман: — в случае неудачи, отступающее были бы давно в замке!
          — Твоя правда! — воскликнул командор: — встреча должна была произойти сегодня рано утром, следовательно, если отсюда до мерзостнаго языческаго капища считать 10 миль, то и тогда беглецы были бы уже давно здесь! Их нет, значит полная удача, и наши пируют на месте победы!
          — И разоряют проклятое капище! — добавил капелан, присутствовавший на совещании.
          — Следовательно, нам их ждать раньше завтрашняго вечера нечего! Это вполне понятно — заметил граф: — и потому братья, подкрепив силы трапезой, мы можем мирно идти на покой!
         По знаку командора прислужники внесли накрытый простою, грубою, но чистой скатертью стол, поставили па него нисколько глиняных тарелок и две миски с кушаньем, да сосуд с холодной ключевой водой и удалились.
         Капелан благословил трапезу, и рыцари дружно принялись за иду. В Штейнгаузене пока еще не было слободы, и жизнь монахов рыцарей не раздваивалась. В других конвентах, расположенных около больших городов, или имеющих около себя слободы, жизнь рыцаря делилась между конвентом и частным жилищем на стороне. В тех конвентах общий стол был только проформа, и каждый из рыцарей предпочитал собственную кухню убогой монастырской, трапезе, и хорошее вино — холодной воде, исключительно подаваемой в конвенте.
         Но в Штейнгаузене слободы не было, приходилось довольствоваться монастырским столом, оттого-то рыцари и считали назначение их в конвент св. Фомы, чем-то вроде ссылки.
         Трапеза кончилась благополучно. Рыцари словно тени безмолвно поклонились командору, и один за другим вышли из трапезной. Остались только двое — командор и капелан.
          — Ну что, видели ли вы, святой отец, сегодня княжну? с любопытством спросил командор у толстенькаго краснощекаго капелана.
          — Как не видать — да только мало надежды исторгнуть ея душу из когтей диавольских — подняв глаза горе, проговорил капелан... Она меня и слушать не хотела, когда я стал убеждать ее просветить душу св. крещением! Как хорошо вы сделали, что перевели ее в эту комнату с узким окном и обитыми войлоком стенами... Мне кажется, в диком фанатизме она способна разбить себе голову об стену!
          — Это было бы ужасно... Она нам драгоценна, как залог мира с этим диким Вингаллой!... Если бы не это, я бы давно приказал повысить ее на воротах замка.
          — Что вы говорите, граф... Да разве можно говорить так про красавицу, подобную княжне Скирмунде? да дайте мне только обратить ее в христианство, да это была бы знатная невеста для всякаго князя, не даром за нее один из Пястовичей сватался.
          — Я не признаю женской красоты... Красота дана женщинам только на соблазн и погибель человеческаго рода! мрачно возразить командор...
          — Бьюсь об заклад, вы ее и в лицо то вряд видели, граф, вы бы иначе заговорили.
          — Да, это правда... Я не хотел смотреть на язычницу, а когда пришлось везти ее на седле, мне казалось, что сам демон ада палит меня адским огнем сквозь железо панцыря и белый рыцарский плащ?
          — Одно могу посоветывать — посмотрите на нее по пристальный — право, не раскаетесь...
         Командор задумался.
          — Отойди от меня демон соблазнитель! воскликнул он наконец: — зачем хочешь ты смутить мою душу, я еще ниразу в жизни не ведал, что такое любовь, не испытывал влияния женщины... И боюсь их красоты, словно демонских чар!...
          — Все во власти Господней!.. А всетаки посмотреть на красавицу, благо есть возможность — не мешает!
         Проговорив еще немного, друзья разстались.
         Капелан нарочно поддразнивал командора, зная, что тот из упрямства и желания прослыть аскетом нарочно не пойдет в келию княжны.
         Как увидим, хитрый каноник имел свою цель.
         Капелан ушел в свой уютной уголок, составлявший разительный контраст с мрачными и убогими кельями рыцарей монахов. У него была теплая широкая кровать, с пуховым тюфяком, тогда как рыцари, не исключая и командора, должны были спать на голых досках, прикрытые только плащами. Взойдя к себе, капелан достал из замаскированнаго в подоконнике шкапчика пузатенькую бутылку с венгерским, налил живительной влаги изрядный стаканчик и начал тянуть восхитительную влагу маленькими глотками.
         — Эх, зачем я не командор! говорил он сам с собою: — уж эта птичка от меня бы так не вырвалась!.. Ну уж и красавица, я такой еще и не видывал!..
         Выпив еще рюмочку за здоровье красавицы, капелан улегся спать и скоро мирный храп возвестил, что душа его витает где-то далеко!..
         Совсем не то совершалось со старым командором; пылкия восхваления капелана не прошли безследно, они запали в черствую душу стараго аскета, как порою западает в сухой хворост искра потухающаго костра, занесенная ветром.
         Помолясь усердно Богу и послав по адресу проклятых схизматиков и язычников, полсотни самых яростных проклятий, командор улегся на свое досчатое ложе и прикрылся плащем; но сколько он ни вертелся с бока на бок, диавольский образ красавицы, которую он чуть успел разсмотреть в ночь похищения, стоял перед ним, звал его за собою и смущал греховной грезой.
          — Изыде от меня, сатана! Да воскреснет Бог, и расточатся враги его! твердил монах-рыцарь, но все напрасно, диавольский образ красавицы стоял перед глазами и то грозил ему пальцем, то манил за собой.
         Всю ночь не мог уснуть командор, и когда прислужник пришел доложить ему, что пять часов утра, и что пора идти к заутрени, он едва встал и грузно пошел по лестнице к колокольне. Ежедневно ко всем службам звонил он сам, наблюдая, все-ли монахи посещают церковныя службы.
         Но этот раз, едва отошла утренняя, он, вопреки обыкновению, не стал беседовать с товарищами-монахами, но ушел в свою келью и там опять погрузился в размышление, вернее в какое-то оцепенение, в котором ни думать, ни соображать невозможно.
          — Пойти, взглянуть, разве это грех? мелькало в уме все чаще и чаще... Взглянуть... взглянуть! — звучало как-то тверже и властнее, но командор все еще боролся и гнал от себя прочь эти греховныя думы!
         Ни к ранней, ни к поздней обедне он не вышел, послав сказать капелану, чтобы начинали службу без него, так как он чувствует себя больным. Когда же при этом известии брат госпитальер, обладавшей кое-какими познаниями в медицине, пошел его проведать, командор резко выпроводил его из своей кельи.
         Рыцари, собравшиеся в трапезной на обед, тоже напрасно прождали начальника, он не вышел — пришлось обедать без него, что конечно многим было очень приятно.
         Разговор сделался общим, говорили больше о своих личных делах, чем о нуждах ордена, Жизнь на границе, в вечном страхе неприятельскаго вторжения видимо всем наскучила, и каждый не стесняясь высказывали, желание поскорей уйдти из этого конвента, подальше от суроваго аскета-командора.
         Обед близился к концу. Вдруг со стены раздался звук рога, сигнал тревоги, и вслед за тем тот же сигнал повторился по всем башням замка.
         Все рыцари, оставив недоконченную трапезу, бросились на главную стену замка, обращенную к широкой просеке, надеясь увидеть возвращающихся своих товарищей. Какое же было их изумление, когда в конце просеки они увидали верховаго, очевидно посла или парламентера, у пред которым ехал гонец на караковой лошади, с белым знаменем в руках. Сзади ехало еще человек десять.
          — Что это?.. кажется, парламентер? заговорили в один голос рыцари, не понимая происходящей пред ними сцены.
         Подъехав на разстояние дальнаго полета стрелы от замка, оба, и посланец и знаменосец остановились, и один из них трижды затрубил в турий рог. Не было сомнения, это были литовцы: у рыцарей давно уже были металлаческия трубы.
          — Скорей, скорей, узнать что надо! кричал один из рыцарей.
          — Пусть подъезжает ближе! говорили другие и махали платками всадникам...
         — Кто здесь начальник! раздался позади голос командора: — прошу не забывать, что я старший и один отвечаю за лес конвент!
         Все утихли. Пушкари торопливо вздували пальники, готовясь выстрелить по первому приказу. Мортиры были давно заряжены. Гербовые и простые латники, которых было больше сотни в замке, поспешно занимали заранее указанныя места на стене и у ворот.
         Между тем неизвестные люди, произведшее такую тревогу и переполох в замке, стояли на том же месте и видя, что никто им не отвечает, повторили сигнал. Зловеще прокатился по лесу и замку гнусливый звук литовской трубы.
          — Я узнаю, это литвины из дружины треклятаго Вингаллы, я их видел в Эйрагольском замке. — воскликнул один из рыцарей: — не случилось-ли какого несчастия с великим комтуром и нашими товарищами?!.
          — Как ты можешь, брат Адальберт, говорить такия речи и смущать братию? — с укоризною заметил командор: — выслать к ним «гербоваго», пусть узнает, что им надо, да возьмет письма, если есть!
         Распоряжение было тотчас выполнено; один из гербовых братьев, в сопровождении двух кнехтов, одного с трубой, другого с белым флагом, выехал из ворот крепости, но едва доехав до литвин, перекинулся с ними несколькими словами и помчался обратно.
          — Что им нужно? — крикнул со стены командор, едва гербовый подскакал к замку.
          — Говорит, что он посланный от самаго князя Эйрагольскаго, и ни с кем, кроме самаго командора, объясняться не хочет!
          — Что за вздор, несколько ударов бичем развязали бы ему язык... — сказал с гневом граф Брауншвейг, — жаль, что мы не послали десятков двух кнехтов!
          — Осмеливаюсь доложить, благородный командор, у посла вид далеко не заискивающей, а под одним из его людей, я узнал лошадь брата Генриха Стосмана!..
          — Брата Генриха?! — в ужасе воскликнул командор, — этаго Самсона из Мекленбурга... Быть не может, ты вероятно обознался!
          — Мои слова истина, их могут подтвердить и кнехты, — отвечал твердо «гербовой», — клянусь, я сразу узнал славнаго скакуна «Брута», под этим поганым литвином.
         Командор вдруг решился.
          — Коня! — крикнул он резко: — брат Альдаберт, десять гербовых, за мной!
         С этими словами он быстро спустился со стены во внутренний дворик замка, и чрез несколько минут выезжал на встречу парламентерам, в полном рыцарском вооружении, в белом плаще, и в сопровождены одиннадцати человек свиты.
          — Как раз дюжина, — с улыбкой заметил брат Гуго, обращаясь тихо к своему обычному собеседнику брату Иосифу: — хорошо что не тринадцать!
          — А разве ты нашего-то командора за одного считаешь? — также тихо отвечал тот. — В нем вечно два человека, один — монах, другой — развратник, с ним мы можем дождаться предательства хуже Иудина!
          — Ну, уж это пожалуй слишком... — улыбнулся себя в бороду брат Гуго. — Это уже слишком!
          — Верь не верь, но я кое-что про него разузнал...
          — Что же такое? — с любопытством спросил Гуго...
         — Не место теперь и не время, приходи после вечерень в мою келию, там покалякаем!..
         Между тем командор и его свита подскакали на близкое разстояние к литовским посланцам, но они, как бы не намечая приближения командора, не трогались с места и не слезали с коней.
          — Долой с лошадей! — крикнул им; подъезжая, командор.
          — Кто ты такой, чтобы я, посол светлейшаго князя Вингаллы Кейстутовича, короля всей жмуди, должен был бы слезть с коня!.. крикнул ему в ответ литвин.
          — Я граф Брауншвейг, командор штейнгаузенскаго конвента, рыцарь и крейц-хер!
          — Только-то, а я думал — ни весть кто... вызывающим тоном отвечал литвин, в котором не трудно было признать стараго Врубу брата Стрекося: — ну, так вот же тебе грамотка от твоего набольшаго великаго комтура.
          — Где же он! схватывая письмо, воскликнул командор... он уже предчувствовал несчатие.
          — А где же ему быть, известно, у нас в плену!
          — Как, в плену? Быть не может!.. Ты лжешь!..
          — Что мне лгать, — ответил Вруба с улыбкой: — на этот раз целый пяточек попался, окромя тех, что вчера мы на тризне моего брата испекли, — во славу Перкунаса!
          — Как ты смеешь говорить так, отродье сатаны! — воскликнул брат Альдаберт. Командор так был занят чтением письма, что и не слыхал ответа дикаго литвина.
          — Как ты смеешь хвастаться таким изуверством? Тебя самого следует сжечь на медленном огне.
          — Ну, меня, еще руки коротки, а вот если вы не поспешите с выкупом, так вашего набольшаго мы, точно, немножко поджарим! — отвечал дерзко литвин.
         Командор кончил чтение. Когда он поднял голову, его узнать было нельзя. Взгляд потух, очевидно, он был чем то поражен до глубины души!
          — Хорошо, — сказал он, обращаясь к Врубе: — завтра утром я дам решительный ответ! а пока прошу послов в замок.
          — Много благодарны, мы и здесь переночуем — отвечал с поклоном Вруба: — ночлег в лесу безопаснее ночлега в рыцарском замке.
         Командор вспыхнул, но сдержался.
          — Не насилую вашей свободы... Завтра утром, как взойдет солнце, вы получите ответ.
         C этими словами он дал шпоры коню и помчался к замку. Литвины скрылись в чаще леса.
         Едва вернувшись в замок, командор тотчас созвал на военный совет всю братию.
          — Благородные рыцари! — начал он, положив на стол письмо великаго комтура: — Судьбы Божии неисповедимы. Весь наш отряд, пошедший на выручку наших братий, разбит, пятеро благородных рыцарей пало, сам великий комтур и еще четверо братьев-рыцарей в тяжкой неволе!..
         Общий крик негодования раздался среди братии.
          — Спасти, отбить! — созвать все соседние конвенты! слышались голоса кругом.
          — На это нужно время, а князь Вингалла дает нам только три дня, если к среде вечером требование его не будет исполнено — наших братий сожгут, как подло сожгли уже двух братьев-рыцарей!
          — Что же делать?! Как помочь горю? заговорили рыцари вокруг.
          — Князь Вингалла, да будет проклято его имя, предлагает нам сделать обмен... Он требует обратно свою дочь и взамен возвращает весь полон!! Что вы на это скажете, благородные рыцари?..
          — Отдать, вернуть, разумеется, вернуть!.. говорила братия, в которых это предложение воскресило надежды.
          — Но вспомните, княжна Скирмунда еще язычница, она посвятила себя служению презренным идолам, можем ли мы ее вернуть, не обратив в христианство?
          — Вернуть, вернуть, конечно, вернуть! — шумели голоса: — жизнь благородных рыцарей важнее одной языческой девчонки!
          — Хорошо, благородные рыцари... Завтра утром это будет исполнено, но мы постараемся с отцом капеланом употребить остаток дня, чтобы обратить ее ко Христу!..
         При последних словах командора, капелан побледнел как смерть... Очевидно, он не ожидал такого исхода и не приготовился к нему.
         Тем временем командор распустил рыцарски совет и подошел к капелану.
          — Ну, отец святой, пойдем к нашей пленнице, время терять нечего!
          — Благородный граф! — заговорил вдруг капелан, приходя в себя, — не ходите!..
         Граф вопросительно смерил его взглядом.
          — Не ходите, благородный граф, вы еще не знаете княжны Скирмунды, это аспид, василиск, это сосуд диавольский, созданный на погибель!
          — Тем выше будет подвиг обратить ее ко Христу, — резко проговорил командор, — иди за мной.
          — Дозвольте мне пойти вперед, приготовить ее к вашему приходу, — взмолился служитель алтаря.
          — Ни с места! Мы идем вместе! Подозрение запало в душу командора.
         Несколько минут спустя, по каменной лестнице, ведущей на верх башни, поднимались двое. Первым шел командор с большим железным ключем в руках. Капелан, бледный и дрожащий, шел вслед, бормоча себе под нос молитву.
         Наконец они остановились у маленькой, дубовой, железом окованной двери.
          — Высокорожденный господин командор! Во имя всего святаго не входите? не оскверняйте себя взглядом на эту дщерь сатаны! — взмолился капелан.
         Но командор уже не слушал его, он только пожал плечами, и повернул ключ в замке.
         Дверь в комнату отворилась, и командору представилась неожиданная картина:
         Прикованная за руки и за ноги к стене, на досчатом табурете сидела бледная, измученная голодом и жаждой княжна Скирмунда. По ея осунувшимся, исхудалым щекам, видно было, что она давно уже томится в оковах. Волосы были непричесаны и нестройными прядями висели по обе стороны, прикрывая собой полуобнаженныя плечи. Одна рубашка, и та местами изодранная, прикрывала ея стройное тело. Обручи оков врезались в ея белыя руки.

При виде вошедших она вздрогнула.. . (стр. 197). Иллюстрация Н. Кошелева

         При виде вошедших, она вздрогнула и откинулась в угол коморки, насколько позволяли ея цепи.
          — Отец капелан, что это значит? — гневно взглянув на капелана, воскликнул командор. — Вам был поручен уход за пленницей... Что же вы сделали?!...
          — Вон отсюда, сию минуту! крикнул он капелану: — ты позоришь свой сан, ты позоришь нашу святую религию!
          — Могущественнейший, высокородный командор, не верьте словам язычницы, это василик! это змея соблазнительница.
          — Вон! наступая на него, повторил командор, и отец Бонифаций тихо исчез за дверью.
          — Не бойся ничего, дитя мое — заговорил он, возвращаясь к княжне: — он больше не переступит порога твоей комнаты.
          — Я и так ничего не боюсь! гордо отвечала княжна: — я только одного прошу: смерти, или свободы, но вперед говорю, не изменю вере своих отцов... Я вайделотка и останусь ею!
         Напрасно старался командор убедить княжну изменить своему решению, она стояла на одном — смерть или свобода, но свобода без условий, за один только выкуп, или обмен.
          — Я пошлю послов к твоему отцу — заговорил наконец командор: — пусть он пришлет уполномоченных, мы сойдемся в условиях.
          — Зачем ты говоришь неправду, высокорожденный граф, час назад я слышала звук трубы, а не видала того, кто трубил, но я узнала звук литовскаго рога, послы отца моего под стенами замка!
         Что мог возражать на это рыцарь?!
         Командор задумался. Несколько минут тому назад он готов был бы освободить княжну на условии принятия христианства, даже пожалуй без условий, но, по мере того, как он вглядывался в ея чудныя черты, в дивныя очертания ея форм, злой демон искуситель смущал греховной мечтой все больше и больше его грешную душу. Отдать ее теперь, лишиться ея в эту минуту, да он не взял бы за нее и полвселенной, а уж не каких-то пленных рыцарей!.. Он пожирал ее глазами, пальцы рук его судорожно сжимались, он как хищный зверь готов был броситься и смять красавицу в своих железных объятиях. Старый развратник проснулся под белой мантией рыцаря-монаха.

         Казалось, и Скирмунда заметила перемену, происшедшую в лице рыцаря, она инстинктивно подалась шага два назад, и гордая, величавая, еще раз смерила взглядом командора.
          — Нам с тобой, граф, говорить больше нечего, пошли сказать отцу, что ты несогласен, и если возгорится война, кровь убитых ляжет на твою голову...
          — Освободить тебя, я не в праве!., у меня есть старшие, пусть они разсудят дело, сегодня я напишу великому магистру, как он решит, — неуверенно проговорил он. Ему во чтобы то нибыло хотелось, под каким бы то нибыло предлогом, задержать княжну в замке.
          — Раб! — воскликнула с гневом Скирмунда: — зачем же ты говорил со мной, как власть имеющий... Пошли сюда своего великаго магистра, я хочу говорить с ним, ты же неуслышишь от меня больше ни слова!
         Граф задрожал. Он был оскорблен самым чувствительным образом; чсстолюбец в душе, он непризнавал в конвенте власти, кроме собственной. А его называют рабом!
         Он хотел отвечать, отвечать дерзко и надменно, но сдержался.
          — Я ухожу, надеюсь, ночь успокоить тебя, княжна, и завтра ты будешь общительнее. — Он направился к двери. Княжна не тронулась с места; очевидно, она решилась сдержать слово.
         Командор вышел, и замок глухо щелкнул в наружной двери. Княжна несколько секунд стояла недвижима, словно боясь, что из за двери снова покажется омерзительная фигура палача-капелана, или зверское лицо — рыцаря командора, потом вдруг залилась слезами и, бросившись на колени, подняла руки по направлению к узкому окошку, сквозь узорныя стекла котораго ярко вливалась в комнату лучи заходящаго солнца.
          — О, богоподобная, среброкудрая Праурима! — воскликнула она: — спаси меня от этих злых людей, спаси меня от их козней, спаси меня от моего собственнаго отчаянья! Я поклялась быть твоей верной слугой, спаси меня, вырви меня из этой клетки... Я гибну здесь... я задыхаюсь... я умираю от голода и жажды.
         Долго еще, со слезами, молилась княжна; вдруг в соседней комнате стукнул замок и дверь скрипнула; она вздрогнула и вскочила с колен, ожидая, что в туже минуту взойдет один из гонителей, но никого не было. Движимая любопытством княжна приотворила дверь в соседнюю комнату и изумилась: у порога стояла миска с мясом и хлебом, а рядом дорогая чаша с водою и бутылка с вином.
         Она вскрикнула от радости и бросилась к пище; уже три дня злодей капелан морил ее голодом.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Около 650 верст.

2) Лапотная шляхта — мелкопоместная, из великой Польши.

3) Колокольчики обязательно пришивались к рукавам платья девиц.

4) Особое племя, из котораго выбирались криве и жрецы.

5) Поляк.

6) Титул комеса часто давался знатным лицам.

7) Витовта очень часто величали королем.

8) Германский.

 

Продолжение

 

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург: Типография В. В. Комарова, 1889. С. 154 — 202.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Гавриил Хрущов-Сокольников   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке