Владимир Амфитеатров-Кадашев.     Печальный мир («Цех поэтов», кн. 4-ая)

         «Цех поэтов» считают группою, объединенною по признаку внешнему — известным формальным подходом к поэзии.
         Против такого взгляда протестуют участники «Цеха», подчеркивая, что их «кларизм» — единство не формы, а мироощущения (статья Н. Оцупа в отчетном, четвертом сборнике).
         Признавая законность этого протеста и наличие в «Цехе» единства мироощущения, я вижу, однако, это единство, совсем не там, где его находят сами «цеховые».
         Судя по их резким нападкам на «истерику», «неврастению» современной поэзии, на подчеркивание «человечности» («Писарев — человечнее декадентов, и, стало быть, лучше» — слова Н. Оцупа) — можно подумать: «цеховые» стремятся, к утверждение мира, как здороваго, целостнаго, разумно радостнаго конгломерата явлений.

          — «Радостей в мире таинственно много,
         Сладостна жизнь от конца до конца.»

         Но, читая стихи «цеховых» — видишь обратное: миp предстает — юдолью печальною и безвыходною.

«И грустен мне, мой друг, твой образ, несмотря
На то, что ты и бодр и молод,
Как грустно путнику в начале сентября
Вдруг ощутить чуть слышный холод»,
         жалуется Г. Адамович.
«Мы плыли в узкой лодке по волнам
Нам было грустно, как всегда влюбленным»,
         признается Г. Иванов. Ирина Одоевцева:
«Медленно встает луна большая,
С моря влажный ветер налетел,
И спешат прохожие, не зная,
Как печален их земной удел».
         У этой поэтессы грусть сплошь и рядом переходит в ужас перед темною, неведомою субстанцией жизни, — тютчевскою «бездной со страхами и мглами»:
«А там, где икона была
Торчит из угла
Морда козла,
Блеет протяжно и глухо ...»
         Снятся ей тяжкие, трудные сны:
«На сосне чернеют копыта,
И кобылья торчит голова.
Говорит: все у нас шито-крыто,
А сама то ты какова?»

         Еще резче ощущается ужас Mиpa в стихах Н. Оцупа: «Сразу стало небывалым все, что было. Страшный суд»... «В канаву человека повалили и кто в лоб ударил каблуком», «шар земной прострелен до прорех», «Уж восемь лет земля пьяна, тупеет понемногу»...
         В результате: усталое сознание безсилия, разуверение, страдательная покорность.

«Когда необходимой суетой
Придавлен ты, и ноша тяжела,
Не жалуйся и песен ты не пой:
Устраивай свои дела»
                                    (Н. Оцуп).
         В этой безнадежности даже любовь — не нужна и напрасна:
«И разлюби: не ангела крыло
Ту женщину сияньим осенит,
Ей пригодится разве помело,
Когда она на шабаш полетит»
                                    (Н. Оцуп).
         Правда, у того же Н. Оцупа есть строки более осияннья, не столь проникнутыя безнадежностью, сознанием безъисходности:
«Твой стан печальной музыки нежнее,
Темны глаза, как уходящий день,
Лежит, как сумрак, на высокой шее
Разсеянных кудрей двойная тень.
Я полюбил, как я любить умею и т. д.»
         Иногда это очарование женщиной приближается даже к чему то похожему на очарование Вечно-Женственным:
«Люблю подруги синия очи,
Такой подруги, которой нет.»
                                    (Н. Оцуп).
         Но все таки: радость для поэтов «Цеха» — всегда лишь бледный отсвет, неуловимая память о каком то сиянии, в которое больше не верится:
«Но брежжил над нами
Какой то божественный свет,
Какое то легкое пламя,
Которому имени нет»,

не без странной робости, признается Адамович.
         Здесь необычайно характерна неопределенность выражений: какое то пламя, какой то свет; лишь легким призраком, проскальзывает перед взорами печальных поэтов воспоминанье о забытой светлой Родине. Они знают; есть иное существование, помимо печальнаго и страшнаго мира, жить в коем они осуждены:

«И вижу широкую реку,
И темную тень на коне,
И то, что забыла Россия
Тогда вспоминается мне»...
                                    (Г. Адамович)
но это знание никогда не переходит в ощущение Реальности:
«Но спит непробудно столица.
Не светит на небе луна.
Не бьют барабаны. Из гроба
Никто не встает. Тишина.»
                                    (Г. Адамович).
         Мгновенно тухнут лучезарныя памяти:
«И все прозрачней, все ясней
Сияющий блаженный путь.
И ветер, ветер... Страшно ей (душе)
В блаженстве этом утонуть.
Но это длится только миг,
Короткий миг. Поймай его!
И снова стол, и груда книг
И после завтра Рождество.»
                                    (Ирина Одоевцева).

         Лучезарной мечте не одолеть, не разомкнуть тяжкаго круга бывания не преобразить страшнаго мира... Ведь даже сны о светлой родине снятся не поэтам, — кому другому, кому поэты мучительно завидуют:

«А тебе приснится наверно,
Если лес, — то такой, как всегда,
У ручья боязливая серна,
И в ручье голубая вода»
                                    (Ирина Одоевцева).

Ибо сами поэты грезят — страшным и грозным: «копытами чернеющими на сосне» и лошадиными черепами — уродливыми гримасами мира печальнаго и страшнаго...

Владимир Кадашев 

 

Владимир Кадашев. Печальный мир («Цех поэтов», кн. 4-ая) // Эхо. „Aidas“. Иллюстрированное приложение к газете «Эхо». 1924. № 2 (22). С. 13.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец (Вильнюс), 2010.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.

 


 

Владимир Амфитеатров-Кадашев

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010
при поддержке