Николай Язенко.     Мы смеялись

         Мы сошлись и улыбнулись...
         — Послушайте, Вера, сказал я ей, — будем продолжать наш разговор... Вы знаете, я люблю вас...
         Она недоверчиво взглянула на меня... Но на миг лишь блеснуло это тихое, милое недоверие в ея взоре и тут же погасло, уступив место обычному ея выражению.
         Кругом нас шумели деревья. Весенний вечер спускался на растомленную дневным зноем землю для ночного лобзанья. Ленивыя деревья стыдливо закрывали этот союз их и лишь тихо, тихо лепетали друг другу свои маленькие секреты...
         — Сядем, Вера... Я хочу много сказать вам.. Много смешного...
         — Говорите...
         Ножка ея, (только в эту минуту я заметил, какая она крошечная) ножка ея, нетерпеливо бившая носком по земле, руки напряженно вытянутая на коленях, торс перегнувшийся вперед, вызывающе приподнятый подбородок и улыбка, эта шаловливая улыбка, все говорило о том, что она готова к тому, что живет в основе мира, что жило и в наших отношениях — к борьбе...
         Я тоже заметил в себе нервную дрожь, сдавливавшую мне дыхание, сводившую слегка мои мускулы. И на своих губах поймал я улыбку...
         Мы начинали смеяться...
         — И так, люблю вас, начал я снова; вы этого хотели? Я сознаюсь вам в этом, но мне тяжело говорить... Тяжело не от смущения, а от сознания того, что я делаю.. делаю... Ну, как бы это сказать, что бы не очень обидеть себя?... делаю неосторожность, что-ли. Любой из друзей моих сказал бы, что я делаю... подлость...
         Все время пока я говорил, глаза ея были опущены и лишь при слове — «подлость», как то особенно резко просвистевшем в тихом и прохладном воздухе, глаза ея поднялись и быстро вскинулись на меня. Они были серьезны, эти глаза, а под ними, на губах ея, играла все прежняя улыбка...
         — Подлость?... Почему? — спросила она и пожала плечами...
         — Ах, Боже мой, Вера, нужно ли объяснять вам? Я женат, вы девушка.. честная девушка... У меня есть дети, ради них я не разведусь никогда... Какия же вам еще нужны корни для подлости? Разве это честно — говорить вам — «люблю», при таких обстоятельствах?
         — Не говорите тогда, молвила Вера и лукавый луч блеснул на меня из-под гнутых ресниц ея...
         Я улыбался в ту минуту; улыбался оттого, что мне мучительно хотелось плакать...
         Взор ея, обращенный теперь на меня и искрящийся лукавым весельем, вдруг помрачился, затуманился и в нем засияла бездна, немого, нежнаго вопроса, бездна, от одного взгляда на которую, у меня кружилась голова...
         — Послушайте, Коля.. Вы опять смеетесь... Вы смеетесь все время... Я не знаю, говорите ли вы правду, или шутите... Это противно... Это мучительно...
         — Конечно, я шучу, Вера. Как вы не догадываетесь об этом... Разве могу я, разве смею я, поживший, связанный человек, губить вашу юную, свежую жизнь... Я знаю вас: вы отдадитесь на веки... Ну, а для меня век — это такой продолжительный срок... я. предпочитаю.. шутить...
         Палка, все время гнувшаяся в моих руках, вдруг треснула и переломилась...
         Вера вздрогнула и с удивлением взглянула на меня...
         — Вы сильный, сказала она.
         — Это больше от смеха, ответил я.
         Мы замолчали.
         Наступившая было тьма вдруг просветлела. На песчаной дорожке вырисовались наши тени, и около них запрыгали темные кружочки... Луна взошла...
         Я обернулся посмотреть на нее: круглолицая, блестящая, наглая какая-то, она точно издавалась над чем-то...
         — Посмотрите, какая глупая луна сегодня, сказала Вера: она смеется над нами...
         — Это зависть, Вера... Она из девственницы давно превратилась в старую деву; ее смущает наше веселье...
         — Коля, перестаньте... Коля, не шутите... Я не могу так... Я...
         Ея руки обвились около моей шеи, губы ея моим губам сказали то, чего не договорили уху.
         Это был долгий поцелуй... Луна и гасла, и вспыхивала в моих глазах. Деревья шептались, земля колыхалась под нами... Облака с неба спустились к самым головам нашим и заволокли все кругом... Это были какия то розовыя, ароматныя облака...
         Я чувствовал, что еще один миг и маленькая паутина, связывающая сердце мое с моим мозгом порвется и... все будет конечно. Ея жизнь погибнет, как погибнет и моя...
         Сердце мое мучительно больно билось в груди; кровь целыми потоками приливала к вискам...
         Я чувствовал, что я улыбаюсь...
         Она сразу отпрянула от меня, заметив эту улыбку... Голова ея гордо закинулась назад и глаза, эти милыя глаза, заблестели холодным, злым блеском...
         — Это гадко смеяться в такую минуту, кинула она мне; — вы издеваетесь надо мною.
         Я пожал плечами и сверхчеловеческим усилием воли подавил в себе дрожь, охватившую меня.
         На этот раз мы были спасены...
         Мы прислушивались к пению соловья, к далекому свисту локомотива...
         — Вы правы, сказала она; все это действительно смешно... И я хотела посмеяться над вами...
         Сердце мое сжала какая то ледяная спазма, но я ответил ей на улыбку и пожал ея руку...
         — Поговорим, как всегда... Поболтаем...
         — Поболтаем, Вера, поболтаем.... Давайте так, для смеха, представим, что случилось бы... если бы мы полюбили друг друга и отдались, понимаете ли, отдались этой страсти... Вас заинтересует такая тема?
         Она побледнела так сильно, что я, даже при лунном свете, заметил это... Все-таки подбородок ея задорно поднялся и уста ответили... улыбкой.
         — Это занятно... Говорите...
         И опять носок ея ботинка нервно бичевал о землю....
         — Это комично вышло бы. Мы с вами два смешных человека. Я стал бы жалеть вашу честь, вашу чистоту; вы жалели жену мою, моих детей... А люди смеялись над нами.... О таких вещах не жалеют в наш век... Правда?..
         — Да, вы правы... наша жизнь была бы разбита... А все таки...
         — Что, все-таки, Вера?
         Руки ея сложились, как на молитву, пальцы переплелись, хрустнули...
         — Все-таки жаль... стоном вырвалось из улыбающихся уст.
         Кровавое облако заволокло мои глаза.
         — Вера, вы смеетесь... Смейтесь, что бы не плакать... Зачем лишняя мука — смотреть на слезы дорогого человека... Будем смеяться, Вера...
         — Да я смеюсь, Боже мой.... Я все смеюсь... Да не могу же я... если я так люблю вас...
         Она снова была около меня, горячая, страстная... Своими вздрагивающими руками она легла мне на шею.
         Опять замерцала луна, затрепетали деревья вокруг нас.
         Еще гуще, еще розовее, еще ароматнее заклубились облака около наших голов, прильнувших устами друг к другу.
         Сердце мое перестало биться, в груди не хватало дыхания, мозг не мыслил, а желал... Меня не было — был какой-то могучий порыв, испепеливший меня...
         Я отдался этому порыву...
         Миг спустя, луна, блиставшая прямо перед нами, осветила Веру. Бледная, с закрытыми глазами, с беспомощно повисшими руками, она откинулась, прислонилась к дереву...
         Тихая, блаженная улыбка светилась на ея лице...
         Я тоже улыбался, но от этой улыбки кровь крупными каплями сочилась из моей нижней, прикушенной губы...

 

Н. Язенко. Мы смеялись // Лепестки. Проза и стихи. С портретом автора. Вильна: Типо-лит. Р. И. Тасьмана, 1907. С. 54 – 62.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Николай Язенко    Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012
 
при поддержке