Лев Карсавин. Об актере и театре


         Невозможно видеть и слышать драматических артистов и даже артисток в концертах. Этот голос, поставленный на диафрагму, как будто "задушевный", эти жесты, рассчитано выразительные, эта мнимая простота раскланиваний и разных ужимок, - все это вызывает, в худшем случае, чувство крайнего отвращения, а всегда - ощущение жгучего стыда. Не смеешь поднять глаза, посмотреть на соседа: точно показывают какое-то неприличие. Чтобы не ссориться со всеми артистами, допустим, что бывают исключения: но не будем говорить о правиле, не обращая внимания на толпу "ценителей", которой все нравится (см. сборники под заглавием "Чтец-декламатор"), которая в свое время умилялась, когда ей читали с эстрады "Как хороши, как свежи были розы", или "Сейте разумное, доброе, вечное".
         Вот певцы и певицы такой стыд нагоняют реже, драматические же артисты почти всегда. Но с обеими категориями художников, за редкими исключениями (опять необходимая оговорка) в жизни общаться стыдно. - Ходят, сидят и говорят не по-людски, а по-особому. Говорят о высоком значении искусства, а мотивов основательных привести не могут, кроме все того же "Сейте разумное, доброе, вечное", что явно не соответствует 9/10 репертуара. Жалуются или жестами намекают на нервность. Все это, впрочем, давно известно; даже Альфонс Додэ (писатель вроде нашего Тургенева) об этом писал (см. его "L'illustre Dolabelle"). Право, начинаешь понимать, почему древние с таким пренебрежением относились к актерам, а наши благочестивые предки боялись личины, как бесовской выдумки.
         В чем тут дело? Отчего стыдно? - Ответ прост и, может быть, груб: "ломаются", "что-то из себя изображают". Так ли? - У меня нет никакого стыда, когда я сижу в цирке, где все основано на том, что ломаются. Мне не стыдно не только перед гимнастом с его условными жестами, но и перед тем, кто получает пощечины, и люблю на него смотреть, пренебрегая сочинителем приведенного определения как сантиментальным и бесплодным выдумщиком. Пожалуй. Реже охватывает меня стыд и в театре, на представлении какой-нибудь драмы. Оттого ли, что в зрительном зале темно? - Не думаю. Предполагаю: оттого, здесь меня никто не обманывает. Я же знаю, что не бывает комнат с тремя только стенами (Станиславский попытался изобразить и четвертую, да ничего не вышло), что сверчок не настоящий (а трещотка), что пистолет заряжен холостым зарядом и вместо крови клюква, что все - и графья, и князья, и слова, и чувства, - не настоящее. В театре, как и в цирке, ломаются не срывая того, что ломаются, откровенно, без обману. И это-то и есть искусство.
         Бедная, несправедливо осмеянная Вампука! Но она все-таки пережила и переживет "Музыкальную Драму". Надо надеяться, что исчезнут же, наконец, актеры, играющие нутром и проливающие подлинные (?) слезы. Пока что их так много, что посещение драмы из удовольствия делается подвигом. Вас все время стараются обмануть, а Вы ведь пришли как раз ради явного и Вам и обманщику обмана, который именно от "сознательности" делается священною игрою, называемою искусством. И так как толпа интеллигентная пытается вывести театр из священнодействия (хотя и с козлом), а толпа обыкновенная жаждет не игры, но настоящих слез, т. е. не доросла до искусства, вы невольно завидуете девушке Марфушеньке, еще способной подойти к театру вполне непосредственно -

"Музыка тарарахнула,
Занавесь взвилась.
Марфушенька ахнула,
Слезами залилась".

         К нашему общему несчастью. Тут вопрос не только о театре, но о всей культуре. Человеку надо играть, и в игре он должен находить величайшее наслаждение, соприкасаясь с идеальною объективною красотою. Но он не должен забывать себя. Т. е. всегда должен стоять выше изображаемого им, подчинять изображаемое своему ритму и своей форме. Тогда его игра будет его искусством (искусство же всегда индивидуально). Несчастье современного, да и не только современного, актера в том, что он не играет, а тщетно пытается обмануть и себя, и других. Вместо того, чтобы в каком-то новом образе явить себя, он "вживается" в роль, "проникается" чувствами другого, т. е. отказывается от своего лица и надевает личину. Он именно - лицедей. Но сегодня он надевает одну личину, завтра - другую, потом - третью. Таким образом у него, в конце концов, своего лица не остается: за личинами потерялась личность, да так потерялась, что ее уже и не найти. Театр превращается в сферу разложения и распада личности, прежде всего - личности актера, потом - и личности зрителя. Он делается фактором разложения общества.
         Не могу сказать, что в нем нет искусства. Разумеется, оно есть, только - в чудовищном сочетании с развращающим обманом. И надо искать искусство там, где его существование менее всего признается. Его больше в цирках и клоунадах, в кафешантанах и кабаре, а с другой стороны - в спорте. Правда, инстинктивно театр чувствует переживаемый им кризис. Он ищет исхода в стилизации и конструктивизме, в суверенном обращении с намерениями драматурга. Но весь уклад его, вся психика актера и зрителя остаются еще старыми. Понятно, что и кинематограф перенимает не то, что следует.

Об актере и театре. Статья проф. Литовскаго Университета Л. П. Карсавина // Балтийский альманах. 1928. № 1, май. С. 7.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2001.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2001.


 

Лев Карсавин

Русские Ресурсы     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2001.
plavrinec@russianresources.lt

 

Литеросфера