Гавриил Хрущов-Сокольников.     Грюнвальдский бой или Славяне и немцы

Часть I
Притеснители

Продолжение. Начало (главы I — IV).

XXIII.
Совет 1)

         Ранним утром следующаго дня все рыцари опять были созваны на совет командором. Один только капелан не присутствовал. Еще с вечера он был арестован самим командором лично, и теперь сидел в своей келье под замком.
          — При всем желании, я не могу исполнить требования князя Вингаллы — раньше нескольких дней, — сказал командор собравшейся братии. — Отец капелан чрезмерно поусердствовал в деле обращения княжны, на руках ея следы оков, и она истощена голодом и жаждой, — как можем мы отдать ее в таком виде отцу ея... Ведь это будет новым вызовом!..
          — Лучше отдать так, чем отказать в выдаче! — заметил брат госпитальер.
          — Тут все дело во времени, — ответил командор: — следы оков сгладятся чрез неделю, чрез неделю она оправится, а между тем, мы можем спросить совета у великаго магистра, или у гросмейстера!.. чтобы не быть в ответ.
          — Но что же ответить отцу ея? — спросил госпитальер.
          — Я уже подумал об этом... Мы можем сказать, что она больна, в забытьи, что везти ее теперь невозможно!.. Только бы время отсрочить! — заметил граф Брауншвейг.
          — Но если послы потребуют ее видеть,.. — вставил свое замечание брат Геро.
          — Их можно недопустить... — возразил госпитальер. — Или даже в случае крайности, — разве медицина не дает нам таких средств, помощью которых человек, без вреда для здоровья, может казаться мертвым!
          — Вот это аргумент... против этого спорить не могу. — отозвался брат Геро. — Всю жизнь боялся я вашей латинской кухни, она людей и оживляет и людей морит!..
          — Брат Геро, — строго произнес командор: — мы собрались не шутки шутить, а решать важный вопрос... Я с своей стороны вполне разделяю мнение брата госпитальера, если послы будут настаивать, — можно будет прибегнуть из снотворному зелью! Цель оправдывает средства.
         Вся братия наклонением головы одобрила предложение своего начальника и отправилась по ранее определенным местам замковой стены, в ожидании появления литовских посланцев.
         Они незамедлили явиться, и снова гнусливый звук литовскаго рога заявил, что они ждут ответа.
         По вчерашнему командор с телохранителями выехал к ним на встречу.
          — Каков будет твой ответ, старший из крыжаков? принесла ли ночь тебе хорошия думы? с усмешкой спросил Вруба.
          — Со своей стороны я готов исполнить требование вашего князя, но видно сам Бог кладет преграду — княжна Скирмунда внезапно заболела и лежит в забытьи... Раньше недели вряд ли ей можно будет оставить замок. Командор старался говорить искренно.
          — Новая уловка — воскликнул Вруба... отчего ты не сказал мне этого вчера...
          — Вчера она была совсем здорова, а сегодня в ночь занедужила!..
          — Уж не так ли, как в Мариенбурге сыновья нашего пресветлаго короля Витовта Кейстутовича?.. знаем мы вас крыжаков, человека уморить у вас нипочем, словно лисицу на приваде.
          — Посол, как ты смеешь оскорблять меня?! воскликнул командор.
          — Не лги, немец, княжна здорова, ты только хочешь оттянуть время, чтобы собрать рать...
          — Чем я могу убедить тебя?.. возразил командор. — Покажи мне больную княжну...
          — Не могу я пустить в замок как соглядатая, чтобы ты мог видеть все устройство наших укреплений... Когда стемнеет — пошли выборнаго, — или ступай сам, я проведу тебя с завязанными глазами, до покоя княжны, ты своими глазами убедишься, что она больна, и ехать не может, дай знать князю — как он прикажет...
          — Я не смею вернуться к князю без решительнаго ответа.
          — В таком случае, вези ему мой ответ: согласен я на обмен, но княжна больна, вы не довезете ее и двух миль... Ступай в Эйраголу, вернись с князем и с пленными...
          — Чтобы вы, собравши ваших крыжаков, отбили их силой — усмехнулся Вруба: — нет, брат, милости просим к нам, в Эйраголу... у нас стены-то высокия, а рвы-то глубокие, помнишь, твои же слуги вымеряли... Там и обменяем пленных, только сумленье меня берет, что княжна недужна, не хочешь ли ты время проволочить, да меня кругом пальца провести!.. Не на того напал... Изволь — будем ждать неделю, только ты мне княжну покажи... Никому не доверю, сам поеду!.. Решительно заявил Вруба... Едем!
         Командор смутился. Он не думал, что Вруба так легко согласится ехать в замок, где его мог ожидать тягостный плен. Он вспомнил, что мнимая болезнь Скирмунды только предположение, и искал возможности выпутаться из этого положения.
          — Изволь — проговорил он после раздумья. — Я поеду спрошу у рыцарскаго совета, можно ли тебя допустить в замок, и тогда дам тебе знать... Но помни, не иначе как одного, без оружия и с завязанными глазами.
          — Ладно — согласился Вруба: — но только помни, что если к полудню ты меня не допустишь к княжне, я возвращаюсь в Эйраголу, и тогда пусть разсудит меж нами сам великий Перкунас!
          — Я согласен! произнес, в свою очередь, командор: — раньше полудня я дам тебе ответ... Жди меня на этом месте.
         Он торжествовал, — у него было три часа впереди.

* * *

         После вчерашняго разговора, Скирмунда, подкрепленная пищею и утолившая мучившую ее жажду, сладко и крепко уснула на мягком и чистом ложе, и в первый раз после целаго месяца плена, луч надежды сверкнул в ея воображении.
         Она слышала звук труб, они здесь, они близко ея родные литовцы, они пришли за нею, они пришли вырвать ее из позорнаго плена.
         Утром, чуть свет, тот же звук литовской трубы разбудил ее, она бросилась к окошку, но, увы, и окно было прорезано в противоположную сторону, да и круглыя литыя стекла, вставленныя в свинцовую раму, пропуская свет, мешали разсмотреть что либо. Но она приободрилась, жажда жизни сменила мрачную тоску отчаяния; она знала, что близкие ей люди тут же за стеной, что миг свободы близок!
         Прошло более часу томительнаго ожидания, никто не шел к ней, и звуки рога смолкли.
         Вдруг в соседней комнатке послышался шум и смолк. Княжна пошла взглянуть, что он означает, и опять по вчерашнему нашла пищу и питье в серебряном дорогом кубке.
         На этот раз это была не вода и не вино, а душистый сладкий мед, любимый напиток литовцев. Тюремщики очевидно начинали человечнее обращаться со своей жертвой.
         Княжна с досадой увидала эти новые признаки продолжающейся неволи, но молодость и жажда жизни взяла свое, она подняла чару с медом и почти до половины осушила ее. За дверью послышался легкий шерох, но она его не заметила, снова вернулась в свой покой и подошла к окошку. Ей почему-то до боли захотелось подышать чистым воздухом, и она дернула за раму, но окно было глухое и руки княжны безсильно опустились. Вдруг ей показалось, что вся комната кружится вместе с нею. Что вся утварь начинает прыгать, словно башня содрогнулась от землетрясения. Она инстинктивно схватилась за спинку кровати и едва удержалась на ногах. В голове у ней кружилось, в глазах ходили кровавые круги, она хотела крикнуть, но только тихий стон вырвался у нея из груди, и она как мертвая упала около своего ложа.
         Брат госпитальер не обманул; в своей лаборатории он умел приготовлять удивительныя наркотическия микстуры.
         Чрез минуту в комнату молодой княжны осторожно входил брат госпитальер и сам командор. В щелку двери они видели, как княжна выпила мед, приготовленный с сонным зельем, и ждали только когда лекарство подействует.
          — Сколько будет длиться сон? спросил командор.
          — Это зависит от того, сколько она выпила меду — ответил госпитальер: — Ого, почти все, ну так без малаго сутки, если не целыя!
          — Но это не будет иметь вредных последствий?
          — Ни чуть, это снадобье мой секрет — у соннаго можно отрезать руку или ногу, он и не проснется... Это средство я вывез из Аравии... с гордостью отвечал химик.
          — Значит теперь можно звать и литвина?..
          — Разумеется, хоть отца роднаго... не бойся, она не очнется — да только надо приказать убрать отсюда эти цепи, эту солому и эти доски. Не надо, чтобы он видел орудия отца капелана.
         Чрез минуту орудия пытки были убраны, а чрез несколько времени Вруба, с завязанными глазами, въезжал в ворота замка.
         Поднявшись в след за командором по лестнице в комнату, где томилась княжна, он сначала обнажил голову, а потом переступил порог.
         Скирмунда лежала на своей постели, слегка разметавшись. Ея чудные пепельнаго цвета волосы разсыпались по ея плечам, бледныя губы были полуоткрыты. Мертвенная бледность покрывала щеки, и если бы не тихое движение груди от дыхания, можно было бы подумать, что она умерла.
         Вруба несколько секунд стоял в нерешительности и вглядывался в черты княжны, словно желая убедиться, нет-ли здесь обмана или подлога; потом стал на колени пред кроватью, вынув из кармана чистый кусок полотна, покрыл им руку княжны и поцеловал его. По закону, он не смел губами коснуться руки вайделотки.

Видел? Веришь? — спросил его Комтур (стр. 207) Иллюстрация Н. Кошелева

         — Видел?.. Веришь? спросил его тихо командор.
          — Видел... Но не верю, что это огневица... отвечал Вруба — от княжны не пышет полымем... А льдом веет. Он встал с колен.
          — Так всегда бывает, когда лихоманка проходит — заметил госпитальер: — тут-то и опасно пускаться в путь.
          — Ну ин быть по твоему — тебе и книги в руки, поеду доложу князю, пусть он разсудит.
         Отдав спящей княжне низкий поклон, он задом вышел из комнаты.
         Командор торжествовал... Он ловко провел легковернаго и не искушеннаго в иезуитских кознях литвина; у него было достаточно времени дать знать и великому магистру, и даже самому гросмейстеру ордена!
         Но что лично для него было еще важнее, красавица княжна оставалась в его распоряжении, ничто не могло ее разбудить раньше суток!.. Она была в его власти, безпомощная, недвижимая, скованная непробудным, мертвым сном...
         Инстинкты дикаго зверя начали брать верх над сдержанностью рыцаря монаха... ему неудержимо захотелось еще раз взглянуть на спящую красавицу. Ея дивная, девственная, идеальная, красота сводила его с ума. Как тать, крадучись, запер он двери в свою келью, из которой шел единственный ход на лестницу, ведущую в башню, и как дикая кошка, как шакал, крадущийся к добыче, не слышно, чуть дыша, боясь стукнуть ногою, стал подниматься по лестнице. Дойдя до роковой двери, он приложил ухо к замочной скважине и стал слушать.
         Тихое ровное дыхание сонной княжны доносилось оттуда. Дрожа всем телом, повернул он ключ в замке и отворил дверь... Секунду удержался он на пороге, словно в борьбе со своей совестью, но подлые, дикие инстинкты взял, верх, и безстыдный немец, как удав, бросающийся на беззащитную жертву, бросился в комнату спящей...
         Мрачно, торжественно звучал колокол в каплице, призывая братьев рыцарей к вечерне; когда быстро, спотыкаясь дрожащими ногами, чуть не падая на каждом шагу, спустился к себе по лестнице командор граф Брауншвейг... Он схватил маленькое металлическое зеркало, чтобы поправить волосы и идти в церковь, но едва взглянув на свое искаженное лицо, он бросил зеркало и закрыл лицо руками... Он не узнал своего лица, пред ним стоял Иуда Искариотский... Хуже, — Каин в минуту преступления!!. Он не решился идти в церковь!

* * *

         Княжна очнулась только на следующий день, но, как и легко можно было предположить, искусственная болезнь сменилась действительной горячкой. Жар, бред, наступили почти тотчас, и поневоле князю Эйрагольскому пришлось ждать с разменом пленных!..

XXIV.
Тевтонский орден 1)

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXIV

         Весть о двойной неудаче рыцарских нападений и главное о плене великаго комтура, ошеломила высших чиновников ордена, заседавших в Мариенбурге. Сам великий магистр поскакал на границу, двинув во след за собою огромныя силы и до 30 рыцарей. Но война могла принять весьма невыгодный оборот для немцев, так как стояла зима, и глубокие снега уже с октября месяца завалили все дороги. Великий князь Витовт, к которому рыцари обратились с жалобой, отвечал больше чем двухсмысленно, король польский не отвечал ничего, а вести шли, что он собирает войско, надо было действовать наудачу и на собственный риск. Великий магистр решился, прервал всякие переговоры с Эйрагольским князем и двинул многотысячный отряд, минуя Эйраголы, взять которые без правильной осады было немыслимо, прямо в центр языческих владений на знаменитое «Д у б и с с к о е   Р о м н о в о».
         Натиск был неожидан, и главное быстр; после трехчасовой битвы литвины были смяты, ромново разрушено, окрестные поселки сожжены, тысячи литвин, а особенно женщин и детей, захвачены в плен и потом безжалостно перебиты... Многие окрещены насильно и потом все-таки перевешаны!.. Словом, немцы действовали согласно своим постоянным историческим традициям, и целая область, почти на сто верст в квадрате, была предана огню и мечу. Священныя рощи вырублены, истуканы разбиты, и два криве, попавшие в плен, посажены на кол как раз на том месте, где когда-то пылал священный Знич.
         Такия неистовства не могли не принести своих плодов, но плоды были не те, что ждали немцы... Они ждали покорности и мира, а по всей литовской земле загремел один долго-сдерживаемый крик мести... Имя немца стало синонимом зверя, гадины, знаменем позора и безчестия... Вся жмудь возстала, как один человек; того только и надо было величайшему политику своего века мудрому Витовту; он знал. что с народом, доведенным до такого возбуждения, можно сделать чудеса — и он сделал их..

* * *

         Разсмотрим теперь, что такое были крестоносцы, эти исконные ненавистники всего славянства, эти гордые мучители покоренных, эти патентованные разбойники, успевшие в течении 2 столетий захватить чуть ли не все побережье Балтийскаго моря, от Гданска до Риги, и чуть ли не до Невы.
         Основанный в С’Жан д’Акре, в 1190 году, для помощи пилигриммам, отправляющимся в святую землю, орден Тевтонских Рыцарей скоро был изгнан из Азии сарацинами, в конце несчастных крестовых походов.
         Орден перебрался в Европу, и, одно время, по распоряжению папы, считавшагося главным начальником крестоносных рыцарей, основался в Венеции. Благодаря громадным капиталам, награбленным во время своего пребывания в святой земли, а также громадным пожертвованиям умерших братьев ордена, обыкновенно завещавших свое состояние казне ордена, он получил большое значение среди европейских государств, и приобрел большия владения в Италии, Германии, Венгрии и Трансильвании. Император Фридрих II германский, возвел великаго магистра, или иначе гросмейстера, в сан владетельнаго князя; таким образом, рыцари, не имея еще  с о б с т в е н н ы х   владений, составляли уже государство!
         В 1230 году, один из Пястовичей, владетельный князь Конрад (восточной Пруссии), воспылав жаром и, не будучи в состоянии обратить своих языческих подданных в латинство, призвал на помощь Тевтонский орден. Тогдашний великий магистр Герман фон Зальца с радостью принял предложение и поклялся отомстить северным сарацинам 2) все то зло, которое нанесли ордену южные. Кроме того, рыцарей манила Балтика и текущия медом и млеком долины Пруссии.
         В первое время столицей ордена был Кульм. Рыцари быстро исполнили миссию, для которой были призваны, они утопили в крови и сожгли в огне остатки язычества, и скоро во всей Пруссии, до самой Жмуди и Литвы, стал один хозяин и полноправный распорядитель — немецкий рыцарь крестоносец! Чтобы окончательно обособиться, рыцари не замедлили построить собственный большой город Мариенбург, укрепили его чрезвычайно и перенесли в него свою столицу. С этого времени, с каждым годом, наблюдается безпрерывное, ничем неудержимое стремление немцев на восток, вдоль побережья Балтийскаго моря.
         Надо заметить, что в Ливонии, в это время, существовало тоже воинствующее религиозное братство «Меченосцев».
         Основанный в 1202 году ливонским епископом Адалбертом фон Анельдерном, для борьбы с языческими эстами, орден «Меченосцев» имел устав ордена Тамплиеров, и первым гросмейстером его был Вино фон Рохтенбах. Покорив всю языческую Ливонию, орден к 1223 году кончил покорение и Эстонии, но постоянное несогласие с рижским архиепископом, доходившее многократно даже до междоусобной войны, заставило рыцарей, после смерти втораго гросмейстера фон Вохоника слиться с Тевтонским орденом, и вместо гросмейстера довольствоваться только провинциальным магистром.
         Таким образом, с 1237 года вся береговая полоса уже принадлежала немецким рыцарям.
         Непокоренной оставалась только Литва и Жмудь, где еще с полной силой процветало язычество. Почти два века длилась истребительная борьба немецких пришлецов с коренными обитателями этой бедной, дикой и лесистой страны. На стороне немецких рыцарей было все, и богатство, и могущество, и помощь всех европейских государств, видевших в походах рыцарей на «Сарацин», богоугодное дело, и массы рыцарей гостей, изо всех стран франко-германской Европы, приезжавших, чтобы участвовать вместе с рыцарями в этих новых крестовых походах, и наконец та масса золота, которая скопилась рыцарями в подземельях Мариенбурга.
         Не надо забывать, что каждый рыцарь должен был оставить все свое состояние, после смерти, в пользу ордена, что то же были обязаны делать «братья и сестры» ордена, при светской жизни носившие этот сан, что все европейские государи давали огромные вклады на рыцарство, для поминания душ усопших родственников, и что рыцарство, таким образом, являлось самым богатым банкиром в Европе. Без зазрения совести раздавало оно, за громадные проценты, свои капиталы нуждающимся магнатам и владетельным князьям, но не иначе как под заклад их владений, и уже так заложенное имение никогда не возвращалось.
         Но за то у их соперников литовских славян было то, чего не могло быть у рыцарей, у них была родная земля, у них были семьи, у них были гробницы их отцов и дедов.
         За эти священные клейноды, каждый литвин готов был умереть, не уступая одной пяди земли врагу; они воодушевляли его в битве сильнее, чем все реликвии, которыми были увешены груди рыцарей-монахов.
         В течении четырнадцатаго века, целый ряд славных литовских владык: Гедимин, Ольгерд, Кейстут, особенно последний, вели с орденом целый ряд кровопролитных войн, и наконец, страшным усилием, храброму льву литовскому Кейстуту удалось прорвать немецкое кольцо и пробиться к морю.
         «Морская Полунга», давно захваченная немцами и окрещенная ими в г. Поланген, после отчаяннаго штурма, была взята дружиной Кейстута, и уже не попадала больше под власть немцев.
         При следующем великом князе литовском, счастье как будто изменило сначала литвинам. Междуусобица Ягайлы и Витовта, Витовта и Скоригайлы, как мы видели, значительно ослабив и обезлюдив Литву, заставили сначала Ягайлу, а потом и Витовта, уступить рыцарям права на Жмудь, и только благодаря энергии и крайнему мужеству нескольких удельных князей, вроде Вингаллы, им удалось отстоять свои области от онемеченья; но сила солому ломит: немцы неудержимо двигались вперед.
         На границах Великой Польши рыцари хозяйничали не хуже чем в Литве. Пользуясь крайностью многих Пястовичей, они скупали их земли, а еще чаще давали деньги взаймы под заставу земель, брали порою росписки и акты на продажу и уступку таких земель, которыя вовсе не принадлежали продавцу; им только бы утвердиться на земле пустой формальностью, а заняв своей силой земли, немцы уже никогда не возвращали их.
         Порою и суд, и даже сам папа признавали представленные немцами документы на владение подложными, рыцарския чиновники продолжали отписываться, а земли оставались за орденом.
         Путем насилия, фальшивых документов, явным захватом чужой собственности, сумели немецкие рыцари захватить Поморье, Жмудь, Новую Мархии, и протянули руки на ничтожный замок «Дрезденко», стоявший на острове реки Нотеция, как раз против земель Новой Мархии, только что купленной немецкими рыцарями.
         Проглотив целыя области, немцы подавились этим ничтожным клочком земли!!. Последняя капля переполнила чашу!!.
         Дело в том, что владелец Дрезденика Ульрих фон-дер-Остен был недоволен немецким режимом, и еще раньше, именно в 1402 году вошел в соглашение с князем Ягайлой — в случае смерти без наследников, передать свою крепость польскому королю.
         В это время рыцари купили Новую Мархию, а по этому фон дер-Остен, обещал немедленно передать свой замок полякам, получая за то взамен земли внутри королевства. Но он был тоже немец, — свой своим поневоле друг... Гостя в Мариенбурге, чрез три месяца после торжественнаго обещания и присяги, данной Ягайле, он продал эту важную, в стратегическом отношении, крепость немецким рыцарям, и те, не теряя времени, тотчас заняли ее сильным отрядом!
         Узнав об этом неслыханном вероломстве, король Ягайло, вообще очень скромный и милостивый, вдруг воспылал справедливым негодованием, в присутствии панов совета, бросил свой жезл и воскликнул:
          — Не бывать мне королем польским, если крестоносцы не возвратят мне Дрезденика!!.
          — Виват! Да здравствует король! Война немцам! — грянули советники королевские, кипевшие жаждой мести к безчестным чужестранцам, попиравшим грязною пятою одну за другой коренныя польския области.
         Их удерживало только одно миролюбие короля, и всякий повод к войне был ими принимаем с восторгом.
         Но действовать одни, без союзников, поляки не решались. Слишком велика была сила рыцарей, слишком велико их влияние в Европе.... Да и на кого они могли разсчитывать в Европе? Император Сигизмунд прямо высказался за рыцарей, венгерский король Вацлав держался двусмысленно, только ожидая присылки немецких денег, чтобы стать на их сторону. — Ближайшим союзником мог быть только Витовт, но он, как было известно, не только не желал разрыва с крестоносцами, но даже дружил с ними, то посылая свои дружины, то сам отправляясь в Жмудь, чтобы прекращать возстания народа против притеснителей немцев! Так все это казалось, с перваго взгляда, польским панам, так об этом думал и сам Ягайло, не понимая до этого дня всей грандиозности великаго характера своего двоюроднаго брата Витовта!!
         Витовт, в своей мудрости понимал, что нельзя тревожить врага, хотя бы смертельнаго, пока не уверен, что можешь поразить его на смерть... Одна Литва могла только кое как защищаться от нападения рыцарских полчищ, благодаря своему болотистому и лесистому положению; но она не могла рисковать на свой страх идти войной против столь могущественнаго врага. Двуличие польских панов, уже несколько раз доводившее его до крайности и заставлявшее спасать свою жизнь у врагов Литвы — рыцарей, было ему тоже хорошо известно... Он все ждал, пока оскорблениями и захватами немецкие хищники выведут из себя гордых польских панов — и он дождался: спор из за Дрезденника и в особенности захват пятидесяти барж с хлебом, сплавляемых по Висле, по приказу польскаго короля, чтобы помочь голодающей Жмуди, крайне оскорбили панов малой Польши.
         Ягайло, наконец, вышел из себя, момент был избан удачно, и тайный посол Витовта, молодой Бельский; прислал из Кракова известие, что король жаждет свидеться с Витовтом и назначает для съезда Брест-Литовск.
         Надо сказать, что за год пред этим умер всеми уважаемый Великий магистр Тевтонскаго ордена Конрад Юнинген, человек мирный, всегда избегавший войны, и его место занял новоизбранный великий магистр Юлиус-Ульрих Юнинген, брат Конрада, человек совершенно инаго духа и закала. Рыцарь в душе, он презирал монашество, верил только в силу меча, и хотя был очень набожен, носил на груди десяток реликвий, но несколько раз говаривал:
          — Если бы я мог, я бы на весь свет оставил одного попа, да и того бы замуровал в высокую башню, чтобы он немог мешаться в светския дела!
         Он бредил турнирами, рыцарскими обрядами, войной; завоеваниями и сразу круто повернул все политическия отношения с соседями.
         Еще не зная о соглашении Ягайлы и Витовта, он отвечал на дипломатический протест короля польскаго против захвата Дрезденника очень ядовито и дозволил себе написать в письме к королю фразу, которую можно было понять двояко, как комплимент королевскому уму или как ядовитую насмешку — «Паны рады» переводя письмо Ягайло, который не знал другого языка кроме русского и кроме того был совершенно  б е з г р а м о т е н,  постарались придать ей именно этот оскорбительный смысл.
         Король вознегодовал еще сильнее, позорно выгнал немецких послов и сказал, что он кровью смоет подлыя строки.
         Рыцари испугались. Они еще не были готовы к походу, а главное к ним еще не прибыли знатные европейские гости рыцари, их главная сила и источник доходов. Они послали извинительное письмо и просили прощенья!!...
         Какая вполне немецкая уловка, практикуемая немцами и до наших дней! Ягайло ничего не отвбтилъ, но, тяжелый на подъем, он был также непоколебим в решении. Мечта свергнуть позорное немецкое иго глубоко запала ему в душу, и он с восторгом откликнулся на приглашение своего друга, брата и боеваго товарища Витовта, звавшаго его на свидание...

XXV.
Свидание 1)

 Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXV

         Звучно и радостно звучали колокола на всех колокольнях Брест-Литовска, торжествуя съезд двух сильнейших монархов тогдашняго славянскаго мира. С вечера прибыл великий князь виленский, киевский и русский 3) Витовт, и остановился в замке королевском. Рано утром прибежавшие гонцы дали знать, что король Ягайло, (Владислав II), ночевал в трех милях и к полудню будет в Брест.
         Весь город, стар и мал, спешили за стены укреплений посмотреть на царственных гостей. Громадныя толпы запружали не только что соседния поля, но далеко по варшавской дороге виднелись массы любопытных, собравшихся из окрестных сел и посадов посмотреть на королевский поезд.
         После долгаго ожидания, вдали показалась группа всадников; они быстро скакали, расчищая дорогу следовавшему за ними поезду, состоящему более чем из пятисот саней, запряженных четвернями и шестериками на унос, с форрейторами.
         В передних санях сидел укутанный в просторную соболью шубу, наброшенную на простой бараний полукафтан, крытый серым сукном, человек высокаго роста с длинным и узким лицом. Тонкие седые усы висели ниже подбородка, тщательно выбритаго. Узкие глаза смотрели как-то и странно и безпокойно, словно они не могли остановиться на одном предмете. Нос был довольно длинный, слегка загнутый вниз. Он придавал лицу владельца выражение хищной птицы... Это и был сам величайший любимец счастия, человек, которому все удавалось, еще не знавший поражений ни на войне, ни в политике, славный польский король Ягайло-Владислав II.
         Призванный занять польский престол, он принял вместе с ним руку прелестнейшей женщины в Европе, и за смертью ея не только удержался на шатком польском престоле, но вновь женатый на второй внучке Казимира, великой княжне Анне, имел уже от нея двух сыновей, и тем обезпечил престолонаследие в своем роде.
         Рядом с ним сидел толстенький, длинноусый, невзрачный человек, лет под пятьдесят, одетый в бархатную зеленую шубу, с высокой собольей шапкой на голове; сзади на запятках стоял гайдук гигантскаго роста, вечный и неизменный спутник короля, обладавший не только необычайной, истинно исполинской силой, но еще одним важнейшим качеством, — он был немой!!.
         Человек в зеленой бархатной шубе был известный польский магнат, подканцлер коронный, Николай Тромба, муж опытный в совете и герой на ратном поле.
         Чуть мелькнули вдали первыя колокольни Бреста с их золочеными крестами, Ягайло перекрестился, засунув руку за пазуху и вытащив оттуда висевший крест с мощами, подарок Папы, набожно поцеловал его.
         В то же время от Бреста показался на всех рысях отряд всадников. Впереди их сидел на борзом коне, в сером кафтане, обшитом мехом, и в высокой шляпе с перьями, человек небольшаго роста, плотный, с круглым белым лицом, лишенном всякой растительности и прекрасными, добрыми, голубыми глазами. Это был народный герой литовцев, их обожаемый князь Витовт. Подскакавши на несколько шагов к королевским саням, которые остановились, Витовт спрыгнул с лошади с ловкостью молодаго человека, поспешил заключить в свои объятия Ягайло, который тоже выскочил из саней.
         Виваты, крики радости и восторга гремели кругом двух народных героев, многие плакали, многие обнимались, встречая в свите короля друзей или родственников.
         Король больше не захотел садиться в сани, он мигом вскочил на оседланную лошадь, бывшую при обозе, и поехал к городу рядом со своим другом Витовтом.
         Народ бежал по обе стороны, стараясь протискаться до владык и поцеловать хотя бы их стремя. Колокола гремели торжественно. У каждой церкви, как католической, так и православной, стояло духовенство со крестами и иконами, словом, встреча была торжественная.
         У крыльца замка, Витовт соскочил с коня первый и помог двоюродному брату сойдти с лошади и потом уже они вместе рука об руку взошли на крыльцо и поклонились пароду, окружавшему многотысячной толпой и замок и площадь.
          — Он наш! Он тоже наш! кричали граждане про Ягайлу, признавая в нем такого же литвина, как и Витовта...
          — Завидую я тебе, брат Витовт, — сказал тихо по литовски, Ягайло: — счастлив ты среди своего народа.
          — А у тебя в Кракове разве хуже?..
          — В Кракове?.. Ничего я не вижу, кроме льстецов придворных, да панов задорных, а народа такого веселаго, да пылкаго, я давно, с тех пор как из Литвы выехал, не видал!.. Счастливец ты!
         Витовт ничего не отвечал, он только пожал крепко руку своему брату и гостю.
         Торжества и пиршества были назначены с вечера перваго-же дня по приезде, но Ягайло отменил их; по обету он должен был пробыть первые два дня на молитве и на исповеди в костеле.
         Витовт удивился. Он не помнил своего брата таким ревностным католиком, но зная подозрительный характер Ягайла, не стал настаивать и сам пошел с ним в замковую каплицу.
         Ягайло снял с себя свой серый бараний тулуп и остался в одном суконном казакине, литовскаго покроя, без всяких украшений, только на шее короля висело множество цепочек, ремешков и ленточек, скрывавших концы, или за пазухой, или в многочисленных кармашках на груди.
         Подойдя к алтарю, король стал разгружаться и вынул один за другим около 15 крестиков, образков и складней. Снимая каждый и ставя его на алтарь, он делал земной поклон и несколько минут лежал ниц пред престолом.
         Витовт, котораго это заинтересовало, подошел, тоже набожно перекрестился и преклонил колена. Ягайло очень этому обрадовался. Он все еще в глубине души считал Витовта неверным, язычником, принявшим христианство только из за политических видов.
          — Вот видишь, брат и друг мой, — начал он торжественно, снимая с шеи золотой крест на золотой же цепочке: — это одна из величайших святынь всего мира, в этом кресте ковчег, а в нем частица чудотворнаго креста Господня... Мне сам великий папа прислал эту реликвию... она хранит от мечей и копий!
          — Это образ св. великомученицы Варвары, он мне прислан королем венгерским Вацлавом, в нем частичка святых мощей великомученицы... Она хранит от яда змей, пауков и всякой погани!..
          — Вот это чудная реликвия, которую всю жизнь носила моя незабвенная супруга Ядвпга, это крест, которым дед ея Людовик Святой благословил своего сына!.. он хранит от стрел вражеских, от яда и зелья приворотнаго, от наговора, приговора, отравы, сухотки и моровой язвы...
         И долго, долго объяснял король своему двоюродному брату значение каждой реликвии, и Витовт, далеко не такой набожный, с терпением, без малейшей улыбки выслушивал подчас наивныя замечания Ягайло. Но, странное дело, у наивнаго дикаря, каким был еще так недавно Владислав II, каждая реликвия имела, прежде всего, свою практическую цель... Это не было просто слепое обожание предмета, из за святости его происхождения, но именно по той пользе, которую он мог принести его владетелю!
         Кончив перечень своих реликвий и поставив их на престол церкви, Ягайло осторожно спрятал на грудь один из висевших на шее мешечков. Дело в том, что в оном были вовсе не христианские предметы, именно коготь льва и клюв ворона, долженствующие оберегать его один от наговора, другой от отравы за трапезой!..
         Какая смесь верований!..
         По требованию короля тотчас началась обедня, во время которой, он все время лежал ниц пред алтарем и шептал затверженныя наизусть латинския молитвы.
         После первой немой обедни, Витовт встал со своего места, и хотел предложить брату руку, чтобы следовать в замковыя помещения, но Ягайло не тронулся с места и капелан начал служить для него вторую обедню. Вторая обедня, казалось, удовлетворила его вполне; он встал с колен, несколько раз поклонился земно пред местными образами и тотчас же приказал, всюду следовавшему за ним свечнику, поставить пред иконами по две большия, золоченыя, восковыя свечи.
         Этим еще не кончилось пребывание его в замковой церкви; взяв под руку Витовта, он пошел по всем алтарям и вокруг стен церкви, кладя пред каждой иконой по земному поклону и ставя по восковой свече.
         У самаго выхода была громадная картина, на которой художник изобразил страшный суд. Спаситель мира, с крестом в руке, виднелся вверху изображения, окруженный ярким сиянием, и к нему со всех сторон стремились праведники, воскресшие из мертвых. а внизу, почти у пола изображен был демон в виде гигантскаго змея, и к нему в пасть шли грешники. Картина была нарисована очень грубо, но крайне эффектно. Ягайло остановился пораженный и долго долго вглядывался в изображение.
          — Лестницу, — приказал он: — Поставь две свечи, тому что на верху, — приказал он свечнику. Тот быстро исполнил приказание.
          — Теперь поставь и сюда огарок! — он указал на демона. Все переглянулись, но он повторил приказ и он был исполнен 4).
          — Теперь, брат мой, друг и дорогой хозяин, — обратился он к Витовту: — воздавши Богово-богови можем поговорить и о земном!
         Витовт только и ждал терпеливо этого мгновения, и они оба перешли крытым переходом из церкви в замковыя залы.
         После обоюднаго представления свиты, монархи прошли в отдельный, небольшой, просто, но удобно убранный покой, где все было приготовлено для совета, и в углу у окна, за особыми столами сидели два королевских нотариуса, чтобы записывать принятыя решения.
         Ягайло, взойдя, по обыкновению, помолился пред образом, висевшим в переднем углу и потом уже оглядел комнату. Заметив нотариусов, чинно вставших, при входе государей, он заметил.
          — На этот раз, дорогой братец, нам кажется прийдется отказаться от помощи этих панов, — они может быть днем немы как рыбы, да во сне могут говорить... Так не лучше ли попросить их удалиться!
         Витовт наклонил голову в знак согласия, и оба нотариуса беззвучно удалились. Ягайло пошел за ними следом и собственноручно запер дверь на задвижку.
         И в ту же секунду безстрастное, даже можно сказать суровое лицо его просветлело, на глазах засверкали слезы, и он с величайшею нежностью бросился на грудь Витовта.
          — Милый, ненаглядный, безценный братец! О, как я люблю тебя, как ценю и уважаю глубоко... Как рвалось мое сердце к тебе, в нашу милую, дорогую Литву... О, как я счастливь, ступая по родной земле и обнимая тебя, моего дорогого брата!
         При этих словах, слезы градом лились у него из глаз, и он просто душил Витовта в своих объятиях!
         Безпечно добрый и безгранично доверчивый, к своему двоюродному брату. Витовт, не смотря на многократныя измены последняго, не выдержал, слезы также и хлынули у него из глаз, и они долго стояли обнявшись и рыдали. Не даром же история назвала их обоих  п л а к с а м и!
          — Давно бы так, Витовт, давно бы так — говорил сквозь слезы Ягайло: — пора тебе отстать от треклятых крыжаков и соединиться со мною... Уже я не тот, чем был когда-то, я теперь самовластный король Польский и на Кракове, я всегда рад помочь родному — против треклятых немцев!
          — Пора, брат и друг мой — воскликнул Витовт: сбросить нам иго дерзких пришельцев. — Помория, новая Мархия, Прусския земли искони колыбель Литовская!.. Жмудь, моя родная, святая, несчастная Жмудь!.. Что они с ней сделали!?.. Жилища спалены пожарами, нивы стоптаны, люди перебиты. Дубисса три дня кровью текла... Ужасно! Ужасно! нет, пусть я сам погибну, пусть лишусь престола и жизни, но не будет больше крыжак хозяйничать в моей Литве.
         Витовт говорил искренно, он не умел, подобно своему брату, актерствовать, и рыдания душили его.
          — А разве мои земли лучше ограждены от нашествия презренных грабителей? они золотом и подкупом смущают глупых Пястовичей, и те продают им участки за участком... Они вторгаются в мое государство с законными, а то и подложными нотариальными актами в одной руке и с мечем в другой... Глупая, лапотная шляхта великой Польши не хотела до сего дня понимать, кто им враг, кто друг, и смотрела на малополян хуже, чем на крыжаков!.. Для них я был кто? не польский король, а король на Кракове!.. не больше. — но я сбил им эту спесь, теперь я законный король единой, неразрывной, нераздельной Польши... И я предлагаю тебе, мой брат и друг, неразрывный союз на одного общаго врага — Немцев-рыцарей!!. Пусть что хотят говорят глупые пястовичи, и мудрые шляхтичи Великопольские, один у нас общий враг немец — Давай же руку, союз на жизни и смерть!!
          — На жизнь и смерть! — повторил громко Витовт и с восторгом протянул свою руку Ягайле.
          — Вот теперь, брат и друг, когда мы сговорились в главном, когда надо только записать — когда и куда двигать войска, вот теперь нужно бы призвать человека грамотнаго и не болтливого, чтобы он все записал нам для памяти. Только вот что, дорогой брат, тебе хорошо, ты на всех языках сам грамоту знаешь, а ведь я этой мудрости не обучен, так писать-то надо по русски, а то мой чтец и ближний советник Николай Тромба не разберет пожалуй, и мне переврет.
          — На что же лучше, пусть он сам и записывает, коли ему тебе читать придется.
          — Вот этим ты меня превыше всего одолжил — я верю в этого разумнаго человека, он ни одного слова не скажет не подумавши, и из дому не выходит, не прослушав двух обедень!
         Последняя аттестация не очень понравилась Витовту, но выбору не было, и он согласился пригласить на первый военный совет Николая Тромбу, короннаго подканцлера, с которым ему приходилось и прежде сталкиваться и на войне и в совете. Муж ума проницательнаго, литвин душою, но царедворец до мозга костей, Николай Тромба подражал во всем своему повелителю и успел заслужить его полное доверие! И, что всего важнее, ни разу не обманул его!
          — Я согласен, пан Николай муж войны и совета — сказал Витовт.
          — И вернейший сын святой римской церкви, — добавил король. — Он все у меня в Авиньон просится, да я не пускаю, он и пишет и читает за меня!
         Подойдя к двери, Ягайло отодвинул засов и дважды ударил в ладоши; тотчас же на пороге явился подканцлер и низко поклонился обоим монархам.
          — Пан Николай, — обратился к нему Ягайло, когда дверь была заперта и он уселся рядом с Витовтом за дубовый стол, покрытый черным сукном. — Я избрал тебя, именно тебя одного, чтобы присутствовать на нашем великом тайном совете. Каждое разболтанное слово может стоить нам королевства, а тебе головы! понял!..
          — Понял, государь... отозвался подканцлер с поклоном: — Николай Тромба и по отцу и по матери кровный литвин, еслибы ему вытянули все жилы треклятые крыжаки, он бы не промолвил ни слова!
          — Верю твоему боярскому слову... — отвечал Витовт: — а доверие брата и короля к тебе давно известно... Дело, совершаемое здесь, великой важности... Заключаем мы, он король на Кракове, на Гнездно, и на всей Малой и Великой Польше, и я великий князь Литовский, Киевский и Русский великий и нерасторжимый союз против единаго нашего злокозненнаго врага... ордена рыцарей-крестоносцев (Kreuz-herr’ов)... и клянемся всевышним Богом...
          — И святым Станиславом, патроном всей Польши, — перебил Ягайло...
          — Не положить меча, до полнаго низложения врага, до сокрушения ему зубов и вырывания когтей!
          — Амен! — добавил набожно Ягайло и перекрестился.
          — Прикажете записать? — спросил покорно Тромба.
          — Пиши, что клянемся крестом и евангелием, не отступать от союза, до полнаго сокрушения врагов.
          — Не забудь прибавить, что я клянусь святым Станиславом!.. и великой реликвией, присланной мне святейшим отцом папой из Авиньена 5) добавил Ягайло.
         Тромба сел на край табурета, подвинул его к столу и начал мелким полууставом выводить хартийный столбец под юсами и титлами.
         Несколько минут длилось молчание. Витовт что-то обдумывал, Ягайло достал образок из за пазухи, читал шепотом молитву, крестился и целовал реликвию.
          — Написано — почтительно доложил Тромба.
          — Пиши: и даем мы на общее дело и братский союз каждый, — диктовал Витовт — по... — он остановился — по сколько знамен?
          — По стольку, по скольку поможет собрать Господь Вседержитель, — определил Ягайло, — и дозволит скарб!
          — Нет, не так, брат и король: по скольку есть в маетностях у нас храбрых воинов, по скольку есть скарба королевскаго, великокняжескаго и панов родовитых, по скольку найдется верных сынов родной земли! Все пойдем, все ляжем костьми за родную землю!
         Пока говорил Витовт, лицо его оживилось румянцем, глаза сверкали, он был прекрасен.
         Тромба остановился, он заслушался пламенной речи великаго князя. Одушевление охватило и Ягайлу.
          — Пиши! — крикнул он подканцлеру: — что я клянусь святым Станиславом вывести в поле всю мою рать, всю? сколько даст мне мое государство, а если не хватит скарба королевскаго, клянусь заложить все мои регалии и все маетности и владения королевския!
          — Я со своей стороны обещаюсь и клянусь привлечь к общему святому делу подвластных мне и вольных князей на Литве и Жмуди.
          — Клянусь вызвать от всех дворов королевских, всю служилую шляхту, клянусь из собственных моих земель королевских доставить три тысячи подвод с конями и упряжью, и отлить на королевских заводах в Медведицах пятьдесят бомбард... — говорил, все более и более воодушевляясь, Ягайло.
          — Клянусь привлечь к общему делу моего зятя, великаго князя московскаго Василия, князей Смоленских, Псков и Новгород... — заявил Витовт.
          — Я пошлю послов к чехам, к волохам, и в Венгрию, они не смеют отказать мне в помощи, — не уступал Ягайло.
          — Вот мой договор с кипчакским царем султаном Саладином, сыном Тохтамыша: по первому моему слову, он обязан привести 30000 всадников!.. — как последнюю карту выложил Витовт.
          — Клянусь испросить благословение святейшаго отца папы, если бы даже мне это стоило годоваго дохода с Копей Велички, — горячился Ягайло: — Благословение святейшаго отца папы!.. — повторил он набожно и перекрестился: — это верная победа над врагом.
          — Аминь! — произнес Витовт.
          — Аминь! — повторил король и пан Тромба.
          — Куда собирать войско и когда поход!!? — спросил Витовт.
          — Думаю, лучше всего мне идти на Гнездно и Варшаву, а литовцам на Гродно.
          — Я бы предложил Плоцк... на Висле!! Оттуда можно направить удар куда угодно!
          — Что верно, то верно, — проговорил Ягайло: — наша цель нанести удар в самое сердце рыцарства... В Мариенбург... Но постой, как мы перебросим войско через Вислу? Ты знаешь сегодня глубины три локтя, завтра двух пядей нет, а пойдут дожди выше Кракова, ни на лодке ни в пароме.
          — Прежде чем решиться на этот путь, я советовался с людьми знающими... Псковские плотники, искустники в деле мостовом, берутся навести мост на Висле!
          — Как, мост чрез Вислу? в изумлении воскликнул Ягайло.
         Пан Тромба тоже с изумлением посмотрел на великаго князя, словно желая узнать не шутит ли он, — так невероятна, несообразна казалась ему мысль о построении моста чрез Вислу.
          — Обещают и заложников дают построить мост, если лесу, железа и народа будет вволю — совершенно покойно отвечал Витовт — и я им вполне доверяю!
          — Твое дело, брат и друг — промолвил Ягайло: — ты опытнее меня в делах воинских, — быть по твоему.
          — Дозволь слово молвить, — сказал с поклоном подканцлер.
          — Говори! — разрешил Витовт.
          — Я знаю место близь Плоцка, лучше и не надо для большаго лагеря.
          — Уж не Червенск ли? — спросил Витовт.
          — Так государь, и стан крепкий, и Висла под рукою и бор и поемные луга — сена привольныя!
          — Я об Червенске и думал — так и пиши: сойтись под Червенским.
          — Когда встреча? спросил Ягайло.
          — За неделю до петрова дня жди меня, буду!
          — Так поздно?! воскликнул король: — да до этого времени крыжаки успеют отвоевать у меня пол-королевства!
          — Не надо чтобы немцы догадывались о нашем союзе, пусть они думают, что мы съехались для охоты, для полеванья на зубров и диких оленей... сказал Витовт.
          — Ох, мой родной — вздохнул Ягайло: — хитры эти шельмы немчины, всюду у них шиши да послухи. Что ни примешь в королевскую службу немца, — наверно изменник, а поди посмотри как в бой, даже со своими лезет, словно вепрь дикий... а глядь — сам из под полы в Мариенбург обо всем доносит... На грош заслужит, а на целую копу грошей изменит... Все немцы таковы, от ныне и во веки!...
          — Что же — пусть будет так, да кто же нам мешает завести тоже и в ордене... Сколько из этой нищей братии имеется в Пруссах, да около Мариенбурга, ты только шепни епископу Кявскому, он дело это устроит, через него и донесения получать будешь... Когда я жил у рыцарей, он мне сам первый предлагал устроить этот вечный надзор.
          — Быть не может?! сам епископ?
          — Ну да, не ладит он с великим магистром, дважды да Авиньена их споры доходили... ну, а уж с новым магистром, словно кошка с собакой! Если хочешь, я спишусь.
          — Через кого он же?.. спросил Ягайло.
          — А очень просто, чрез слепаго певца - лирника, он то по Литве бродит, то в пруссы идет, поет про старых Кунигасов, будит в сердцах Литовцев чувства любви к отчизне!
          — Прекрасно, пусть в таком случае пересылает все сведения пограничному архиепископу Гнездинскому, он верный слуга короны польской, и мой духовник... Но все таки, что же мне делать, если рыцари дознаются и объявят мне войну — ведь это будет раззорение края! сказал король.
          — Раньше половины собачьяго месяца (июня), я не могу ни сам выступить, ни ожидать татар... Следовательно до этого времени поручи своим панам — советникам тянуть дело с рыцарями, иди на суд об Дрезденнике к соседним монархам, к императору, к королю Венгерскому, ко мне наконец...
          — Постой — дело Дрезденника, дело решенное! воскликнул Ягайло: — я поклялся моими самыми священными реликвиями, что без Дрезденника не хочу короны польской!
          — Но ведь этот суд будет только отвод глаз, предлог протянуть время. Пройдет зима — с весной станут собираться дружины — и по боку всех третейских судей!!....
          — Но как же моя клятва? нерешительно спросил король.
          — Суд может приговорить, но кто же может заставить исполнить приговор!!... Наконец, на всякий суд есть протест... Время то и пройдет, —а там что решит меч и милость Божия.
          — По молитве святаго Станислава! добавил король.
         Теперь кажется все пункты определены?... спросил Витовт.
          — Определены, одного только не указано, кто командует всем великим соединенным воинством? — заметил Ягайло.
          — Разве об этом может быть и речь... Тебе, королю, и старшему Ольгердовичу — принадлежит эта честь — отвечал не колебаясь Витовт. — Он знал, что ничем так нельзя подвинуть короля на уступки, как польстив его гордости.
          — Принимаю, как великую честь, но кому же как не тебе, не герою, и не сыну героя Кейстута вести войска в смертный бой....
         Братья и друзья обнялись.
          — Назначь себе под руку, для польских знамен, краковскаго мечника Зындрама, он человек великаго духа и мощи богатырской, сказал Витовт.
          — Кого же больше — это лев малопольский — каким был только великий Сыотко! воскликнул Ягайло: — Ах, если бы он мог вернуться, мой храбрый Сыотко. Жена его все еще ждет, что вот-вот он вернется из плена! — Но кто же у тебя под рукою воеводами?
          — Жмудь поведет брат Вингала... У него треклятые немцы дочь украли, держат в тесном плену, жива ли, незнаю.
          — Знаю его, один стоит целаго знамени.
          — Смоленские и стародубские полки поведет князь Давид Смоленский. — Воин храбрый — честь и краса всех Святославичей смоленских, брестские знамена, литовских татар и псковских лучников поведет воевода Здислав Бельский.
          — Тот самый, который поклялся повесить 12 рыцарей на воротах своего замка — улыбнулся Ягайло.
          — Тот самый — муж опытный и в бою и в совете. Татар поведет сам султан Саладин и его племянник молодой Мирза Туган... Я в жизнь не видал такого удалаго чертенка... Ягайло сплюнул и перекрестился... Поверишь, без оружия, с арканом выходит на панцырника. Я в Вильно пример делал, обещал свободу и пять коп грошей пленным «крестовикам», ни один не усидел в седле и пяти минут... Сотню бы таких и конец рыцарству!..
          — Не ты бы говорил — поверить бы не мог!.. воскликнул Ягайло... как может юноша без оружия свалить рыцаря с коня!..
          — Увертлив как кошка, погляди — змея какая-то, сам весь и ста фунтов не весит, вьется кругом железнаго болвана, один миг, аркан накинул — и рыцарь летит вон из седла!..
          — А нельзя-ли мне видеть эту потеху... Этот турнир.
          — Нет ничего легче, но я боюсь, чтобы об этом не заговорили... против аркана есть только один способ — проговорил нерешительно Витовт.
          — Какой же? с любопытством переспросил король.
          — Короткий и острый нож... Меч тут безполезен! пока немцы не узнали оружия — им и в голову не придет искать противодействия!..
          — В таком случае разглашать не надо... Неожиданность лучший помощник в бою. Теперь кажется все... Мне пора к исповеди в церковь... услыхав звон к вечерне, заговорил быстро Ягайло.
          — Подписать договор... спросил Витовт...
          — Нет, нет, не теперь... Служба Господня не ждет, не ждет... Проводи меня, дорогой братец в каплицу... и уже не слыша ничего, не обращая внимания на подканцлера, стоявшаго пред ним с написанным свитком договора, он быстро пошел к двери, шепча латинскую молитву, набожно крестясь и целуя свою реликвию.
         Витовт по неволе должен был следовать за ним и терпеливо ждать, пока длится вечерня, исповедь и причастие запасными дарами.
         Наконец, все требы были исполнены. Король снова заперся с Витовтом и подканцлером. На этот раз он не колебался, и три раза поцеловав свою реликвию, вывел на свитке какую-то продолговатую каракулю, долженствовавшую изображать «Владислав II, король польский». Витовт подписал тоже, а подканцлер скрепил документ своей подписью и приложением малой королевской печати.
         Окончив это важное дело, Николай Тромба встал, отдал низкий поклон обоим государям и остановился, не имея права заговорить, по этикету, пока его не спросят.
          — Говори — сказал Ягайло, зная уже манеры своего подканцлера, который был в то же время и капеланом 6).
          — Велите государи, дозвольте мне, недостойному рабу, просить одной великой милости!..
          — Говори в чем дело? в один голос спросили Витовт и король.
          — Дозвольте мне на свой счет нанять 500 наемных воинов и привести свое знамя к общим войскам!..
          — Наемныя дружины... в нерешимости заметил Ягайло — что скажут мои земские паны, как они посмотрят на наемщиков!..
          — Государь — осмелился возразить подканцлер: — не все епископы и воеводы выставят знамена, многие откупятся деньгами, на деньги можно найти в Чехии прекрасных бывалых солдат, —они только ждут нанимателей — не поспеете нанять вы ваше величество, наймут враги ваши... а наемный солдат самый лучший, он победит — ему платят побежденные, он будет побит, ему ни кто не заплатит!..
          — Разумна речь твоя, пан Николай! воскликнул Витовт.
          — Так разумная — добавил король: — что не только дозволяю тебе нанять 500 воинов, но если мои паны — совета согласятся послать нанимать войска, тебе только одному отдам я их всех под начальство!
          — В таком случае, государь, мне остается только поблагодарить ваше величество за величайшую милость; у меня под знаменем станет не менее людей, чем у любаго хорошаго гетмана!.. в восторге воскликнул пан Тромба...
          — Но согласятся ли паны?.. все еще сомневался король.
          — При дозволении деньгами откупаться от личнаго похода, клянусь вашему величеству, что большинство голосов на совете будет за наемников... Да и право, наемный воин куда лучше идущаго неохотой, из под палки!
          — Да разве будут такие... ты думаешь? — пытливо спросил король.
          — Увы, прошли те времена, государь, когда ратныя трубы сзывали и старых и малых... Плоха теперь лапотная шляхта, а великие паны того хуже!.. Разве вы, ваше величество, своим словом и примером воодушевите их!..
          — Хорошо, будь по твоему, собирай гроши, нанимай солдат — решил Ягайло: — а с панами я поговорю сам, как вернусь в Краков..: Теперь же выдай моему дорогому брату список с договора, а подлинник, как самый драгоценный клейнод, храни в моем скарбе... Никому ни слова, ни намека, мы приехали сюда по зову нашего брата великаго князя Витовта Кейстутовича на охоту, по зубрам, диким оленям и медведям... Завтра же мы едем в Беловежскую пущу, горе турам и оленям!..
         Схватив своего друга за обе руки. Ягайло три раза облобызался с ним, потом перекрестил его крестом с мощами и дал приложиться к реликвии.
          — Теперь — воскликнул он, — вся обуза дел политических спала с плечь — вези меня туда, где у тебя больше оленей и туров... Вспомним нашего дедушку Гедимина и его время!.. Вели готовить коней, луки, стрелы, собак и загонщиков — да не забудь приказать заготовить бочки — что ни убьем — солить и про запас!.. На войне много запасу надо! Да только постой, прикажи, чтобы моя дорожная каплица ехала вслед за мною, — я, вот уже два года, не пропускал ни одной службы, ни ранней ни поздней!..
         Витовт ничего не отвечал, он знал, что противоречить Ягайле труд напрасный и отдал нужныя распоряжения.
         С ранняго утра целый обоз, нагруженный охотничьими принадлежностями, стоял у ворот замка и оба государя, вооруженные с ног до головы, выезжали по большой смоленской дороге.
         В нескольких верстах от Бреста была громадная роща, составлявшая лен самого великаго князя, в которой запрещено было частным лицам охотиться.
         Зная страсть Ягайлы к охоте, и сам страстный охотник, Витовт еще раньше отдал приказание, чтобы все было готово к облаве в громаднейших размерах в этом заповедном лесу. В ночь туда поскакали гонцы сзывать и сгонять окрестных крестьян в облаву. Всю ночь ставили тенета, и к утру громадный остров, мили на две в длину и около мили в ширину, был оцеплен загонщиками, тенетами и охотниками. Лаз был оставлен только в узком перелеске, соединявшем остров с главным лесом, и поэтому, неминуемо все звери, спугнутые облавой, или собаками, должны будут стремиться к этой перемычке.
         Старший ловчий, псковской дворянин Иван Жирный, распоряжавшийся охотой, поставил короля и великаго князя у самаго лаза, и незаметно от них за сплошной зарослью молодаго дубняка поставил по-два силача рогатчика, в виде телохранителей.
         Вооруженный тяжелым самопалом, с испанским луком, заводимым целым механизмом колес и рычагов, Ягайло стал, как опытный охотник, за двойной толстой сосной, рядом с ним в землю воткнуто было крепкое и острое копье, а у ног лежало еще два самопала с натянутыми тетивами, но без наложенных стрел..
         Колчан с запасными стрелами лежат тут же и только десять настоящих магдебургских стальных пернатых виднелись в сагайдаке, надетом чрез плечо.
         Витовт стоял в нескольких шагах. Как человек более сильный физически, он предпочитал простой татарский лук немецким и испанским самопалам, зная насколько трудно вновь натянуть тетиву.
         Мертвое молчание царило кругом. Все притихли и старались не подать признака жизни, только кое где тонкий, подмерзший снег хрустел под ногами облавщиков, разставлявших тенета.
         Вот где-то вдали чуть слышно зарокотал звук рога и смолкнул. Несколько секунд ничего не было слышно, все замерло в немом ожидании.
         Но вот чу! — чуть слышно пронесся первый осторожный лай собаки, вот к нему присоединился другой голос, третий, пятый, десятый, и целая стая слилась в одном диком гаме погони.
         Голоса слышались все ближе, все ближе, целый ад гремел в лесу, сучья трещали и валились с деревьев, и вдруг на прогалинке, как раз против короля, мелькнул, закинув голову на спину, громадный олень, с огромными многоветвистыми рогами.
         Быстро взбросил Ягайло самопал к плечу, стрела свиснула, и смертельно пораженный стрелой в шею, олень сделал еще один, последний прыжок и грянулся мертвым на землю.
         А гам все продолжался, очевидно, олень выбежал от шума, а не от погони. Страстный охотник Ягайло бросился к поверженному оленю и только окрик Витовта:
          — Берегись, тур!.. — заставил его остановиться.
         Он бросился на прежнее место, схватил новый самопал, наложил стрелу и оглянулся. В пяти шагах от него, сверкая глазами и яростно роя копытом землю, стоял громадный тур (зубр). Еще мгновение, и он бы бросился на неосторожнаго охотника и забодал его длинными острыми рогами.
         Ягайло успел прицелиться и спустить стрелу, тур взревел и отпрянул в сторону; в эту секунду на него налелети первыя подоспевшия собаки.
         Бешеным ударом рогов взбросил он одну из них на воздух с пропоротым брюхом, и нагнув голову, пошел на пролом — вперед.
         Второй выстрел из самопала не нанес зверю смертельной раны, и он с мычаньем, весь окровавленный и покрытый пеной, ринулся на врага.
         Витовт бросился на помощь. Стрела, пущенная его сильной и смелой рукой, вонзилась в пах разъярсннаго зверя — он, вероятно, понял, что враг слишком силен и кинулся бежать.
         Мигом выхватив копье, бросился следом за ним Ягайло, и не смотря на свои 60 лет, в два прыжка очутился около зверя и поразил его копьем под лопатку. Дикий тур закачался и рухнулся на снег, взрывая его страшным ударом рогов.
         Чрез минуту он был мертв, меткий удар короля проник ему до сердца...
          — Виват! — закричал прежде всех Витовт, видевший ближе всех этот мастерской удар.
          — Виват! Виват! — подхватили паны, стоявшие на ближних номерах. Все наперерыв бросились смотреть на пораженнаго зверя.
          — Мастерской удар — подходя к королю, проговорил Витовт: — ему бы позавидовал сам дедушка Гедимин!..
          — Этак бы рыцаря с седла сломить — тихо шепнул ему король.
          — Избави Бог, чтобы в бою опасность была так близка к вашему величеству... Оставьте простым смертным ломать копья с рыцарями... избави Господь...
          — О, я ничего не боюсь, у меня есть особливая реликвия, против рыцарских мечей и копий... Лучше брони и кольчуги, с уверенностью сказал король: — я тебе покажу ее!..
         Гон продолжался, испуганные олени и кабаны бежали и справа и слева центральной группы, и падали поражаемые стрелами и копьями панов охотников. Огромный олень, с ветвистыми рогами, думал уклониться от линии стрелков, и бросился в сторону тенет. Сделав чрезвычайное усилие, он высоко подпрыгнул на воздух, но все-таки не мог перепрыгнуть препятствия, запутался в сетях и был взять живым.
         Упоенный первым успехом, Ягайло требовал продолжения охоты, и, несмотря на короткий зимний день, облава ставилась трижды. Более 20 оленей, 12 кабанов, и два диких тура пало под ударами охотников. Возвращение к охотничьему домику было истинным торжеством, кругом сверкали факелы и горели смоляныя бочки. Толпы народа, изо всех окрестных населений сбежались приветствовать могучих владык. Ягайло был чрезвычайно доволен результатом охоты и заявил, что он раньше недели не воротится в Брест, и на это время откладывает все государственныя дела. Витовт не мог оставить своего гостя одного и сопутствовал ему во всех охотах. Зверей было набито нисколько сот штук, но — о странность, еще небывалая при королевских охотах, — убитых зверей не раздавали участникам охоты, не посылали именитым князьям, епископам и боярам, но по личному приказанию короля и великаго князя, разрезали на части, солили и укладывали в громадныя дубовыя бочки, которыя, немедленно куда-то увозились.
         Одни приписывали это скупости великаго князя, другие желанию иметь в Вильно запас солонины, третьи и более сметливые вспомнили, что покойный старик Гедимин таким же путем заготовлял провиант для своих дружин.
         Стоял чудный осенний вечер. Охота только что кончилась, и охотники спешили отовсюду на громкие перекаты призывнаго рога. Около костра, разведеннаго на обширной поляне вековечнаго сосноваго бора, стояли уже сотни загонщиков и лесничих охотников. Некоторые были со смолистыми факелами в руках, другие еще во всем охотничьем уборе. Охота удалась как нельзя лучше, и оба друга, король и Витовт, благодарили как общаго распорядителя, так и наиболее отличившихся из панов охотников. Убитые туры, олени, лоси и два громадных медведя лежали длинным рядом, окруженные охотниками с факелами... Король и Витовт медленно шли вдоль ряда.
          — Пять туров и двадцать восемь оленей, — весело сказал великий князь: — такой удачи еще не бывало.
          — А всего по сей день сто пятьдесят туров и тысяча шестьсот оленей!.. — закончил он, посмотрев на маленькую палочку кипариснаго дерева, на которой во всех направлениях были черточки и крестики. Это была охотничья  «б и р к а»,  на которой он, по окончании каждой охоты, отмечал число убитых зверей.
         Ягайло тихо улыбнулся.
          — Столько бы крыжаков, да гербовых уложить на первом поле, — тихонько шепнул он Витовту.
          — Аминь! также тихо произнес тот...
         В это время царственные охотники и их свита проходили мимо последняго зубра. Голова его была страшно окровавлена, один из рогов сломан, алая кровь орошала весь снег кругом.
          — Видно крепко защищался? спросил Витовт у начальника охоты, показывая на зверя.
          — Пять собак да трех молодцев до смерти... да семерых изувечил...

Где они, я хочу их видеть! — воскликнул Ягайло (стр. 234) Иллюстрация Н. Кошелев

          — Где, где они? воскликнул Ягайло... Его словно громом поразило известие о человеческих жертвах.
          — Где они? где они? Я хочу их видеть?! настаивал он, и рука его быстро делала на груди крестныя знамения.
         Витовт понял, что он сделал оплошность, хотел во что бы то нистало отклонить Ягайлу от его намеренья, но упорный Ягайло стоял на своем, он чуть не плакал от досады, и его пришлось вести ко второму меньшему костру, около котораго приютились раненные.
         Бодрый вид потерпевших, старавшихся пред королем и великим князем скрыть свои страдания, казалось, немного успокоил короля. Он собственноручно дал каждому из раненных по золотому ефимку, и потом пошел было к своей ставке, но вдруг вспомнил что то и остановился.
          — Где убитые? резко спросил он — ведите меня к ним! Его повели. Неподалеку, под навесом громадной сосны, на носилках из еловых ветвей, рядом лежало трое покойников, принадлежащих к числу охотников Витовта.
         Они лежали, покрытые белыми литовскими кафтанами, и лица их при зловещем свете факелов казались еще ужаснее, еще бледнее.
         Король остановился. Долго стоял он и смотрел на их искаженныя лица. Правая рука перебирала четки, губы тихо шептали молитву. Вся свита стояла, обнажив головы.
          — Мир праху их! сказал наконец король и в голосе его слышались слезы — Олесницкий! обратился он к молодому человеку высокаго роста, всюду без отлучно за ним следовавшему. — Запиши их имена в мой синодик... Сделать вклад в три храма о вечном поминовении их душ... — Господи, прости мои грехи! закончил он свою фразу и, сняв шапку, трижды перекрестился и пошел обратно к королевскому костру.
         Витовт нагнулся к уху начальника охотников.
          — Распорядись перевести раненных в замковую больницу в Брест! шепнул он, чтобы не слыхал Ягайло: — Семьям убитых жалованья вдвое против того, что получали мужья!
         Начальник охоты низко, до земли поклонился щедрому владыке и отправился исполнять приказание.
         Витовт поспешил в след за королем. Тот шел, глядя мрачно в землю и не обращая ни на кого внимания.
          — Охота... война... убитые... раненые... умирающие... кровь... стоны... плачь... ужасно!!. — говорил он сам с собой, и нервная дрожь пробегала по его телу... Нет, не могу... Это слишком ужасно!!. Завидев подошедшаго Витовта, он смолк и молчал упорно всю дорогу, до небольшого охотничьяго хутора, в котором назначен был ночлег.
         Шибко бежали бойкие кони, охотники и вершники скакали кругом, освещая путь факелами, но он сидел мрачный и угрюмый, погруженный в мучительно-болезненную думу!
         Уже почти у самаго ночлега, он вдруг обратился к Витовту, сидевшему рядом.
          — А может быть они образумятся?.. Может быть они уважат наши справедливыя требования?.. Может быть они поймут свои вины и согласятся на мир, что тогда?
         Витовт понял, в каком душевном разладе находится его царственный гость. Он понял, что этот вопрос относится к дерзким рыцарям, война с которыми была решена безповоротно, всего десять дней тому назад... Он понял, что в Ягайле борятся теперь два чувства: литвина, желающаго отомстить позор своей родины, и христианскаго короля, боящагося пролития крови — и решил молчать... Он знал, что каждое новое возражение еще больше усилит этот внутренний разлад, у него уже мелькнула другая мысль, созрел другой план, подействовать на пылкое воображение своего двоюроднаго брата... На дороге же сегодня утром, отправляясь на охоту, он узнал в толпе народа, окружавшей охотничий домик, славнаго лирника, слепца Молгаса, певшаго, если помнит читатель, пред гостями, в Эйрагольском замке князя Вингаллы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) В издании 1889 г. название главы отсутствует; озаглавлена по изданию 1910 г.

2) Во всех летописях язычники славяне именуются «сарацинами».

3) Титул великаго князя литовскаго.

4) Факт.

5) Местопребывание римскаго папы в это время было в Авиньене.

6) Настоятелем церкви св. Франциска в Кракове.

 

Продолжение

 

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург: Типография В. В. Комарова, 1889. С. 202 — 236.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Гавриил Хрущов-Сокольников   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке