Владимир Амфитеатров-Кадашев.     Ночная всадница.   Рассказ

«Зачем окно открыто в ночь?»
Эдгар По.

I.

         «Византийская ночь», устроенная художником Робертом Норенси, два года назад, перед его отъездом (навсегда) в Индию, кутежи Гильдебранда, маркиза де Соланьон, безследно пропавшаго в прошлом году, и «маленькие ужины» секретаря шведскаго посольства Левенскиольда, недавно отбывшаго на свою холодную родину, казались невинною игрою в жмурки, по сравнению с фантастическим маскарадом, которым Лелия Твин отпраздновала свои имянины в «особняке под львиною мордою» в переулке Трех Шпаг: даже ко всему привыкшие гости Лелии поражались пестрою смесью прекраснаго, зловещаго и смешного, изощренными причудами самой красивой и самой капризной женщины в столице. Под утро, когда, казалось, ничто уже не могло удивить разнузданных гостей, всеобщий восторг вызвала новая блестящая выдумка: появился Фреди Альмерон, в полной форме королевскаго прокурора, сопровождаемый полицейскими и громко воскликнул:
          — Именем закона, Лелия Твин, вы арестованы по обвинению в убийстве Роберта Норенси, Гильдебранда, маркиза де Соланьон и Зигурда Левенскиольда.
         Один из полицейских быстро оковал стальными наручниками нежныя руки «царицы празднества», Альмерон же, обратившись к присутствующим, потребовал, чтобы они были свидетелями и понятыми при обыске. Кое-кто, приметив, как побледнела Лелия, когда ея руки заковали в кандалы, поспешил удалиться, но большинство масок неистовыми разразилось рукоплесканиями: шутка была острая, достойная Фердинанда Альмерона. Лишь, очутившись в глухом подвале, где полицейские стали раскапывать землю — под мраморною мордою льва (подобной той, какая украшает подъезд особняка), — примолкли разгульныя маски, ощутив что-то, от чего — веселыя потухли пересмешки, тяжким сменившись молчанием.
         Дикий клик ужаса прервал его, когда лопаты полицейских выкопали свежий, почти не тронутый тлением труп Левенскиольда, разложившееся тело огромных размеров (таким атлетом-великаном в столице был лишь маркиз Соланьон), и скелет в котором по опаловому, всем знакомому перстню на левой руке, узнали художника Норенси.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

         На суде Лелия решительно отказалась объяснить причину убийств, ею свершенных; держалась гордой и смертный приговор встретила словами загадочными и надменными:
Ночная всадница. Рис. М. Урванцова           — Вы думаете это конец?
         В городе не предполагали, что Лелию казнят: всем было известно отвращение к смертной казни, питаемое молодою Монархиней страны; но на этот раз Королева не воспользовалась правом помилования, и 27 апреля, на заре, во дворе Кульгайнайнской тюрьмы, Лелию Твин — повесили.
         В тот же день произошло событие, обратившее на себя внимание странностью совпадения: неизвестный вор похитил в Национальной Галлерее картину Норенси — «Амазонка», моделью для которой некогда послужила казненная красавица.
         Впрочем, любопытство к пропавшей «Амазонке» через три дня сменилось любопытством к непонятному убийству Вальтасара Рельона, случившемуся в доме № 18 по переулку Трех Шпаг, напротив «львинаго особняка». В этом преступлении было загадочно и сходство ран с ранами на теле Левенскиольда (грудь, растерзанная, словно когтями огромнаго хищнаго животнаго, и глубокие укусы на плечах), и кровавое пятно, обнаруженное на львиной морде, украшающей подъезд особняка Лелии Твин, и путь, которым убийцы проникли к несчастному: единственная дверь в комнату Рельона, оказалась запертой изнутри, а влезть в найденное открытым окно по гладкой стене, на четвертый этаж немыслимо даже для кошки.

II.
         В три часа ночи, когда Фердинанд Альмерон, кончив работу, собирался отправиться, по обыкновению в клуб, дежурная ночная стенотипистка вручила ему небольшой пакет, оставленный для него какой-то дамой. В пакете оказалась небольшая книжка, с записями, помеченными 27, 28, 29 и 30 апреля; на заглавном листе было выведено крупными буквами:

ВАЛЬТАЗАР РЕЛЬОН
Студент Кор. Унив.
Дневник.

         — Мадемуазель Сильвия, — осведомился прокурор, поднимая левую бровь, что означало у него высшую степень волнения. — Какова та дама, которая вручила этот пакет?
         — Ах, Ваше Превосходительство, — ответила барышня, — ужасно странная: высокая, стройная, лицо под густым вуалем; одета в костюм для верховой езды: в высоких сапогах со шпорами, с хлыстом; при ней была большая собака, каких я еще не видывала: с лохматой гривой, глаза, как угли.
          — Хорошо. Сейчас же телефонируйте префекту полиции: разыскать эту даму и немедленно доставить ко мне.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Дневник Рельона:

         27 апреля: Сегодня я проснулся рано, на разсвете, от страннаго, томительнаго ощущения: словно узкое лезвие, пронзила меня неизъяснимая   у б е ж д е н н о с т ь:   произошло   ч т о – т о,   безповоротно изменившее привычный обиход моей жизни.
         Мой узкий переулок, что ниспадая крутым склоном, словно каменный ручей катится меж высоких домов из под черной арки к ленивому каналу, с водою тусклою и похожею на запыленное стекло, — Ночная всадница. Рис. М. Урванцовапредстал мне не тихою окраиною, но зловещим местом нечестивых таинств; в мраморной морде льва — на подъезде дома, насупротив моих окон угадался идол древняго бога веры жестокой и сладострастной, веры испепеляющаго ужаса.
         Это было очень странно, и — я сознавал отчетливо — не сулило ничего хорошаго; но невыразимая приманчивость таилась в  э т о м,   — и сладко было наклоняться над   э т и м,  заглядывать в темную глубь.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

         28 апреля: В таинственный круг замыкает меня   н е о б ы ч а й н о е:   невероятныя, иныя существования врываются в бедную жизнь мою и сладкою терзают мукою: испепеляющаго ужаса... Лунная проливалась, вчера, полночь: синей и серебрянною водою; сине-серебрянная затопляла вода сердце мое; тоскою взыскующею; испепеляющих, сладостных взыскивала лунная тоска ужасов веры древней, злой обряд коей творился на перекрестках, где звериные идолы скалили острые зубы, где, меж белых дурманов смутным приманивало сладострастием: тело жрицы, обреченной жертве...
         Тонко-звонким вздрагивала лунная, моя тоска звуком: цокали по камню копыта, — выплывала из сине-серебряных вод  н о ч н а я   в с а д н и ц а.   Четко яростно видел я: бледное, в лунном застывшее холоде, лицо, с опущенными вниз глазами, с прямым носом, тонкостанную, легко над седлом взнесеннную фигуру в черном; видел, как устало опускалась рука, узкая и длинная, как отражался лунный свет в глянце высоких сапог; и вороного тяжелаго видел коня, — и как, соскочив с седла, подошла всадница к мраморной львиной морде и, лаская, начала гладить ее...
         Изнывало сердце мое: неизъяснимою тоскою, ужасом сладостным и несказанным: влеклось к ней, в ночи пришедшей, и нечестивой...
         Поднимала всадница к окну моему глаза: темными возносились взоры лучами, прожигали огнем, и, смертным, и страстным отягощенная ужасом, изнемогала душа: позвать! да придет   Н е о б ы ч а й н о е:   вихрем смертной страсти, вихрем страстной смерти. Но не  п о з в а л...   не открыл окна.   И с п у г а л с я: не одна всадница к окну моему устремляла взоры, — жадными, красными мраморнаго льва каменный очи вспыхнули блесками; —  г р о з н а я   моя угадалась участь: обречен я—на жертву древнему, ночному богу — если впущу ночную всадницу — в сердце мое.
         29 апреля. Не знаю,  к а к   вошла она в убогую комнату мою, но видел ясно образ ея, странный и чудный, как будто неживой, как будто масляными написанный красками, неизъяснимый вдыхал аромат: пьяных цветов, потаенных курений и тления. Надо мною наклонялось бледное, словно серебрянное, лицо, прожигали меня темных взоров лучи, и руки, узкия, белыми тянулись ко мне змеями; тонкозвонкое обольщало журчание: истомнаго, напевнаго голоса. Говорила:
         — Открой окно в ночь: древнему, грозному поклонись богу, богу страсти и смерти, — и отдам я тебе мое вечное тело. О, сколько раз хотели умертвить его, рубили мечем, испепеляли на кострах — и все-таки оно живет. Три дня назад косным висело грузом, на намыленной удавке, а сегодня неодолимым соблазняет соблазном; и так всегда: приемлю образ смерти, чтобы непостижную раскрывать страсть, и в непостижной страсти — несу смерть: прими, прими меня и соблазн мой, древлему поклонись богу, испепеляющаго ужаса. Ночному поклонись Зверю... В ночь открой окно!
         Неизъяснимым надрывалось сердце томлением: жадная возникла воля: подчиниться лукавым обаяниям — в ночь распахнуть окно, приять вихри смертные страстные, рев звериный, и зык сов, нечестивую ласку мертвой колдуньи, и нечестивую боль тела, как жертва, терзаемаго когтями Ночного Зверя... Но не открыл окна:  и с п у г а л с я:   слишком грозен, слишком красен блеск очей   л ь в и н о й   м о р д ы...
         30 апреля. Темен и уныл день мой, безысходною отравленный тоскою: о Ней, о Ночной...
         Чувствую:   п о с л е д н я я   нынче ночь. Если опять дневным преодолею страхом сладострастие испепеляющаго ужаса ночного — навсегда уйдет Она из жизни моей, и вновь потекут дни —   о б ы ч н ы е.   Раздвоена душа моя: жалко обычнаго, простого обихода,  х о ч е т с я   — дневных, человеческих радостей, — но буйными взметается волнами   и н а я   в о л я: к  Н е о б ы ч а й н о м у,  — к страстной жертве Ночному богу, Ночному Зверю... Что  п о б е д и т? 

Ночная всадница. Рис. М. Урванцова

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

         Категорическое приказание Фердинанда Альмерона об аресте дамы, принесшей ему дневник Рельона, — исполнено не было: несмотря на все поиски, полиция указанной дамы н е  н а ш л а.

 

В. Амфитеатров-Кадашев. Ночная всадница. Рисунки М. Урванцова // Эхо. Иллюстрированное приложение к газете «Эхо». 1923. № 3. С. 9 — 11.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец (Вильнюс), 2010.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010.

 


 

Владимир Амфитеатров-Кадашев

Обсуждение      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2000 - 2010
при поддержке