Гавриил Хрущов-Сокольников.     Грюнвальдский бой или Славяне и немцы

Часть I
Притеснители

Продолжение. Начало (главы I — IV).

XXVI.
Сила песни.

         Мрачен и задумчив сидел Ягайло, в просторной, но просто убранной комнате охотничьяго дома. Большой огонь горел в широком камине, бросая багровые отблески на все предметы. Погруженный в свои мрачныя думы, король не заметил, как вошел Витовт и поместился возле своего гостя и друга.
          — Спать рано, трапеза кончена, чем бы мне позанять тебя, дорогой брат... Чем разогнать грусть-тоску? — начал Витовт. Ягайло не отвечал, он чуть вздрогнул при первых словах своего брата и вновь погрузился в тяжелыя думы.
          — Ты, я помню, в былые годи юности любил слушать вещих певцов, любил слушать песни о старине родной Литвы... Ужель Краков и Ленкиши изменили тебя, ужели звук родной литовской песни больше тебе не миль?..
          — Зачем ты говоришь мне это? — чуть-ли не с досадой проговорил король: — я был и остался литвином, не Кракову переделать тура литовскаго!.. Люблю я песни моей родины, люблю ея вещих певцов, но где же они, где?..
          — Я заметил между придворными старика Молгаса, он тебя помнит еще ребенком, помнишь, как бывало, в Трокском замке, мы заслушивались его песен о Миндаве, о Маргере Пиленском!.. о славном деде нашем, великом Гедымине?..
          — Помню, конечно... Ты говоришь он здесь... Зови его, пусть он своею песнью разсеет мою тоску-печаль, зови, зови его...
         Витовт хлопнул трижды в ладоши. Вошел начальник стражи и, получив повеление ввести слепаго лирника, тот-час же возвратился, ведя под руку стараго поэта-певца. Самодельная лира, была у него в руках. Открытые глубокие глаза были безжизненны, он держался за рукав начальник стражи
          — Поставь ему скамью, пусть садится и утешает нас своею песню — сказал Витовт.
         Начальник стражи поспешил исполнить приказание.
          — Узнаю голос моего великаго государя, — падая на колени и ударив челом, с чувством сказал Молгас, — да хранят тебя наши великие боги!!.
          — А меня ты узнаешь?.. — спросил своим резким и грубым голосом Ягайло.
          — Прости, государь, признать не могу, а если бы сам не целовал руки в гробу у покойнаго светлейшаго князя и господина Ольгерда Гедыминовича, так подумал бы, что он возстал из гроба.
          — Я сын Ольгерда Гедиминовича... ты не ошибся, старик.
          — Как, ты этот великий король ленкишей, сам Ягайло Ольгердович!?. Какое счастие достается на мою долю, дозволь челом коснуться края кафтана твоего, государь... — Он опять встал на колена, — не вижу где ты, сын и внук великих конунгов литовских... Я отдал бы последние дни жизни моей, чтобы видеть вас обоих, здесь, вместе, на родной литовской земле.
          — Слышал я, великий государь, что прежняя братская дружба соединила тебя, государь, с нашим премудрым отцем князем великим, слух тот радостный, по всей литовской земле идет, ведь вдвоем-то, как гадюку злую, задавите вы Крыжакское царство, что словно змей-горынич, душит землю литовскую, кровью обливает, мертвыми головами сеет!.. Старик пополз на коленях в сторону Ягайлы и дрожащими руками чуть не коснулся ноги его. Слезы катились из безжизненных глаз старика. Ягайло вдруг поднялся с места, он милостиво поднял старика и посадил его на скамью. Старик прильнул своими бледными губами к его руке и чуть не выронил лиру. Струны издали тихий дребезжаний звук.
         Витовт с изумлением и надеждою смотрел на эту сцену. В сердце Ягайло опять начинал пробуждаться литвин. Витовт сделал знак рукою, начальник стражи вышел, они остались втроем.
          — Видишь, старче, струны сами заиграли — уже гораздо веселее проговорил король: — великое дело старина... Спой же ты мне наших старых, родных, литовских песен... Болит мое сердце по Литве...
          — Что петь-то повелишь, государь, старыя песни, пожалуй, все знаешь, а новыя не радостны очень!?.
          — Пой, что знаешь... Пой, что хочешь... Только пой мне про мою родину.
         Старик гусляр положил руки на лиру и начал медленно перебирать струны. Тихие жалобные звуки послышались в воздухе. Старик запел. Голос его дрожал от старости и от волнения, но Ягайло весь обратился в слух и старался не проронить ни одного слова песни:

Через поле ворон мчится,
Руку белую несет,
На руке той золот-перстень,
Драгоценнейший клейнод!
— Ты ответь мне ворон птица,
Говорит ему девица,
Где ты был, куда летел,
Где ты руку с перстнем взял?..
— На войне я был кровавой,
Бой там был... Сплелись мечи
Словно ветви у дубровки...
Кровью пенились ручьи...
Стрелы рыли там могилы
Много пало на войне...
И девица затужила
— Горе, горе, горе мне
Этот перстень я дарила!..

          — А с кем был бой? вдруг спросил Ягайло...
          — В песне не сказано, государь, а чует мое сердце, что с крыжаками, они одни каждый год поливают кровью поля литовския...
          — А про крыжаков песни есть?... снова спросил король...
          — Спою твоей милости, государь, коли угодно будет..!
          — Так пой же, пой! нетерпеливо крикнул Ягайло.
         Старик взял несколько переборов и начал на другой, уже более веселый мотив.

Ой литвин, литвин,
Не паши новин,
Прахом все пойдет
Все крыжак возьмет.

         * * *

Сытый волк и тот
Овцу не дерет,
А хоть сыт крыжак —
Жрет как на тощак...

         * * *

Эй, жену и дочь
Немец не порочь,
Лучше смерть чем стыд,
Смерть мой сын отмстит.

         * * *

Лучше в поле лечь
Под железный меч,
Чем идти в загон
К крыжакам в полон.

         * * *

Ой литвин, литвин,
Не паши новин,
Лучше хлопочи
Отточить мечи!!.

          — Безподобно! исполать! закричал Ягайло, едва старик успел кончить песню... Дарю тебе целую копу грошей.
         Старик встал, низко поклонился и снова опустился на скамью.
          — Постой — воскликнул Витовт: — ты пословицу литовскую забыл, старик, «что из песни слова не выкинешь» — тут еще припев есть...
          — Да я не смел, государь... Там про ленкеишей-лехов поется... оправдывался старик...
          — Что же, ты думаешь, что я, живя в Кракове, лехом стал? с улыбкой проговорил Ягайло... Пой смело, старче, я такой же литвин, как мой брат и друг Витовт Кейстутович.
         Старик повиновался, он снова повторил всю песню, но только с прибавлением куплета

Что крыжак, что лех
Все единый грех, —
Польские князья
С немцами шурья.

          — Это может было при Пястовичах, а не при мне Олгердовиче. Не будет у ордена лютей врага, чем я!.. пой, вещий старик, пой еще, пой все, что знаешь! воскликнул он: — ты пробудил мое сердце, пой старик, и помни, что кроме нас двух никого больше нет здесь в покое, пой, все что тебе придет на душу, все, чем полно твое литовское сердце!
         Снова зарокотали струны, и снова, одна за другою, полетели с уст слепаго старца вещия песни; он славил древних героев родной старины, пел о славных походах за море, пел о славном Гедымине, о удалом князе Кейстуте льве Литовском, и вдруг затянул песню о великом князе Витовте и о его отравленных детях....
         Витовт вспыхнул. — Слезы показались на его глазах, он хотел было броситься и удержать старца, но Ягайло остановил его и приказал продолжать песню... Когда раздались последние звуки трогательной песни, уже знакомой нашим читателям 1), Ягайло снова взглянул на своего брата. Витовт тихо плакал, закрыв лицо руками. Ягайло вскочил со своего места и пылко, крепко обнял друга... Он говорить не мог, рыдание душило его...
          — Понимаю, теперь все понимаю, бедные твои птенчики, Ваня и Юра... Кровь их до сей поры не отомщена. Клянусь тебе... Года не пройдет, отольется немцам их кровь сторицею!
         Витовт ничего не отвечал, он стиснул в своих могучих объятиях Ягайлу и целовал, целовал без конца.
          — Спасибо старику, он меня до слез довел! воскликнул наконец король, садясь на свое место... Кто научил тебя, старик, таким чудным песням, кто вложил тебе в уста этот чудный дар!...
          — Научило горе безъисходное, научила ночь темная, подогрела вечная злоба немецкая!.. отвечал старик... Всю семью, отца с матерью, с малыми детками-братьями немцы вырезали, дом сожгли, меня как щенка ненужнаго с пинками выгнали... когда еще Пилены брали... Пошел скитаться в чужих людях, со старыми певцами, им на лире подъигрывать, звать всякое литовское сердце бить недругов немцев треклятых....
          — И далеко ты был?.. любопытствовал король...
          — И в Москве был, и в дальнем Киеве, и в немецкой земле в Мариенбурге был, и вдоль-поперек каждый год хожу по жмуди моей родимой, кто теперь в крыжацких руках изнывает.. Ох, жутко, государь и говорить, что там теперь делается!.. воскликнул он... жизнь литовская считается хуже пса паршиваго, участь наших девушек — полонянок, хуже чем на орде в плену. Знаю я там один замок, сидит в нем красавица княгиня литовская, сродственница твоя, великий государь, Скирмунда Вингалловна.... Участь ее хуже последней полонянки....
          — Этого быть не может... Как, дочь князя Вингаллы, твоего брата в плену? Что же ты давно несказал про это?
          — Я не знал, что она жива... Слух прошел, что она умерла... Мне сам брат говорил об этом месяц назад.
          — А я государь, только две недели из этого треклятаго немецкаго замка... Жива она, красавица, ласточка наша, да держат-то ее в высокой башне... в тесном плену.
          — И ты не ошибаешься, старик?.. Тут не может быть подлога, комтур граф Брауншвейг, которому брат Вингалла предлагал в обмен за дочь 6 пленных рыцарей, отвечал, что согласился бы и на меньший обмен, но что княжна волею Божьею умерла, больше даже, боярин Вруба видел ее сам, своими глазами на одре болезни!
          — Жива она, государь, жива!.. — снова падая на колени, со слезами проговорил старик. — Вот и доказательство. — Он порылся в небольшом мешечке, висевшем на его груди, и добыл оттуда маленькую деревянную щепочку, завернутую в чистую тряпочку. На ней, довольно четко, но темно-красными чернилами было написано по литовски несколько слов. Витовт с любопытством оглядел эту оригинальную записку и передал ее Ягайло. Тот повертел ее перед глазами и возвратил Витовту.
          — Словно кровью писана... Прочти, дорогой брат — сказал он. — Я плохо разбираю...
          — Тут только три слова, — проговорил Витовт.
          — Но какия же, какия! — настаивал король.
          — Спасите, погибаю!.. Скирмунда!
          — Бедная! — воскликнул король: — но постой, старик, как эта записка попала в твои руки?
          — Шел я, государь, мимо этого самаго треклятаго замка крыжацкаго, Штейнгаузеном прозывается, а слух о смерти нашей раскрасавицы по всей Литве идет... Ну, думаю, зайду я в замок, — крыжаки то нас слепых певцов в замок пущают, наши песни слушают, только ни словечка не понимают, да на лютнях своих хотят подъиграть... Вот, думаю я, взойду-ка я в замок, хоть могилке-то княжеской поклонюсь, очень уж я любил княжну-то, в терему у нее неодноважды певал, ну, идем мы, я с поводарем, а поводарь-то у меня мальченок хошь маленький, а куда шустрый, он за меня все видит и мне говорит... Вот пришли мы в замок, а нас не пустили — проваливай, говорят, старик, пока жив, ну, пошел я с ним, с поводарем-то назад да и говорю ему, возьми мол на память о башне той тюремной, хоша камешек али черепочек. А он мне и говорит.
          — Дедушка, в оконце сквозь стеколицу что-то белеется, словно будто жив человек. — Дедушка, говорит, стекольцо одно поднялось, щепочка на земь летит... Не поднять ли, говорю — Беги скорей... Он к замку; подбежал к башне, а сам словно камушки выбирает, схватил щепочку и ко мне... Говорит, дедушка, мне боязно, на щепочке то словно кровью что написано!.. Тут то и понял я все! Зашел я к одному верному человеку, он писанье-то мне и прочел... Жива она, великие государи, жива она наша лебедь белая, наша ласточка ласковая. Спасите ее, ради света глаз ваших, не отдайте ее злым ворогам на поругание...
         Старик валялся на коленях у ног изумленных слушателей. Безхитростный разсказ его поразил обоих... Первый собрался с мыслями Витовт.
          — Слушай меня, вещий старик: ни слова об этой записке князю Вингалле, я его знаю: вспыхнет, как береста, и еще хуже напортит дело... Ступай ты лучше в Смоленск, розыщи там князя Давида, вот того самаго, что в Эйраголе в заложниках жил... Шепни ему — княжна, мол, жива!..
          — Государь, великий государь — воскликнул изумленный старик: — ведь княжна Скирмунда — вайделотка!
          — Исполняй, что я говорю! — сказал сурово Витовт: — и никому больше ни слова!
         Старик молча поклонился. Он знал, что с Витовтом спорить нельзя и что у него часто порыв ярости сменяет самое сердечное благодушие.
          — На сегодня довольно, неправда-ли? — спросил он, обращаясь к Ягайле, который сидел насупившись.
          — Даже слишком! — проговорил он своим грубым голосом: — то, чего я сегодня наслышался, не забыть во век.
          — Спасибо тебе, старик, — большое спасибо, вот тебе с руки моей кольцо-клейнод, носи его на здоровье, а помрешь — передай другому лирнику, пусть из рода в род идет сказ о том, что я и на краковском престоле остался таким же как и был литвином!
         Витовт со своей стороны тоже одарил старца и сам вывел его за дверь. Братья остались теперь одни.
          — Ну, что скажешь теперь, дорогой, мудрый друг, быть войне с треклятыми немцами или нет? — спросил Витовт, протягивая руки Ягайло.

Вот тебя моя рука, клянусь не положить меч в ножны... (стр. 244) Иллюстрация Н. Кошелева

          — Прости меня, что я поколебался, при виде пролитой крови... Я верю, что кровью полита вся моя несчастная родина.. А ужь если литься литовской крови, так уж пусть она льется на боевом поле... Вот тебя моя рука, клянусь не положить меча в ножны, пока не обломаю рогов крыжакам, как тому дикому туру!! За твоих детей, за всю кровь литовскую!!
         Витовт крепко пожал протянутыя руки!..

ХХVII.
Вестник войны

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург, 1889. Глава XXVI. Вестник войны          Долго еще говорили о предстоящем походе наши братья-государи, как вдруг шум у крыльца заставил Витовта узнать в чем дело.
         Он увидал в соседней комнате, наполненной стражей и придворными, молодаго человека, в краковском костюме с сумкой на груди. Он казался очень утомленным, вся одежда его была покрыта снежною пылью.
          — Кто ты?.. Откуда? — спросил Витовт, подходя к гонцу.
          — Гонец из Кракова, к его величеству, королю Владиславу.
          — От кого?.. — переспросил князь.
          — От ея величества королевы и от панов великой рады.
          — Иди за мной! — отозвался Витовт и повел посланца в покой, где он только-что разговаривал с королем.
         Ягайло тоже заинтересовался шумом в соседнем покое, но медлительный и ленивый в движениях, продолжал сидеть на топчане, хорошо зная, что если случится что-либо важное, ему доложат.
         Вошел Витовт, за ним молодой гонец. С первого же взгляда он узнал его, это был сын известнаго краковскаго мечника, и его крестник, Владислав Выша, племянник епископа Петра Выши, духовника покойной королевы Ядвиги.
          — Как попал ты сюда, Владислав? Что случилось?!. — воскликнул король, поднимаясь с места. Ему уже почудилось, не умерла-ли нежно любимая им жена, королева Анна, не случилось-ли чего ужаснаго в королевской семье — гонец, подобный Владиславу, не мог быть носителем ничтожной вести.
          — Гонцом к вашему королевскому величеству, — проговорил, склоняя колена, молодой человек: — от ея величества королевы и от панов рады. Вот письма. — Он подал два свертка, завернутые в шелковую материю.
          — Что королева? что дети? — не дожидаясь, пока будут прочтены послания, спрашивал посланца король.
          — Ея величество королева лично подала мне письмо к вашему королевскому величеству, она находилась, благодарение Господу Богу, в добром здравии, — отвечал с поклоном вестник.
          — Что же случилось? Что же случилось, что королева и паны рады тревожат меня здесь... Письмо королевы мог привезти обыкновенный королевский гонец, что случилось, говори толком?
          — Краковский пан 2) его мость, Яско из Тенчина, передал мне на словах, что орден объявил войну чрез герольда, и что рыцари уже перешли польскую границу!..
          — Не может быть, ты не дослышал? — воскликнул Ягайло: — позвать сюда Олесницкаго, пусть он читает, пусть он прочтет донесение панов рады!
         Олесницкий не замедлил явиться и, сняв печати с двух свитков, медленно, но ясно прочел сначала письмо королевы Анны, в котором она заклинала мужа возвратиться скорее в виду войны с крыжаками, а потом витиеватое донесение панов рады, которое сводилось к известию, переданному в двух словах гонцом, что орден, чрез герольда объявил войну польской короне, и что по слухам войска орденския перешли границу и обложили крепостцу «Золотырню». Паны рады умоляли короля возвратиться скорее и принять меры к отражению врагов.
         Во все время, пока Олесницкий читал послание, король незаметно шевелил рукою на груди, очевидно, делая крестныя знаменья, и дважды украдкой поцеловал свой шейный крест.
          — Какой ответ прикажешь мне написать, мой августейший король и повелитель? — спросил с низким поклоном Олесницкий.
          — Ответ?!. — переспросил Ягайло, и глаза его сверкнули каким-то странным огнем. — Ответ мой — теперь ночь, спать пора! — С этими словами он сделал рукой характерный знак, что говоривший может удалиться.
         Владислав Выша присмотрелся к этому жесту еще в Кракове, он почтительно ударил челом и вышел.
          — Слышал? — обратился Ягайло к Витовту, когда они остались одни: — проклятые легки на помине!..
          — Этого надо было ожидать, немцы ждать не любят...
          — А я все думал, что дело обойдется миром, что они поймут, что правда на моей стороне.
          — Жди ты благородства и правды от немцев! Витовт усмехнулся — у них где сила, там и правда!.. Но что же делать теперь в этих обстоятельствах?..
          — В этих обстоятельствах — самое лучше — спать!.. решительно сказал Ягайло:.. Скоро полночь, а утро вечера мудренней.
         С этими словами он встал и просил хозяина показать ему приготовленный для него покой. Витовт знал, что в такия минуты от медлительнаго Ягайлы не дождаться ни одного слова, повел его в покой рядом, где на роскошно убранной шкурами зверей кровати, было приготовлено пышное ложе.
         Секретарь королевский, знаменитый подканцлер Тромба и немой гайдук, вечные спутники короля, уже были там.
         Король молча выслал всех, исключая немаго, попрощался дружески с Витовтом, снял с груди большой золотой крест, повесил его над прилавком, стал пред ним наколени, и долго долго читал молитвы, потом лег, закрылся меховым одеялом и приказал немому позвать капелана.
         Капелан, тоже вечный дорожный спутник короля, очевидно, только ждал зова; он вошел почти тотчас же и подошел к засыпающему королю.
          — Во имя отца и сына, и святаго духа! проговорил он тихо по латыни.
          — Аминь! почти беззвучно отозвался король. Капелан благословил его крестом, прочел молитву на «сон грядущий» и тихо удалился. А король уже спал.
         На следующее утро, он встал по обыкновению очень рано, и как будто ничего не случилось, отправился на охоту. Витовт даже не удивился — это была не безпечность, не забывчивость, он хорошо знал характер своего родственника — просто король не пришел еще ни к какому решение. Никто из придворных не смел, разумеется, напоминать королю о гонце из Кракова, да и сам пан Владислав старался спрятаться от взоров королевских, чтобы избавиться от обратнаго перелета в Краков, на крыльях гонца.
         Так прошло два дня. Вдруг однажды, среди охоты, король приказал своему стремянному трубить сбор. Первым подошел Витовт.
          — Я еду сейчас в Краков — заявил ему Ягайло... До Петрова дня еще далеко, треклятые крыжаки много захватить могут...
          — Что же, добрый путь! — когда встретимся? cпросил Витовт...
          — Или ты забыл — за десять дней до Петрова дня в Червенске Плоцком.
          — Я буду там раньше тебя, друг и брат!
          — Увидим!.. улыбнулся Ягайло в ответ: — а теперь, мой союзник и брат, еду немцам зубы заговаривать, дойдут слухи, что я мирюсь с немцами — не верь!.. Без тебя ни в мире, ни в войне, ни едянаго слова. В том порукою мое королевское слово, и св. Станислав покровитель Польши.
          — Верю — просто искренно отвечал Витовт, и братья горячо обнялись.
         Чрез час Ягайло, почти без свиты, скакал по варшавской дороге, минуя Брест, а Витовт больше мили провожал его верхом.
          — Помни уговор, время и место! крикнул Ягайло на прощаньи.
          — Мне-ли забыть!.. отвечал Витовт. Они разстались.

* * *

         С этого дня кипучая деятельность Витовта не знала предела. С утра до ночи на коне, он то обучал свои дружины пешему и конному строю, то смотрел на состязание лучников, давая за лучшие выстрелы награды, то присутствовал при литье бомбард и других новоизобретенных орудий, то делал опыты с ручными гранатами, которыя предлагал какой-то заезжий волошский мастер.
         Все вечера у него были посвящены переписке; он писал увещательныя и призывныя грамоты к удельным князьям, призывая их на войну с немцами. Каждое утро его доверенные гонцы, по большей части дворяне, и бояре литовские и смоленские, выезжали в сопровождении более или менее нарядных конвоев с его граматами; наконец, целое посольство, из двух бояр, при окольничьем и двух подканцлерах, было отправлено в Москву к зятю, великому князю Василию Дмитриевичу.
         Из Золотой орды к этому времени успел возвратиться молодой Туган-Мирза; он привез уже известный нам договор султана Саладина и сообщил, что сам султан Саладин наднях будет в Вильно.
         Посланцы, вернувшееся из Смоленска, доносили, что князья и бояре готовы служить ему головою, и что три смоленских знамени, на свой кошт, придут в Вильно к вешнему Николе. Псков обещал еще четыреста лучников, а Новгород с каждаго конца по десяти панцырников да по пятидесяти бердышей. Стародубские, Одоевские и многие другие удельные князья обещали помощь деньгами и дружинами, даже Олег рязанский обещал прислать ста два ратников, да десяток дружинных панцырников. Про Жмудь и говорить было нечего, она шла поголовно — народ хотел лучше погибнуть в кровавом, честном бою, чем на виселицах в крыжацких замках.
         Криве-кривейто разослал всюду свою тройную кривулю, знак народной священной войны, и из недоступных, невидимых дебрей Литвы и Жмуди стали стекаться к Эйрагольскому замку, назначенному местом сбора, тысячи, десятки тысяч таких удивительных дикарей, что даже сам жмудинский князь Вингалла удивлялся.
         Это по большей части были обросшие волосами гиганты, со всклокоченными, и подчас сбитыми колтуном пуками непокорных, жестких, рыжих волос, с лицами, на которых трудно было уловить даже искру чего-либо похожаго на общечеловеческия чувства. Это были дикари, в полном значении этого слова. Коллосальнаго роста, исполинской силы, одетые в звериныя шкуры, накинутыя прямо на голову, они напоминали собой диких зверей. Необузданные в проявлениях своей дикой, животной натуры, они плохо уживались с подобными себе, и очень часто нож и дубина заканчивали начавшуюся размолвку.
         Единственно, что производило на них какое-либо впечатление, это была тонкая палка с крючком, знаком криве, судьи и жреца Перкунаса. Она одна могла безнаказанно гулять по их обнаженным рукам, или лицам. При первом прикосновении священной трости эти гиганты смирялись, и падая ниц, молили прощения.
         Язык их был так груб и так беден, что природные литвины, и даже жмудины, мало понимали их гортанное хриплое наречие. Предводителем у них был ничем от них не отличавшийся кунигас, как они его величали, Одомар, такой же дикий и всклокоченный, как и его подданные. Но, казалось, власть его была только номинальна, никто из этих диких людей не оказывал ему особых знаков внимания, даже не вставал при его приближении, и только единственное преимущество давало ему его звание: он первый вырезал себе из теплой еще оленины кусок, который хотел, и пожирал его так, почти без соли, едва поджарив на угольях.
         Остановившись в миле от замка князя Вингаллы, эти дикари тотчас устроили себе жилища из сосновых ветвей, обложили их землею и дерном, и усыпали мягким мохом. Они пришли целыми племенами, с женами, стариками и детьми. Им нечего было оставлять на прежнем пепелище, это были лесные народы, еще не прикрепившиеся к земле, а громадные леса жмуди давали широкий простор их скитальческим нравам. Вызванные из своих трущоб властными приказами своих криве, они шли туда, куда им указывали эти жрецы Перкунаса, и также покойно, как в своих лесных болотах, расположились в пущах Эйрагольскаго княжества.
         Даже сам Вингалла и обрадовался, и отчасти испугался нашествия этих диких союзников... но по зрелому обсуждению он нашел, что в бою подобные исполины, и по силе, и по неустрашимости будут незаменимы, но всетаки старался создать из них нечто похожее на дружину, или, как тогда говорили, знамя.
         «Знамя», или «Хоругвь» на литовском и польском языке, означало тоже самое, что отдельный отряд, и действительно, в каждом знамени прежде всего мы видим около 200 — 250 верховых панцырников, вооруженных длинными рыцарскими копьями, затем тяжелыми мечами и бердышами, т. е. топорами, насаженными на тяжелых рукоятях.
         Непосредственно за конными стояли пешие панцырники, которые делились на лучников, мечников и аллебардийцев. Затем шли охотники; это были люди, вооруженные чем попало, но по большей части у них за поясом были обыкновенные топоры, а в руках свалуги или сулицы, т. е. окованныя железом палки или дубины. Подобная дружина или знамя всегда в литовском войске строилось, по стародавнему обычаю, «клином вперед» т. е. лучше вооруженные, а тем больше конные витязи, становились в голове клина, а за ними стояли лучшие пешие воины, так называемые предзнаменники. Знамена у литовских полков все были одинаковы; они различались только цветом поля, а изображение было одно и тоже, герб Литвы «погоня», т. е. всадник на коне. В Польше каждое знамя имело свой герб, по гербу предводителя или по народности, или, наконец, по гербу того ясновельможнаго пана, на чей счет собиралось и вооружалось знамя.
         Но эти дикие сыны лесов совсем не хотели ни понимать, ни допускать у себя какого либо строя, ни принять какого бы то нибыло инаго вооружения, кроме своих громадных сучковатых дубин, громаднаго веса и длинны, которыми они с одного удара убивали не только быка, но и зубра. У некоторых из них были самодельные луки с тонкими стрелами; но хотя луки по упругости были неизмеримо сильнее татарских и польских, но острия стрел, изготовленныя из рыбьих костей и в самом лучшем случае из какого нибудь случайно попавшагося железнаго гвоздя, были без условно безвредны человеку, одетому в какия бы то ни было латы. Они, кажется, сами это сознавали, и за неимением метала, делали самодельные панцыри и щиты из веревочных цыновок, вроде теперешних половиков, с тою разницею, что веревки были льняныя, чрезвычайно крепко скручены и затем сплетены. Подобныя брони одно время употреблялись и в войсках московских, и назывались «бактерцы», но скоро были заменены железными и медными нагрудниками и коллотарями.
         У их предводителя, кунигаса Одомара, вооружение нисколько не было лучше его богатырей; только голову его прикрывала железная шапочка на меху «Ерихонка», как ее тогда называли, но и она, по общему обыкновение была прикрыта огромной головой рыси, шкура которой ниспадала на плеча и спину богатыря, да огромная дубина его была в несколько рядов окована полосками шиннаго железа.
         Когда, уведомленный о прибытия новаго союзника, князь Вингалла полюбопытствовал отправиться в стан новых пришельцев, он, не смотря на свою дикость и отчужденность всего, что могло только казаться иноземным новшеством, был изумлен и даже испуган при одном взгляде на этих дикарей, пришедших из неведомых дебрей непроходимых литовских лесов.
          — Кто ты, во имя громовержца Перкунаса?! воскликнул он, с изумлением оглядывая предводителя дикарей: — не сам ли Альцис 3), пришедший на землю.
          — Я кунигас Одомар, покорный веленью богов пришел сюда со всем моим народом, на помощь кунигасу Вингалле-Эйрагольскому.
          — Я кунигас Вингалла! — воскликнул князь и протянул руку, но дикарь не сразу поверил, он с недоверием осмотрел, хотя крупную относительно, но тщедушную сравнительно с ним фигуру стараго князя.
          — Ты кунигас Вингалла?! переспросил он: — почему же боги обидели тебя ростом и дородством... А я думал видеть в тебе другого Ишминзаса!.. ну все ровно — будем друзьями и братьями — и страшный дикарь трижды облобызался с Вингаллой.
          — Пойдем ко мне в замок! уговаривал его князь Эйрагольский.
          — Что я там невидал.,. Разве твой замок просторней этого леса, разве твои башни выше этих сосен... отвечал Одомар... Отцы и деды наши не знали стен и запоров, лес наш кормилец, лес наш замок... Помнишь, что говорит богиня Медзиойма... 4) — Литва живет в лесах! Истребите леса — не будет Литвы... Истребляйте, истребляйте!..
          — Я и так поднял меч, чтобы уберечь леса моей родины, богов моих отцов и дедов, священных криве и сигонт! отозвался Вингалла.
          — Коли так, покажи мне, где живут эти дровосеки, докажи, моя сулица переведается с ними! вскричал дикарь и грозно взмахнул страшной дубиной над головой — говори, говори, где эти дровосеки!?..

         Да, слезы составляли преступление, когда кругом звучало, звенело, дрожало в воздухе, и во всех сердцах одно могучее, всесильное, неотразимое слово: Война! Война! Война!

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Стр. 10.

2) Председатель совета королевскаго. Высший титул государства.

3) Геркулес литовской мифологии.

4) Медзиойма, богиня охоты.

 

Продолжение

 

Г. А. Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника. С.-Петербург: Типография В. В. Комарова, 1889. С. 236 — 252.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Гавриил Хрущов-Сокольников   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке