Лев Карсавин.   Николай Арсеньев. Жажда подлиннаго бытия. Пессимизм и мистика. Изд. С. Ефрона, Берлин, 1922, 231 с. (Новыя книги)


         Предметом своего изучения автор делает религиозный и, преимущественно, мистически-религиозный фонд человечества: "памятники человеческой мысли или художественнаго творчества", а в еще большей степени... безыскусственныя стихийныя излияния, отрывочныя, мгновенныя фиксации жизни духа, в котором отразились религиозныя основныя проблемы. Это - "проблемы смысла, цены, прочности существования". Это - "сознание, ощущение преходящести бытия... и всего того, что любишь, чувство затерянности в пустыне безрадостнаго, холоднаго, непонятнаго, а, может быть, и безсмысленнаго мира, ужас пред этой преходящестью..., перед нависающей холодной смертью, одряхлением и разрушением. А с другой стороны, это - стремление остановиться в этом процессе, осмыслить жизнь и мир..., жить полнотою подлинной, не изсякающей..., а радостной, просветленной, всепобеждающей жизни; а если это невозможно, то отказаться от жизни совсем". Убежденный, что все подобные факты можно разсматривать, как "носителей некоторых основных..., в корне аналогичных или тождественных между собою, постоянно вновь и вновь возвращающихся, неумирающих факторов", автор стремится воздержаться "от всякой метафизики" и "всяких выводов от запросов человеческаго духа к тому, что объективно е с т ь , что существует (или не существует) вне этого духа". Казалось бы, вполне законное и единственное допустимое для ученаго намерение - изучать явление "sine ira et studio". Однако, такое намерение - необходимо всемерно и всячески подчеркивать это - неосуществимо и неосуществимо особенно в той области, которую избирает автор. Мои слова звучат парадоксом, но я утверждаю и берусь строжайшим образом обосновать, что религиозную жизнь, тем более мистику, может понимать и, следовательно, изучать только человек верующий, и тем полнее и вернее он ее понимает, чем ближе к исповеданию истинной веры. В самом деле, объекты религиозной веры, религиозныя идеи, догмы и чувства понятны лишь тому, кто восприемлет их верою же. Автор должен знать это, и, конечно, вопреки своему желанию не остается вполне безпристрастным. Не знаю, убедят ли магометанина, буддиста или просто верующаго (думаю, что нет) те основания, которыя приведены в книге в пользу большей глубины, полноты и значительности христианской мистики. Не говорю уже о том, что даже с точки зрения автора должны встать весьма трудные, но минуемые им вопросы о причинах различия между, скажем, христианством и буддизмом в их отношении ко Христу и Будде. Желающий быть "научно-безпристрастным" обрекает свою мысль на безплодие. Он закрывает себе путь к самым глубоким проблемам, непонятным без веры, лишает себя возможности по настоящему, а не внешне, не механически объединить материал. От него ускользают своеобразные особенности этого материала, смысл и значение тех или иных черт того или иного текста. Тексты будут нанизываться на стержень общей, отвлеченной идеи по единственно бросающемуся в глаза сходству, станут равноценными примерами, число которых с одинаковым успехом можно и умножить и сократить. Они станут с л у ч а й н о и непонятно почему различными "носителями ... тожественных между собою, постоянно вновь и вновь возвращающихся, неумирающих факторов". Все это и подтверждается разбираемой книгой. Автор хотел "проследить в беглых чертах эти искания, эти борения, эти выводы скорбной мудрости из скорбнаго опыта жизни... переживания тех, которые утверждают, что они п р и к о с н у л и с ь к истинной, неизсякающей Реальности"... Он дал нам изящную хрестоматию хороших, но в н е ш н е связанных друг с другом текстов, снабженных тщательными указаниями откуда они взяты и ссылками на главную литературу. Он распределил их по трем отделам. В первом - "Томление духа" - приведены свидетельства об "ощущении" горечи преходящести и безплодности жизни" у древних египтян, вавилонян, индусов, евреев, греков и христиан. Единственный вывод дан в начале второго отдела - "Искание выхода - великия мистическия религии". "Безграничное отчаяние - таков один вывод из сознания преходящести и безцельности бытия". Оно приводит или к "разочарованному отрицанию жизни и мира" или к "малодушному закрытию глаз на весь трагизм и ужас существования". Но оно же приводит к исканию "незыблемой точки опоры в том, что по ту сторону преходящести", к мистике. Этому третьему выводу и посвящен второй отдел. В первом мы видим серию текстов, а вернее у с е ч е н н ы х текстов, ибо берется только отрицание жизни, и отбрасываются его мотивы, которые богаче и разнообразнее, чем сейчас приведенная схема автора. Во втором отделе схематичность менее заметна: здесь тексты нанизываются на схему более сложную, хотя и обычную. - Разсматриваются буддизм, как попытка преимущественно нигилистическая (хотя в особую заслугу автору надо поставить то, что он счел нужным коснуться и другого понимания буддизма, обычно забываемаго или неизвестнаго), брахманизм, как пантеистическая попытка, натурализм и орфизм Греции, платонизм и, наконец, христианство, в котором выдвигается значение личности Христа. Все это в общем справедливо, но подводит только к граням религиозной проблемы, не давая возможности проникнуть в ея существо, и в пределах намеченной схемы та же неорганическая и неисторическая работа подбора "примеров". В последней, третьей главе ("Ощущение полноты бытия. Сравнительный анализ мистических переживаний") метод работы не меняется. Автору не удается "в известном обобщении, синтезе - т. е. в о  в н у т р е н н е й  п с и х о л о г и ч е с к о й   и х  п о с л е д о в а т е л ь н о с т и, проследить те группы разнообразных переживаний души, что образуют мистический опыт". Это и не может ему удасться, во-первых, потому, что самый "синтез" определяется у него не внутренней диалектикой мистическаго, а внешним, по необходимости случайным материалом, во-вторых, потому, что подведение под теоретически устанавливаемыя рубрики вовсе не есть синтез. Тут есть "материал и краски", но нет картины, к тому же автор уклоняется от самых глубоких и жгучих проблем, которыя ставит мистика. Все, что он говорит о своеобразном соотношении Бога и человека в мистическом процессе, о значении в христианской мистике личнаго отношения к Христу, не выясняет еще существа дела, остается где-то на периферии мистики.
         Итак, перед нами не книга, а хрестоматия. В качестве же хретоматии мы готовы ее приветствовать и самым горячим образом советовать ея чтение всем, кто интересуется религиозными проблемами.

Л. Карсавин

 

Новые книги: Николай Арсеньев. Жажда подлиннаго бытия. Пессимизм и мистика. Изд. С. Ефрона, Берлин, 1922, 231 стр. // София. Проблемы духовной жизни и религиозной философии. Под редакцией Н. А. Бердяева, Берлин: Обелиск, 1923. С. 171 - 172.

 

Подготовка текста © Ольга Минайлова, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Лев Карсавин    Николай Арсеньев

Русские Ресурсы     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2005.