Николай Язенко.     Серенький денек. Этюд

— Кто герой?
— Тот, кого не потрясет — взгляд женщины.
(Из индийской рукописи I века до Р. Хр.)

         Мне никогда не забыть одного серенькаго августовскаго дня.
         Засыпаю, а события того дня, как на яву стоят передо мною. Сплю — они снятся, просыпаюсь — и опять они, все они!... Я дорого, дорого бы дал, чтобы навсегда забыть их, совершенно выкинуть из моей памяти, уничтожить этот серенький денек, — единственное светлое и дорогое воспоминание. Оно ведь у меня одно на всю мою долгую и тяжелую жизнь.
         Но к чему оно — это единственное больное воспоминание? Пусть лучше его не будет. Легче, много легче — спокойней буду переносить я все невзгоды, все зло и горе, сваливающаяся на меня. Ах, если-бы знали, каким ключем закипает кровь, каким тяжелым, невыносимым камнем, давящим грудь, ложится каждый толчек капризной и неприветной моей судьбы!
         И все через него... через этот милый, дорогой, проклятый, серенький день!...
         Да, день был вполне серенький, как-бы подернутый густым кисейным покрывалом. Целую предыдущую ночь и все утро шел дождь, какой бывает в августовские серенькие деньки. Дождя почти не видно, но он пронизывает вас насквозь, — всего пронизывает, и забирается в ваше сердце, душу...
         Глухо стучали о сырую, мокрую землю скатывавшияся по стеклам и по начавшим уже желтеть листьям, невысыхающия крупныя дождевыя капли.
         Взгляните на эти деревья! Какой грустный, печальный, удручающей вид имеют они!... Кажется, не дождевыя капли катятся по ним, а слезы, тяжелыя слезы... Не те слезы, которыя, как весенний дождь, сразу набегают на отуманенное лицо и неудержимо льются из глаз, — нет, не такия!... Те и набегают сразу, как весенния тучки, и сразу-же исчезают, пригретыя светлым, горячим весенним солнышком... Уже опять, по прежнему смеются только-что плакавшие глаза, опять блестят и перебегают в них искорки живого, неудержимо-радостнаго огонька. Нет, совсем не такия!... Это слезы человека, сразу потерявшаго все дорогое в его жалкой жизни, все приковывающее его к ней. Эти слезы матери над холодным, маленьким трупиком своего ребенка, единстзеннаго существа, привязывающаго ее к жизни. Порвалось это звено и оно уже не живет, хотя говорит и двигается...
         — Взгляните!
         Не градом льются из ея глаз слезы, — их давно уж нет там: изсякли оне, как ручей, под палящими лучами знойнаго солнца пустыни.
         Мать сидит здесь-же, у этого маленькаго, обитаго глазетом гробика; безучастно смотрит на всех окружающих; мысль уже давно не работает; тяжел взгляд ея сухих воспаленных глаз... Но вот крупная, тяжелая слеза показалась у глаз, надолго остановилась так, как бы замерла в последнем с ними прощании, трепетно задрожала на реснице, покатилась по безкровной щеке и глухо стукнула об пол... Проходит несколько гнетущих, страшных минут и новая, такая-же слеза показывается снова. Не слезы катятся из этих бледных, утомленных глаз, — а жизнь понемногу уходит оттуда...
         Вот такими-то слезами плакали и деревья в тот серенький день.
         В них не было обычной суеты и шума певчаго царства; все как-то притихло, ушло в себя; разве изредка, как будто по ошибке, вскрикнет дрозд, но и тот сейчас-же, испугавшись, усядется на мокрой, сырой ветке.
         Пусто, мертвенно все вокруг.
         Но я люблю в такой день уйти куда-нибудь подальше от людей: люблю погрузиться всецело в самого себя, — раскопать всю свою душу, и строго, строго спросить свою совесть, чиста-ли она по прежнему? Ясный солнечный день, когда вся природа поет и ликует, не годится для этого. Как одно из ничтожных созданий природы, человек невольно отвечает ей в ея весельи; а затем пройдут светлые дни, настанет серенький денек и тяжело становится на душе...
         А вчера был именно такой светлый радостный день. Ярко блестело заходящее солнце на чистом безоблачном небе; неудержимо неслась прощальная, особенно нежная песня птиц, кой-какия из них уже умостились на ночь, — на покой, в свое родимое гнездышко...
         Я невольно позавидовал им за это гнездышко. Хорошо тому, у кого оно есть, кто знает куда придет, когда наступит ночь, знает с кем поделиться своими тяжелыми думами, своим горем и радостью, — а я...
         Эх!... Только во вчерашний яркий день, и могли притти мне в голову такия глупыя мысли!... Что за нежности и пристали-ли оне мне?...
         Нет, побольше, как можно больше нужно сереньких деньков!...
         Я размяк вчера, в этот спокойный, тихий вечер, под впечатлением окружающей природы и, как всегда, наделал глупостей,
         Ну, посудите сами! Пристало-ли мне все то, что случилось вчера?
         Я стоял над рекой, рядом со мной стояла она, дорогая, — но все-ж таки чужая, совершенно чужая... Не думайте, что я говорю чужая только потому, что она замужняя!... Нет, совсем нет!... Я не могу точно, ясно объяснить, почему она чужая!... Это видно в каждом ея слове, в каждом движении, в каждой складке платья, облегающаго ея выхоленное тело. Вы, может быть, меня не понимаете? Но что же делать, если я не могу объяснить вам иначе, а каждый мой нерв безпрестанно твердит мне: чужая, чужая! и слышится мне это слово в минуту самых горячих ласк и поцелуев! Но не будем забегать вперед; сегодня мой серенький денек, и вы все, все узнаете.
         Ну, что может быть общаго между мною и этою женщиною? Я должен смотреть на нее, как на статую, как на картину... И я сегодня, в серенький день, непременно скажу ей, что вчера, в ярко томительный жгучий день, я любовался ею, как статуей, как картиной!...
         Да я жизнь-бы отдал за одну эту минуту, когда она по вчерашнему, только не в яркий солнечный день, а в серенький, — вся зардевшись бросилась в мои объятья... А я? Я гордо отступлю назад, сложу на груди руки и скажу, скажу ей, что во вчерашнем виноват жгучий, ослепительно сияющий день, — и я ее, статую, счел за женщину, женщину вдруг меня полюбившую!...
         Меня!... Смешно, право смешно!... Ну разве может полюбить меня даже и не такая женщина, а хуже, в миллион раз хуже?... Да последняя, грязная развратная тварь — и та не полюбит меня!... Отдаст мне свои продажныя ласки и поцелуи, и засмеется...
         А уж ты то, наверно теперь смеешься надо мной: звонкий, веселый, искренний хохот без удержу рвется из твоей пышной груди; влагой от смеху покрываются твои, минутами загорающиеся ответным блеском и много-много сулящие, глаза... смейся, смейся, — пока еще ты можешь смеяться!...
         Нет, скажу я сегодня... сегодня не вчера, сегодня серенький день и смешно в такой день увлекаться несбыточными мечтами; смешно желать быть счастливым хоть на минуту, и — верить в эта счастье!...
         Сегодня нужно казниться до конца и не давать себе пощады...
         Итак, вчера мы стояли с ней над рекой; спокойно разстилалась она перед нами; небо было такое чистое, такое ясное, такое — глубокое, лазурное; солнце так нежно проникало в душу, ласкало меня своими золотыми лучами; какое-то спокойствие было разлито в душистом воздухе... Мы молчали оба и только глядели и глядели... Я взглянул на нее: она, чужая, она явилась мне вдруг такой милой, такой — доброй, ласковой, божественно красивой, — такой способной приласкать меня, хотя так, как ласкают из жалости грязнаго, мокраго, заброшеннаго щенка... А тут....
         Ну, скажите, заклинаю вас всем святым, скажите: может-ли женщина умная, богатая, хорошая, ну даже и очень добрая, полюбить такого, как я, полюбить такое отродье человечества? Да ведь ея муж, гордый красавец, руки мне никогда не подавал! Глядит на меня с презрением, как на какую-нибудь гадину! Лакея своего, я уверен, что ставил выше меня и — вдруг!..
         Я ей покажу сегодня, в этот серенький день, что и такой, как я, имеет сердце такое-же, как и все люди, если только не лучше, — и горе тому, кто вздумает играть им!...
         Вот она идет. Я вижу ее издали.
         Господи! Да что-же это со мной?... Что делается в моей груди? Что заставляет так неудержимо биться и замирать мое бедное сердце?...
         Я хотел небрежно подойти к ней; хотел сказать ей, что я вчера любовался ею только, как красивым произведением природы; хотел засмеяться и уйти, оставив ее глубоко обиженной, оскорбленной, хотел...
         Да что-же, что-же это со мной?!
         Мои ноги как-бы приросли к земле... Вот она ближе... вот она подходит... Какая-то неодолимая сила заставляет меня подвинуться вперед изступленно с протянутыми руками, упасть перед ней на колени, вырывает из моих глаз, теплыя, умиленныя, благодарныя слезы...
         Она склоняется надо мною, обвивает мою шею руками...
         — Милый! Ненаглядный мой!... шепчут ея губы . . . . .
         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
         — Простите меня! Простите жалкаго безумнаго!...
         Пусть еще раз, один только раз, повторится этот серенький денек!.. Пусть она, еще поиграет со мною, пусть развлечет себя, хотя на один час, от своей шумной светской жизни!.. Только чтобы я, один я, был этим развлечением, этой игрушкой... И я опять опущусь перед ней на колени, опять спрячу лицо свое в складках ея платья, по прежнему заплачу умиленными благодарными слезами, по прежнему...
         Верните! Верните-же мне этот серенький денек!...

 

Н. Язенко. Серенький денек // Лепестки. Проза и стихи. С портретом автора. Вильна: Типо-лит. Р. И. Тасьмана, 1907. С. 43 – 53.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Николай Язенко    Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012
 
при поддержке