Повилас Ласинскас.      Русские историки-эмигранты в Литве: Л. П. Карсавин


         Открывшийся в 1922 г. Литовский университет остро нуждался в научных кадрах. Из-за ранее сложившихся неблагоприятных условий (русификаторская политика царского правительства, сознательное торможение культурного развития провинций) ни в самой Литве, ни за ее пределами к началу ХХ века не было воспитано достаточное количество национальных научных кадров. Только что основанный университет должен был стать главным центром науки и культуры страны. Профессора, образовавшие ядра факультетов, сразу были вынуждены нести двойную нагрузку – преподавать студентам обязательные курсы и одновременно в кратчайший срок создавать научную базу. Не хватало научной литературы, учебников, должным образом подготовленных специалистов, помещений. Руководство факультета гуманитарных наук стремилось – насколько позволяли средства – сплотить как можно больше специалистов разных областей – литераторов, лингвистов, историков и т. д., среди них и иностранцев, людей другой национальности, отличившихся своей научной деятельностью. Так решалась не только проблема недостатка кадров, но и задача иного, более масштабного уровня – избежать судьбы провинциальной, неизвестной широкому миру, высшей школы. Результатом стало приглашение русских эмигрантов историков Льва Карсавина, Ивана Лаппо, Павла Гронского, филологов из Швейцарии Альфреда Сенна, Йозефа Эрета и др. Многие из них, выучив за короткий срок литовский язык, не один год преподавали в университете и внесли свою лепту в развитие гуманитарных наук страны.
         В советский период имена неугодных режиму интеллигентов были преданы забвению, и интерес к их судьбам проявился лишь в последние десятилетия. В статье основное внимание уделено обстоятельствам прибытия в Литву двух профессоров – Льва Карсавина (1882–1952), медиевиста и философа, и Ивана Лаппо (1869–1944), известного исследователя литовского права, и их научно-педагогической деятельности в конце 1920-х – 1930-е годы.
         Исследования биографии и творчества Льва Платоновича Карсавина остаются довольно фрагментарными; в поле зрения авторов, как правило, попадает лишь сравнительно небольшая часть его наследия литовского периода. Оно изучается весьма изолированно, вне сравнения с воззрениями российских и западных современников, и, несмотря на довольно большое число разнородных публикаций 1), правомерно говорить лишь о начальном этапе осмысления их творчества 2). В Литве, начиная с 1991 г., проводятся международные Карсавинские чтения. Материалы первых чтений (воспоминания современников, сообщения литовских и иностранных карсавиноведов – историков и философов) хранятся в фонотеке Национальной библиотеки им. Мартинаса Мажвидаса. Последняя конференция, посвященная Карсавину, прошла в Вильнюсе и Каунасе в 2002 г. 3)
         Архивные материалы, содержащиеся в Национальной библиотеке им. Мартинаса Мажвидаса, Библиотеке Вильнюсского университета, Центральном Государственном архиве (фонд Литовского университета), – протоколы заседаний Гуманитарного факультета, корреспонденция, дневники, – также мемуары и статьи в литовской периодике того времени позволяют характеризовать отношения ученых с коллегами, знакомыми и студентами, определить круг их интересов. В Литовском центре геноцида и сопротивления хранится судебное дело Карсавина, в последнее время привлекшее внимание не только литовских, но и российских исследователей, и раскрывающее отношение ученого к советской действительности и обстоятельства его ареста в 1949 г. Протоколы допросов свидетельствуют, что Карсавин изначально расценивался как неугодный режиму. Ведущих допросы особенно интересовало его участие в евразийском движении, цель которого заключалась, согласно тексту обвинительного заключения, в свержении советского строя. Здесь немало интересных фактов и документов, но оценивать подобный материал нужно с особой осторожностью, имея в виду специфические условия его возникновения: Карсавин под давлением был вынужден признавать несуществующее – к примеру, подписанные ученым протоколы гласят, что во время своих лекций он занимался антисоветской пропагандой и распространял соответствующую литературу.

Путь Л. П. Карсавина в Литву

         В Литву Карсавин приехал уже достаточно известным ученым. Находясь в Париже и преподавая в Русской Духовной Академии, он в 1927 г. получил приглашение Оксфордского университета (где работал его друг и единомышленник Петр Сувчинский), но отклонил его, не поддавшись уговорам жены, и вскоре выбрал другой, литовский вариант. Впоследствии, находясь в Абези, он объяснил свое решение А. Бендинскасу желанием быть ближе к России 4).
         В 1920-е годы, в процессе формирования исторических кафедр Гуманитарного факультета Литовского университета, возникла потребность в преподавателях всеобщей истории. В 1923–1927 гг. кафедру всеобщей истории занимал приглашенный из Парижа эмигрант Павел Гронский (1883–1937), однако затем он вынужден был вернуться, поскольку одним из условий договора было обязательство в течение трех лет овладеть литовским языком, что для него оказалось непреодолимым препятствием. Совет факультета принял решение о приглашении другого кандидата. На кафедру всеобщей истории претендовали два профессора – Л. П. Карсавин и Р. Ю. Виппер, проживавший в Латвии.

Сначала историческая секция гуманитариев на своем заседании, где участвовали профессора Ичас, Янулайтис и Креве-Мицкявичюс, обсуждала несколько кандидатур на кафедру истории. Остановились на кандидатуре Виппера. Затем на заседании факультета сообщили о письменном отказе Виппера прибыть в этом году. Сейчас же была предложена (неисториками) кандидатура профессора Карсавина 5).

         Кто были эти «неисторики»? На вопрос ответил сам Л. П. Карсавин:

Я предполагаю, что на работу в качестве профессора истории в Каунасский университет в 1928 году меня рекомендовал работавший в этом университете в то время профессор философии Василий Эмильевич Сеземан, с которым я был в близких, дружеских отношениях еще в период работы в Петербургском университете и проживания за границей. Лично Сеземан мне об этом не говорил, но это мое личное предположение и я безусловно в этом вполне уверен, так как Сеземан знал меня лучше, чем кто-либо, и только он мог рекомендовать меня на работу в Каунасский университет 6).

         Сеземан сообщил Карсавину, что его кандидатура обсуждается, и Карсавин выразил свое согласие приехать. Вторым «неисториком» был почитатель Карсавина Изидорюс Тамошайтис, повлиявший на исход голосования 7).
         Не для всех кандидатура Карсавина была приемлема. Это в своем дневнике отметил профессор права Миколас Рёмерис:

Ангажирование Карсавина на Гуманитарный факультет нашего университета некоторым профессорам не понравилось, вызвало их протесты и критику в печати. Конечно, первым протестовал Янулайтис, вообще отрицательно отноcящийся к влиянию русской культуры и прибытию русских в Литву.

         Аугустинас Янулайтис предлагал администрации факультета пока воздержаться от окончательного решения, провести дополнительное обсуждение на собрании историков. Однако

неисторики (философы и филологи) его предложение отклонили и приняли предложенную кандидатуру. Историки Йонас Ичас и Аугустинас Янулайтис от голосования воздержались 8).

         Тайное голосование Совета факультета состоялось 18 ноября 1927 г., за кандидатуру Карсавина проголосовало 10 человек при 4 воздержавшихся 9).
         Письмо Карсавина Сеземану было неофициальным принятием предложения. Опираясь на это письмо и результаты голосования, декан факультета профессор Винцас Мицкявичюс 21 ноября и 9 декабря 1927 г. направил Льву Карсавину в Париж письма, где обсудил технические стороны его вступления в должность. К первому письму прилагался текст официального соглашения; как и другим приглашаемым в Литовский университет профессорам, Карсавину вменялось в обязанность овладеть литовским языком в течение 3 лет 10).
         В каунасском университете многие опасались, что принадлежность Карсавина к евразийскому движению, его якобы великодержавные воззрения могут возыметь отрицательное воздействие на студентов. Такую опасность ощущал и Рёмерис:

Не знаю, будет ли Карсавин хорошим нашим сотрудником. Широко распространит он влияние русско-византийского мистицизма. Этих русских влияний нам уже за глаза. Нам бы какое-то время от них отвлечься и лучше приблизиться к Западу 11).

         В конце 1927 г. разногласия по поводу приглашения Карсавина выплеснулись за стены университета. На страницах ведущих газет одни авторы доказывали ошибочность этого решения, поскольку оно может отрицательно повлиять на национальные чувства литовцев, другие же обвиняли оппонентов в «чрезмерной чувствительности» 12).
         В официозе «Летува» («Литва») анонимный автор выразил недовольство созданными Л. Карсавину благоприятными условиями:

[...] Подписывается договор, согласно которому он пять лет сможет читать по-русски, а если на шестой год он еще не достаточно хорошо овладеет литовским и потому ретируется, то ему еще будет выплачено жалование за все полугодие.

         В статье утверждалось, что студенты университета не воспримут лекций, читаемых по-русски:

В наших гимназиях сейчас русскому языку не обучают, и их окончившие абитуриенты уже не могут не только понять, но и читать по-русски. И этим студентам предлагается профессор, который свой курс будет читать по-русски.

         Автор статьи выражал сожаление, что не был приглашен кандидат-литовец 13). В другой анонимной статье отмечалось, что Карсавин был приглашен против воли историков университета 14). В газете «Летувис» («Литовец») также появилась анонимная статья, автор которой опровергал все эти обвинения и указывал истинные причины приглашения Карсавина:

Во-первых, потому, что он сегодня самый видный русский историк, а во-вторых, что Гуманитарный факультет, и премного заботясь о литовцах и совсем не желая их оттеснить на задний план [...] литовца не нашел.

         Автор выразил солидарность с теми историками, которые не проявили к кандидату неприязни, и заключил, что официоз, публикующий клеветнические статьи, начал грязную кампанию против Карсавина 15).
         18 декабря 1927 г. в газете «Летува» была опубликована еще одна большая статья, где защищавшие авторитет официоза «авторитетные люди» подробно осветили ход заседания Совета факультета, на котором принималось решение о приглашении Карсавина, повторяли все те же мотивы, по которым это приглашение они считали нецелесообразным. Карсавин представлен здесь как человек крайне правых воззрений, склонный к пропаганде шовинистических взглядов; подчеркивается, что на Гуманитарном факультете работает много нелитовцев, которые якобы инициировали приглашение Карсавина и которым важен лишь «их собственный» патриотизм 16). А газета «Ритас» («Утро») напечатала статью прелата Адомаса Якштаса-Дамбраускаса (одна из наиболее культивируемых в Литве того времени фигур), который также высказался против кандидатуры Карсавина 17). По его мнению, Карсавин представляет крайне-православные взгляды. Прелат ссылался на его работы «Святые отцы и учители Церкви (раскрытие Православия в их творениях)», «Джиордано Бруно», «История философии», введение к книге Хомякова «О Церкви», считая их тенденциозными, в патрологии Карсавина якобы интересует лишь религия, и эти тексты ничего не говорят о нем как историке. Особенно остро прелат критиковал введение к труду Хомякова, где Карсавин называет католическую церковь еретической и раскольнической.
         Работавший в Литовском университете профессор Владимир Шилкарский, в бытность свою студентом Московского университета знавший Карсавина, ответил прелату открытым письмом в газете «Летувис». Он подчеркнул, что Якштас необъективно оценивает работы Карсавина, поскольку ученый уже в молодости снискал популярность в российских академических кругах. Шилкарский упрекал прелата в том, что тот фактически присоединился к анонимам из газеты «Летува», в действительности не заботящимся ни о каком патриотизме и молодежи, поскольку они «представляют ту часть интеллигенции Литвы, которая обязана всей своей мудростью атеистическим и марксистским брошюркам». Шилкарский призывал Якштаса лучше изучить работы Карсавина и изменить свое мнение 18).
         Тогда прелат написал еще одну статью. По его мнению, Шилкарский доказал лишь два факта: во-первых, в молодости Карсавин увлекался историей, во-вторых, Петербургский университет пригласил его как преподавателя истории. Утверждается, что Карсавин, углубившись в патрологию, забросил историю, и выражается опасение, что он в своих лекциях будет тенденциозно освещать историю. Однако теперь Якштас уже не писал, что кандидатуру Карсавина нужно отбросить, как будто смиряясь с фактом его приглашения, а в конце статьи высказал свое мнение о пользе полемики в печати:

Профессора и студенты получат более полное представление о новоприглашенном и сумеют критически его оценить, да и сам проф. Карсавин благодаря этой полемике лучше увидит, какие ему делаются замечания [...] 19).

         Эта дискуссия в литовской печати велась в декабре, когда Л. П. Карсавин был еще в Париже. Она обнажила проблемы литовского общества того времени: отличия патриотизма от псевдопатриотизма, межконфессиональных отношений, нехватки научных кадров, образования молодежи.
         В первые дни января 1928 г. Карсавин получил письмо Шилкарского, в котором тот предлагал ему временно поселиться у себя, поскольку Каунас переживал жестокий квартирный кризис 20). Уже 26 января 1928 г. Карсавин читал в Каунасе показательную лекцию, в которой изложил свой взгляд на историю. По тогдашним академическим традициям, так с приглашаемыми профессорами знакомились будущие коллеги по работе и студенты. Судя по дневниковым записям М. Рёмериса, лекция Карсавина привлекла всеобщее внимание:

Было много профессоров, много студентов, особенно евреев, и вся русская колония. Участвовала также жена президента госпожа Сметонене со своим адъютантом.
Карсавин в полной мере проявил свои ораторские способности 21).

         Начальный этап жизни Карсавина в Литве можно приблизительно датировать 1928–1932 гг. В зимнее время Карсавин преподает в Литовском университете, а в отпускное время и на праздники уезжает в Париж к семье, которая поначалу отказалась перебираться в Литву. В Париже он участвует в съездах эмигрантского движения евразийцев. Последний такой съезд, в котором участвовал и Карсавин, состоялся в 1930 г. в Кламаре, после чего движение распалось из-за внутренних противоречий. Параллельно ученый начал работу над фундаментальной «Историей европейской культуры», и уже в 1931 г. свет увидел первый том. Тем временем в 1932 г. на кафедрах всеобщей истории и истории Литвы произошли изменения, связанные с тем, что кафедры пополнились новыми сотрудниками – воспитанниками университета.
         Начав работать в Каунасе, Карсавин должен был опровергнуть миф о себе как о представителе радикального православия, якобы тенденциозно преподающего историю и не уважающего представителей других конфессий. Желая нормализовать отношения с признанным лидером католического общества прелатом А. Якштасом-Дамбраускасом, Карсавин обсудил полемику, прошедшую в печати накануне его приезда, с Юозасом Тумасом-Вайжгантасом, симпатизировавшим ученому и в то же время лично знакомым с прелатом. Однако Якштас первым написал Карсавину. Как видно из ответа Карсавина, Якштас, видимо, вняв совету Шилкарского, действительно углубился в работы ученого и в целом оценил их положительно. Его проявившийся интерес к работам Карсавина можно объяснить не только желанием «дать отповедь», но тем, что сам прелат, как и Карсавин, в свое время учился в Петербургском университете и был почитателем Владимира Соловьева:

Будучи в 1880–1881 гг. студентом Физико-математического факультета, я имел счастье слушать читавшиеся студентам всех факультетов лекции по философии В. Соловьева. Позже, изучая его гениальные труды, я укрепился в католической вере. Его работы осветили мне основные вопросы религии и христианской жизни. Поэтому могу сказать, что никакой апологет католицизма, никакой другой христианский философ не дал моей душе столько света, как В. Соловьев 22).

         Наверняка именно Соловьев как общий авторитет «помог» Якштасу и Карсавину понять друг друга.
         29 марта 1927 г. Карсавин направил прелату ответное письмо, в котором выразил желание его навестить, но сомневался, будет ли этот визит желателен. Карсавин в своем письме учел атмосферу прошедшейся полемики и темперамент прелата, принес извинения за свои чересчур резкие прежние высказывания в адрес католической церкви и открыто поведал прелату о своих исканиях и сомнениях, что уже само по себе не характерно для человека радикальных воззрений. Интересны высказываемые здесь мысли об особенностях католического и православного мироощущения и тех трудностях, с которыми сталкивается исследователь:

На Ваше общее отношение к моим работам прежде всего хочу я ответить сомнением о допущении мною [...] резкостей, пагубно оскорбляющих религиозные требования католика. Отнесите это на дело моего неудобного темперамента и внешних условий, и будьте уверены, что мое отношение к католичеству исключает всякое желание оскорблять и задевать права католика. Не премину при первом же удобном случае заявить об этом и печатно. Моя точка зрения такова – наше православное мировоззрение для нас, православных, в себе самом содержит противоядие против того, что со стороны кажется, грубо говоря, пантеизмом. Равным образом, думаю, и католическое миросозерцание для католика чуждо формального и внешнего подхода к вопросам веры. Но, если католик, оставаясь католиком, старается понять православие, для него оказывается «вредным» дух свободы и «пантеистический уклон». С другой стороны, если я, православный, вживаюсь в католичество, я невольно воспринимаю его не так, как католики себя к католической свободе [...] Здесь два разных религиозных типа, одинаково ценных и нужных в полном христианстве, но друг с другом не сводимые. Надо с любовью почитать тяготы друг друга, и здесь Вы, уважаемый прелат, дали мне урок истинно христианской терпимости, который я с благодарностью и раскаянием приемлю.
Ваша высокая оценка моих работ очень меня поддерживает и одобряет. [...] Среди православных богословов я мог бы назвать некоторых, которые, по моим сведениям, в общем со мною согласны. Кажется, что к таким могу причислить митрополита Антония, архиерея Феофана Поплавского, А. В. Карташева. Ряд других, как о. Сергей Булгаков склонны видеть в моих утверждениях еретические уклоны (в учении о Божественной смерти). Но здесь – трудности нашего православного пути. – У кого нет авторитета, и нет авторитетной институции, которая бы, как в католической церкви, могла определять правомерность индивидуальных построений. Таким авторитетом не является и Парижский богословский институт. Ведь о. Сергей Булгаков и Карташева (а Булгаков фактически стоит во главе Академии), реже митроп. Антоний и орден Феофанов словесно и печатно обвиняют в ереси. Я ищу православную истину, полноту ее, но знаю, что все – мои индивидуальные искания и похождения. Конечно, я готов отказаться от всего, что не согласно с учением церкви, и наверно знаю, что в чем-то ошибаюсь и ограничен. Но в чем? И кто мне это укажет? Безошибочных инстанций у нас нет [...]
Разумеется, я вполне разделяю Ваше мнение о необходимости развить и обосновать высказанное в моих работах, хотя и не в порядке полемическом, и по мере возможности получить, если и не одобрение, то мнение наших православных иерархов. Конечно, воспользуюсь первой возможностью, чтобы изложить свои взгляды [...] И раз уже Вы отнеслись столь внимательно к моим работам, я уверен, что Вы не откажете мне в беседе с Вами и в строгой критике моих взглядов. Ведь я сам пришел к осознанию православия благодаря моим работам над историей средневекового католичества и средневекового католического богословия. [...] 23)

         Время показало, что все опасения насчет Карсавина-ученого и педагога были напрасны. В литовской периодике и в архивных материалах 1920–1930-х гг. не найти ни одной отрицательной характеристики ученого. Не только искренне сомневавшиеся в корректности и объективности взглядов профессора, но и анонимные недоброжелатели так и не смогли его упрекнуть в тенденциозности, идеологической пропаганде или высокомерии по отношению к окружающим.
         В 1928 г. Карсавин еще преподавал по-русски, но с первых же дней своего пребывания в Каунасе стал обучаться литовскому. Из всех приглашенных историков Карсавин оказался единственным, успешно преодолевшим языковой барьер. На современников произвело большое впечатление то, как быстро он справился с этой задачей. По словам профессора Миколаса Биржишки (ректора Литовского университета в 1926–1927 гг.), в начале осеннего семестра Карсавин вежливо попросил его и еще нескольких коллег посетить его лекцию и к общему удивлению начал читать по-литовски 24). Согласно воспоминаниям Юозаса Якштаса, профессор по-русски читал лекции года два, необычайно быстро освоил литовский язык и преподавал на нем. Воспитанник Карсавина свидетельствовал:

Выученный литовский язык он не переставал совершенствовать и овладел им до такой степени, что писал научные труды и в одном литературном кружке читал переведенный им отрывок трудного философского текста Гегеля 25).

         Карсавиным восторгался Мстислав Добужинский, к тому времени также переехавший из Парижа в Каунас. Его письма сестре ученого Тамаре Карсавиной позволяют понять, как новоприбывшие интеллигенты осваивались с несколько непривычной для них обстановкой и как на них действовал языковой барьер:

[...] Я очень грущу без Парижа и все никак не могу привыкнуть к Каунасу. Главное, что все друзья в Париже [...] Со Львом Платоновичем мы почему-то страшно редко встречаемся, я сам не могу объяснить причины, а ведь он один из [...] петербуржцев – это одно мне дорого, не говоря о том, что он Ваш брат [...] У него два преимущества: он лингвист и настолько овладел языком, что поправляет литовцев, и второе – он философ и может философски относиться к окружающей действительности! [...] Я не лингвист и мне с большим трудом дается язык – и потому не могу войти в местный грунт, а остаюсь в стороне, что собственно не очень «выходит», а философ я плохой и слишком все замечаю [...] Провинция все-таки иногда весьма действует на нервы! Здесь мне просто скучно [...] 26)

         Конечно, чувство одиночества было знакомо и только что приехавшему Карсавину (семья осталась в Париже, а круг знакомых был очень узким), поэтому упомянутые Добужинским преимущества действительно были ученому жизненно необходимы.

Педагогическая деятельность Л. П. Карсавина

         Гуманитарный факультет Литовского университета состоял из трех отделений – философии и педагогики, филологии, истории. На каждом отделении было несколько кафедр. Историческое отделение состояло из кафедр истории Литвы и всеобщей истории. Последнюю и возглавлял Карсавин в 1928–1939 гг., до переезда всего факультета в Вильнюс: в результате оккупации Польши Германией и Советским Союзом Вильнюс отошел к Литве и решением Министерства образования с начала 1940 г. часть факультетов каунасского университета была переведена в старую столицу.
         Специализация историков велась в двух направлениях, однако и будущие специалисты по всеобщей истории, и специалисты по национальной истории должны были изучать дисциплины, предлагаемые обеими кафедрами. На кафедре истории Литвы изучалось также прошлое соседних государств – Латвии, России, Польши, Германии, на кафедре всеобщей истории – Древний Восток, античность, Средневековье, Новое время. Студенты изучали французский, немецкий, польский, русский языки. Они также должны были по выбору изучить несколько побочных дисциплин. Обучение продолжалось 4–6 лет и заканчивалось написанием дипломной работы. О работе преподавателей гуманитарного факультета можно судить по отчетам и обзорам тех лет:

Работа персонала Гуманитарного факультета идет в нескольких направлениях. Прежде всего это передача знаний своим слушателям. Поэтому подготовка лекций наверняка отнимает у них больше всего времени. [...] Повторяются только общие основные курсы, все же остальные, т. е. специальные, почти всеми преподавателями читаются наново и их нужно готовить. Они зачастую значат даже больше, чем основные, поскольку слушатели знакомятся с наукой и методами ее изучения. И материал основных курсов каждый раз дополняется и перерабатывается. 27)

         Так работал и Карсавин. Он читал несколько основных («История Средних веков», «История XIX века», «История Нового времени») и эпизодических курсов. Последние были подчас даже важнее, чем основные, так как были посвящены прошлому того или иного государства (например, Англии, Франции, США), отдельной исторической эпохе (Ренессансу, Реформации) или явлению (революции). Общие курсы играли роль вводных. Специальные курсы требовали особой подготовки и освоения нового материала. Карсавин как медиевист мог читать общий курс по истории Средних веков, но его уже читал профессор Йонас Ичас. Декан В. Креве-Мицкявичюс объяснил Карсавину, что два параллельных курса нецелесообразны, и предлагал подготовить какой-нибудь специальный курс по истории Средневековья 28). Весной 1928 г. Карсавин специального курса не читал, а преподавал историю Нового времени. Его специальные курсы весной 1928 г. – «Ренессанс и Реформация», «История XVIII–XIX веков: революция и империя», «Теория государства». К осеннему семестру он подготовил новые курсы – «История Римской империи», «Теория государства». Кроме того, он продолжал начатый весной курс по истории Ренессанса и Реформации и вел семинары по Новой истории. Спектр интересов ученого был очень широк – от античной истории до актуалий XX века. Древней Греции был посвящен курс лекций 1929–1930 гг., а в 1929, 1930, 1934, 1936, 1937 гг. – Древнему Риму. Особое внимание ученый уделял позднеримской эпохе и раннему Средневековью.
         В 1931 г., после смерти Ичаса, Карсавин перенял курс по истории Средних веков и читал его с небольшими перерывами до осени 1939 г. Кроме того, он читал много дополнительных курсов. Осенью 1939 г. он читал лекции по духовной культуре Средневековья, а в 1928–1931 гг. преподавал историю Нового времени. Этой эпохе было посвящено несколько его курсов – кроме вышеупомянутых, это были «История Европы XVI–XVII веков» (1929), «История Европы Нового времени» (1930).
         Карсавин стремился к тому, чтобы у студентов вырабатывался широкий взгляд на всемирную историю и культуру; этому были посвящены обобщающие лекции (1937–1939) и специальные курсы по истории Европы и европейской культуре. Его интересовали не только исторические факты, но и историческая наука как объект изучения. Ученый полагал, что историк обязан уметь пользоваться различными методами исследования, свободно оперировать такими универсальными категориями, как государство, общество, культура, цивилизация, ибо только так возможно осознание закономерности исторических явлений: «[...] историк, познающий историческое развитие и в нем – субъект этого развития, сам есть индивидуация этого субъекта» 29). Этот взгляд ученый прививал и студентам, читая теоретические курсы – «Теория исторической науки» (1928, 1930), «Теория государства» (1929, 1930, 1932), «Наука об обществе и государстве» (1935–1939), «Методология и историософия» (1932, 1934–1935) 30).
         Многие бывшие слушатели лекций Карсавина вспоминают о них как о ярких моментах университетских штудий. Впоследствии известный филолог Альгирдас Юлюс Греймас, поступив в Литовский университет на право, посещал и лекции по истории, о которых спустя много лет вспоминал:

Случайно попав к Л. Карсавину, был пленен его прекрасной, культурной речью – мне и в голову не приходило, что по-литовски можно так изящно говорить о разумных предметах – я был пленен, почти ничего в том не понимая, красотой излагаемых им идей. Как бы нечаянно я влюбился в Средневековье, а позже даже стал чем-то вроде медиевиста 31).

         В одном из своих «опытов интеллектуальной автобиографии» Греймас подчеркивал:

Это самый искренний и элегантный ученый из всех, которых я когда-либо встречал: таким образом, наверное, создаются идеальные фигуры, помогающие потом выбирать жизненные пути. Наряду с Карсавиным, довелось встетить лишь еще одного человека, обладавшего такой высококультурной речью, но это воспитанник уже другой империи – Адорно 32).

         В своих автобиографиях о замечательном преподавателе вспоминали бывшие студенты писатели Йонас Блекайтис, Бронис Райла, Пранас Висвидас 33). С восхищением о лекциях Карсавина вспоминал историк Винцас Трумпа:

После четырех лет его лекций и участия в руководимых им семинарах без колебаний можно утверждать, что Карсавин был не рядовой профессор. Позже имел возможность слушать не одного западноевропейского и американского профессора, Карсавина могу смело поставить в их ряд [...] Заметил, что на лекции проф. Карсавина также часто заходили студенты из других факультетов. Уже сам внешний вид его был профессорским [...] Хотя в своих лекциях, как и в своей многотомной «Истории европейской культуры», Карсавин любил давать множество мелких фактов, имен и дат, его лекции не были сухими. Он их оживлял одним-другим, порой пикантным анекдотом. Он особенно хорошо и образно описывал исторические личности: королей, военачальников, ученых, писателей. Наряду с их величием он с удовольствием обнаруживал одну-другую слабость или даже комическую их черту. 34)

         Карсавин читал лекции и студентам филологам. Витаутас Кубилюс пишет, что ученый «в своих лекциях по истории литературные произведения интерпретировал как выражение европейской культурной общности в широком культурном контексте, по памяти цитируя итальянские, французские, английские тексты» 35).
         Лекции были лишь одной из форм преподавания. Большое значение Карсавин придавал семинарам, во время которых велся диалог между преподавателем и студентами. Основной семинар по всеобщей истории он постоянно вел с 1931 г. вплоть до переезда факультета в Вильнюс. Он также вел семинары, посвященные отдельным эпохам – древней истории, Новому времени, европейской истории. Имевший опыт работы в высших школах Петербурга, Москвы, Берлина, Парижа, Карсавин старался применять похожие формы обучения и в Литве. Профессор, как и другие преподаватели университета, семинару придавал несколько значений. В 1941 г. он писал:

Гуманитарный факультет семинаром всегда называл 1) форму занятий, 2) библиотеку кафедры или группы кафедр. Основывая семинар, он определял для него 1) помещение, 2) средства на приобретение книг и инвентаря, 3) руководителя – профессора, который был обязан присматривать за таким образом накопившимся имуществом, пополнять библиотеку и следить, чтобы все, кто пользуется библиотекой, соблюдали установленные правила, 4) по предложению руководителя – библиотекаря. 36)

         Основой семинара для Карсавина была библиотека. Она принадлежала лишь конкретному семинару и постоянно пополнялась новой литературой. Согласно воспоминаниям С. Пинкуса, профессор, обладая феноменальной памятью, мог быстро среди множества книг найти его интересующую и открыть нужную страницу 37).
         Во время семинаров Карсавин старался по возможности избегать сухой официальности. Профессор также не любил длинных скучных заседаний:

Заседания кафедр наших отделений факультетов бывают очень редко и только по конкретным и специальным вопросам (расписания, программы преподавания и т. д.), режим и обязательность слишком их стесняет, чтобы благодаря этому происходило постоянное общение со студентами. Как раз семинар всех объединяет живой общей работой и создает возможность свободного общения как профессорам, так и студентам, здесь студентам можно дать конкретные советы по всем их интересующим вопросам – как читать тот или иной источник, ту или другую книгу, какие книги и как читать, как ориентироваться в литературе вопроса, пользоваться информационными справочниками, сборниками документов и т. д. – и свободно обмениваться мыслями с коллегами. 38)

         Карсавин решительно защищал автономию семинара. По его мнению, формировать библиотеку должен руководитель семинара, а администрация высшей школы должна проявлять заботу о семинаре.
         С семинаром связывалось и развитие так называемых вспомогательных исторических дисциплин. Карсавин полагал, что названия «прикладной» или «вспомогательный» неточны, так как эти науки для историка являются важнейшими. Карсавин руководил кафедрой всеобщей истории и знатоком истории Литвы не был, но его интересовало, в каком направлении идет изучение прошлого страны, какие имеются источники, как они используются. Он подчеркивал значения развития палеографии, дипломатики и других дисциплин 39). Ученый констатировал, что некоторое время университет не имел специалистов в этих областях, хотя уже давно назрела необходимость изучать средневековые латинские, русские, польские, немецкие тексты. В 1930-е гг. молодые специалисты, прежде всего Антанас Василяускас, начали собирать в зарубежных архивах оригинальные документы и фотокопии, которые хранились в архиве университета и использовались во время семинарских занятий. Так была создана коллекция фотокопий документов, отражающих прошлое Литовско-польского государства XV–XVIII веков. Особенно ценными были фотокопии документов великого князя Витаутаса, найденных в архивах Вильнюса, Варшавы, Кракова, Риги, Кенигсберга и Вены. Коллекция насчитывала около 1000 фотографий.
         И в каунасском, и в вильнюсском университете Карсавин и другие преподаватели ощущали нехватку помещений для семинаров. Планируя свою работу в 1937 г., профессор заметил, что исторический семинар должен располагать бoльшими средствами на приобретение литературы и сборников документов:

Ассигнуемых 3000 литов в год (кроме того, распределяемых между кафедрами всеобщей истории, истории Литвы, истории искусства и вспомогательными историческими дисциплинами) не хватает и на покупку самых необходимых учебников.

         Карсавин выражал пожелание, чтобы персонал кафедры получал ассигнования на зарубежные командировки, где мог бы не только совершенствоваться, но и приобретать необходимую для семинара литературу, поскольку от студентов нельзя требовать знакомства с научной литературой и источниками, если их нет в университетской библиотеке. Положение же библиотеки ухудшилось после переезда гуманитарного факультета в Вильнюс в начале 1940 г. В ноябре 1941-го Карсавин писал:

До сих пор университетская библиотека находится в темном подвале бывшей типографии и, как видно из речи ректора университета 16 февраля с. г., в ближайшем будущем даже не предусматривается обеспечить ее более подходящим помещением 40).

         Но материальные проблемы не отразились на самой педагогической деятельности Карсавина и его коллег. На кафедре всеобщей истории, кроме него, работала Мария Рудзинская-Арцимович, воспитанница профессора Московского университета Бориса Тураева (преподавала египтологию), музеевед Паулюс Галауне вел семинары по истории искусства.
         Система проверки знаний в Литовском университете не была очень строгой. В. Трумпа писал:

На факультете гуманитарных наук не требовалось обязательно посещать лекции. В конце семестра зачеты чаще всего давались тоже задаром. По прохождении курса не требовалось сразу же сдавать экзамены. Эта либеральная, можно сказать, нерегламентируемая система часто не шла на пользу студентам 41).

         По воспоминаниям современников, даже во время экзаменов Карсавин старался избежать официальности. Р. Шальтянис вспоминал, как он сдавал экзамен по истории Германии:

На историческом семинаре за длинным столом сидят три профессора-экзаменатора: Йонинас, Карсавин и Шапока. На другой стороне напротив сидят трое экзаменуемых студентов. Каждая пара между собою беседует вполголоса, чтобы не мешать соседям. Больше говорят студенты, отвечающие по вытянутым билетам, но вот в паре Карсавина сам профессор больше говорит, чем моя соседка – она, соглашаясь с мыслями великого ученого, только кивала красивой своей головкой [...]. Карсавин во время экзамена излагал «какую-то историко-философскую теорию», а по регламенту мог только задавать студенту вопросы и слушать ответы на них 42).

         Среди прочих обвинений арестованному в 1949 г. Карсавину вменялось в вину то, что он в лекциях сознательно извращал факты, разжигал ненависть студентов по отношению к Советскому Союзу. Под давлением ученый был вынужден подписаться под словами:

Да, в период буржуазного режима в Литве я преподавал в каунасском университете историческую науку, в некоторых лекциях, главным образом по истории государства допускал истолкования его с чуждым марксизму-ленинизму, реакционно-идеалистических позиций. В частности существом государства я признавал не борьбу классов, а волю народа, которая осуществляется через противоречия и борьбу социальных личностей. Наряду с этим я иногда допускал различного рода враждебные по отношению к советской власти измышления 43).

         Таким образом, ученого обвиняли в научных воззрениях, истолкованных как политические. Конечно, его теория государства не опиралась на марксизм, но ни в литовской печати, ни в воспоминаниях современников Карсавин не представал человеком, занимающимся антисоветской или иной пропагандой. К сожалению, во время ареста ученого погиб его личный архив и тексты лекций не сохранились.

Подготовка смены

         В начале 1930-х гг. исторические кафедры Литовского университета еще не были полностью укомплектованы. Как видно из письма Йонинаса Шапоке, для историков настали не самые лучшие времена:

Переживаем тяжелый экономический кризис. Говорят, что со следующего месяца зарплату снизят на 30 процентов. [...] После смерти проф. Й. Ичаса приходится почти заново организовывать историческое отделение на нашем факультете. Сейчас нас трое – проф. Л. Карсавин, г. Арцимович и я, или, воспользовавшись выражением проф. Л. Карсавина, только вдвоем. Так дальше продолжаться не может. Нам нужен один проф[ессор] по истории Литвы, два профессора по всеобщей истории, не считая г. Арцимович, и один ассистент по истории Литвы. Кандидатов немало 44).

         Уже выросло молодое поколение историков, которые могли пополнить ряды преподавателей. По мнению Йонинаса, наиболее вероятными кандидатами были А. Шапока, Й. Якштас и Й. Думчюс.
         После смерти Ичаса нужно было заботиться не только о кафедре всеобщей истории, но и обо всем историческом отделении. Проблемы расширения преподавательского состава были предметом официальных обсуждений. Свои планы и пожелания высказали Йонинас, Карсавин, Янулайтис 30 мая 1932 г. в своем сообщении Совету гуманитарного факультета. Они констатировали, что ранее приглашавшийся академик Матвей Любавский не может прибыть и занять кафедру истории Литвы, обсуждалась также кандидатура профессора Генриха Ловмянского, жившего в Вильнюсе и могущего быстро овладеть литовским языком. Говорили о необходимости омоложения персонала кафедр, обновления учебных программ. Из сообщения:

Собравшиеся постановили начать выпуск учебников истории, как оригинальных, так и переводных. Планируется издать учебники по истории Литвы, России, Англии, Франции, Германии, Пруссии, Латвии, Украины и Чехии. В ближайшее время предполагается издать по истории Литвы – вторую часть «Очерка по истории Литовского государства» проф. М. Любавского, по российской истории – «Учебник Русской истории» Ефименко, по истории других стран – собрать сведения о наиболее подходящих студентам учебниках и список составить позже. Объем учебников – примерно 250–300 страниц. 45)

         После отказа Ловмянского было решено, что наиболее вероятный кандидат – Йонинас. Йонинас по предложению Карсавина, Янулайтиса, Миколаса и Вацловаса Биржишек получил звание экстраординарного профессора и стал заведующим кафедрой истории Литвы 46).
         Карсавин, как и его коллеги по университету, понимал, что основная задача нового поколения историков – написание объективной истории Литвы, свободной от тенденциозности, какой грешили польские, российские, немецкие авторы 47). Были необходимы ознакомление молодых литовских историков с архивами Польши и Германии, общение с тамошними учеными. Из документов гуманитарного факультета, высказываний Карсавина и других ученых, писем и воспоминаний явствует, что молодым историкам уделялось большое внимание. Например, историк Юозас Якштас в начале своей научной карьеры получал немало советов от Карсавина. Он собирался за рубежом исследовать сношения Литвы с немецким Орденом времен правления Гедиминаса и Витаутаса, изучать корреспонденцию Гедиминаса, но не знал, куда именно ехать. Карсавин посоветовал ему использовать знание немецкого языка и поехать в Берлин. Мало того, Карсавин написал письмо известному медиевисту профессору Берлинского университета Альберту Брокманну 48). В дальнейшем Якштас сменил направление научных исследований. Карсавин заинтересовал его эпохой упадка Римской империи, и молодой ученый написал докторскую диссертацию «Мысли западных христиан о Римской империи до V века». В командировках Якштас вел с Карсавиным регулярную переписку 49). Профессор считал работу историка сугубо индивидуальным делом, но советовал Якштасу в погоне за общими идеями не упускать деталей. Кроме того, он советовал знакомиться не только с научной, но и с художественной литературой. Успешно защитив диссертацию, Якштас собирался читать в университете лекции по методике преподавания истории, и предварительно он должен был пройти практику в средней школе. Здесь ему снова помог Карсавин.
         Профессор рецензировал не одну диссертацию молодых историков. Кроме того, он заботился о повышении квалификации сотрудников, организуя зарубежные командировки. 3 декабря 1937 г. он предложил Совету факультета «командировать старшего ассистента Антанаса Василяускаса в Кенигсберг с целью исследования архивных документов XV века и их копирования, благодаря чему мог бы образоваться палеографический альбом для нашего исторического семинара» 50). Как уже упоминалось, вскоре такая коллекция действительно была собрана. 25 февраля 1938 г. Карсавин письменно обратился к Совету факультета с просьбой командировать доцента Юргиса Балтрушайтиса в Париж (сын известного дипломата и поэта Юргиса Балтрушайтиса изучал историю искусства) 51).
         Составленный Карсавиным 1 марта 1938 г. пятилетний план работы позволяет судить о его собственных планах и планах его коллег, а также определить общее направление научной работы кафедры всеобщей истории.

Участие в научной и общественной жизни

         Архивные документы свидетельствуют об активном участии Карсавина в научной и общественной жизни Литвы. 18 марта 1929 г. было основано Историческое общество Литвы, состоявшее почти целиком из историков университета. Планировалось созывать съезды историков, представлять страну за рубежом, читать публичные лекции на исторические темы, что действительно было в то время довольно популярно. Как видно из протоколов заседаний гуманитарного факультета и Исторического общества 53), наиболее активно себя проявили историки А. Янулайтис, И. Йонинас, З. Ивинскис, они старались повысить интерес к прошлому в провинции, участвовали в международных конгрессах историков в Будапеште (1931), Риге (1937), Цюрихе (1938). 8 июня 1929 г. в общество вступил Карсавин 54). Он участвовал в большинстве заседаний общества, занимался его текущими делами. В 1936 г., во время подготовки к Рижскому конгрессу балтийских историков, в Литву прибыл вице-директор Латвийского исторического института Ф. Балодис. По этому поводу в посольстве Латвии состоялся прием, в котором участвовали профессора М. Биржишка, И. Йонинас, Л. Карсавин, археологи В. Нагявичус и Й. Пузинас.
         В 1936 г. начал выходить редактируемый Карсавиным исторический журнал «Senovė» («Старина»), всего было издано 4 тома (1936–1938), позже издание приостановлено из-за недостатка средств. Благодаря этому изданию молодые историки получили возможность публиковать свои диссертации, кроме того, там помещались работы иностранных авторов. Такие издания имели и другие отделения факультета: философы – «Eranus», языковеды – «Archivum Philologicum», литературоведы – «Darbai ir dienos» («Дела и дни»), этнографы – «Mūsų tautosaka» («Наш фольклор»).
         Карсавин интересовался и делами студентов университета. 7 апреля 1927 г. была зарегистрирована корпорация русских студентов, к которой принадлежали студенты различных взглядов; в разные годы число ее членов колебалось от 30 до 60 человек. 20 декабря 1930 г. корпорация участвовала в конгрессе русских студентов Балтии в Риге 55). В 1928 г. при содействии Карсавина корпорация основала собственную библиотеку “Pašvaistė” («Заря»), постоянно пополнявшуюся и имевшую публичный абонемент. Профессор был избран почетным членом корпорации, читал там научно-популярные лекции. В начале 1930-х гг. образовались две корпорации русских студентов – мужская “Ruthenia” и женская “Filiae Ruthenia”; попечителем мужской корпорации в 1938 г. был назначен Карсавин.

Драматическое десятилетие

         Уже во время первой советской оккупации (15 июня 1940 г. – 22 июня 1941 г.) началось разрушение европейской модели высшего образования и замена ее советской. Была ликвидирована автономия университета, запрещены корпорации студентов, официально закрыты издания гуманитарного факультета, в том числе редактированное Карсавиным «Senove» 56). В 1940 г. Карсавин перебирается в Вильнюс и там продолжает руководить кафедрой всеобщей истории. Ю. Якштас утверждает, что Карсавин «тотчас мог почувствовать, что он не желательный, а лишь терпимый преподаватель университета» 57).
         Ученые-эмигранты новой властью трактовались как неблагонадежные. Карсавин это осознал и начал прятать написанные им работы как опасные, не читал никакого курса по истории Европы, полагая, что можно «влипнуть» 58). Он читал лекции по истории Египта и Востока, которые опасными не казались. Когда создавалась Академия наук Литвы, на звание академика гуманитарных наук выдвигалась кандидатура Карсавина, но он не был избран. Одним из неприятных моментов для профессора была потеря семинарской библиотеки, указом ректора перешедшей в прямое ведение директора библиотеки университета. Карсавин против своего желания подписал акт передачи 59).
         Отношения Карсавина с администрацией университета характеризует и высказывания руководителя библиотеки Й. Бальджюса. Он утверждал, что во время войны, когда немцы велели в течение 3-х дней освободить помещение исторического семинара и все книги были перенесены в центральную библиотеку, «профессор Карсавин не интересовался и не знал, как и где оказалось имущество семинара». Человеку почтенного возраста и слабого здоровья (как известно, Карсавин был болен туберкулезом и у него было слабое сердце) вменялось в вину, что во время трехдневного штурма Вильнюса в 1944 г. очаги пожара гасил сам ректор, а его не было 60).
         Жизнь Карсавина в Каунасе и Вильнюсе существенно различалась. В Каунасе он свободно творил, планировал свою работу, общался с коллегами; в Вильнюсе была совсем иная, чуждая ему атмосфера, Вильнюсский университет ему как человеку и ученому был враждебен. Правда, в Вильнюсе послушать лекции профессора также собиралась огромная публика, аудитории были переполнены, однако власти не были к нему благосклонны.
         Послевоенная администрация Вильнюсского университета считала сомнительными ученую степень доктора и профессорское звание Карсавина, полученные им еще в 1916 г. в Петрограде. Весной 1946 г. указом декана историко-филологического факультета К. Корсакаса была назначена комиссия для оценки научной деятельности Карсавина 61). Комиссия (И. Йонинас, В. Сеземан, Б. Унтулис) дала высокую оценку, вкратце описав жизненный путь и работы ученого 62). Однако по предложению министра просвещения окончательное решение по признанию научных званий Карсавина научный совет университета отложил до тех пор, «пока не будет издано отдельное постановление о присвоении ученой степени доктора» 63).
         Карсавину пришлось согласиться работать без ученой степени:

Надеюсь, что долголетняя моя работа в Литовском университете может быть достаточным основанием для удовлетворения моей просьбы. [...] А мотив моей просьбы – то, что на признание меня профессором без ученой степени я смотрю как на оскорбление меня самого и моих бывших учителей профессоров Ленинграда, которые присвоили мне научные звания магистра (соответствует теперешнему доктору) и доктора 64).

         Для улаживания дела Карсавин ездил в Москву, о чем рассказал ездивший вместе с ним студент С. Пинкус. Карсавин навестил давних друзей и обратился в Высшую аттестационную комиссию. Пробыв в Москве несколько недель, Карсавин вернулся в Вильнюс. Вскоре из Москвы ему прислали дипломы доктора и профессора. Тогда Вильнюсский университет вновь пригласил его работать и даже предлагал стать академиком. Однако Карсавин отказался, мотивируя тем, что ничего общего не желает иметь с людьми, которые все решают большинством голосов, и оставлять свою фамилию протоколах таких решений. Отказался он и читать лекции 65).
         С 1944 г. Карсавин работал в вильнюсском Художественном музее, в 1947-м стал его директором. Энциклопедически образованный и полиглот, он оказал большое влияние на коллектив музея. Во время проводимых им семинаров работники музея должны были читать сообщения, после этого проходили дискуссии. Доклады самого профессора были настоящим праздником. Пинкус вспоминал, как Карсавин несколько часов говорил о картине Ф. Хименеса «Св. Магдалина» (XVII в.), декламируя на итальянском и испанском языках.
         В Художественном музее ученый работал до ареста 9 июля 1949 г. Еще в 1948 г. была арестована его дочь Ирина, которую обвиняли в сотрудничестве с английской разведкой. Поводом для абсурдного обвинения было то, что в независимой Литве она работала секретарем в посольстве Великобритании. Карсавина посещали подозрительные личности, называвшие себя журналистами. Профессор неосторожно критиковал советскую власть. В квартире ученого при обыске во время ареста были изъяты некоторые вещи, письма евразийцев, зарубежные журналы. Большая часть его личного архива была уничтожена. Следствие проходило с 9 июля по 19 ноября 1949 г. Следователей больше всего интересовала евразийская деятельность Карсавина. Так начался последний, самый печальный этап в жизни ученого, осужденного на 10 лет и высланного в Абезь на севере Республики Коми, где в 1952 г. он умер.

Заключение

         Л. П. Карсавин и И. И. Лаппо прибыли в Литву уже вполне зрелыми учеными. Приезд Карсавина вызвал в литовском обществе дискуссии, во время которых были вновь пересмотрены старые проблемы – межнациональные, межконфессиональные отношения, воспитание молодежи. Дискуссии отчасти вызвала сама многоплановая личность Карсавина, широта его интересов. Универсальность его мышления признавали и высоко ценили как преподаватели, так и студенты. Ученые воспитывал и поддерживал молодых историков Литвы. Их методологические установки оказали влияние и на новое поколение ученых, и на студентов. Будущим поколениям Карсавин оставил научные труды, часть которых написана в Литве. Здесь, по словам самого ученого, он мог «по-настоящему посвятить себя науке» 66). Наследие его литовского периода творчества венчает «История европейской культуры», где тысячелетняя культура раскрыта через духовную жизнь многих народов. Такой труд был новым и для Литвы, и для Европы.

 

Примечания

 

1  См.: Povilas Lasinskas. L. Karsavino veikla Vytauto Didžiojo universitete // Darbai ir dienos. 1996. [kn.] 2 (11). P. 21–24, 44–45.

2  Из новейших публикаций в Литве следует назвать: Архив Л. П. Карсавина. Вып. I: Семейная корреспонденция. Неопубликованные труды, составление, предисловие / Комментарий П. И. Ивинского. Вильнюс: Vilniaus universiteto leidykla, 2002; Архив Л. П. Карсавина. Вып. II: Неопубликованные труды. Рукописи / Составление, вступит. статья, комментарий П. И. Ивинского. Вильнюс: Vilniaus universiteto leidykla, 2003; Andrius Konickis. Levo Karsavino kontekstai // Naujoji Romuva. 2004. Nr. 1 (546). P. 3–11.

3  См.: Asija Kovtun. Levo Karsavino skaitymai // Darbai ir dienos. 2003. [kn.] 33. P. 244–245; Павел Ивинский. Международная научная конференция Наследие Л. П. Карсавина и самосознание европейской культуры в ХХ веке // Literatūra. 2002. 44 (2). С. 164–170.

4  А. Бендинскас. Воспоминания о Л. Карсавине, 1991 // Фонотека Литовской Национальной библиотеки (далее – фонотека ЛНБ).

5  Stc. Akademinis gyvenimas // Lietuva. 1927. Nr. 281 (2664), gruodžio 13 d.

6  L. Karsavino baudžiamoji byla // Центр геноцида и резистенции, с. 190–191.

7  Juozas Jakštas. Leonas Karsavinas istorikas – filosofas ir Europos kultūros istorijos autorius // L. Karsavinas. Europos kultūros istorija. T. 1. Vilnius: Vaga, 1991. P. [8]. Ранее статья публиковалась в: Lietuvių Tautos Praeitis. 1977. T. IV, kn. 1 (13). P. 53–71.

8  Mykolas Riomeris. Dienoraštis: Ištraukos / Iš lenkų kalbos vertė V. Martinkėnas // Kultūros barai. 1990. Nr. 12. P. 60.

9  Humanitarinių mokslų fakulteto Tarybos protokolai. 3 knyga // Vilniaus universiteto bibliotekos rankraščių skyrius (Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, далее VUB RS), f. 96, b. 17, l. 62.

10  В. Креве. Письма Л. Карсавину // Lietuvos nacionalinės M. Mažvydo bibliotekos Retų knygų ir rankraščių skyrius (Отдел редких книг и рукописей Национальной библиотеки Литвы имени Мартинаса Мажвидаса, далее LNB RS), f. 56 – 9.

11  Mykolas Riomeris. Ibid.

12  Nemeškinas. Ar tik ne perdėtas jautrumas // Lietuvis. 1927. Nr. 275, gruodžio 7 d.

13  Meškinas. Naujas profesorius // Lietuva. 1927. Nr. 274 (2657), gruodžio 3 d.

14  Akademinis gyvenimas // Lietuva. 1927. nr. 276 (2659), gruodžio 6 d.

15  Nemeškinas. Ar tik ne perdėtas jautrumas.

16  Sts. Sutartis su prof. Karsavinu patvirtinta // Lietuva. 1927. Nr. 281 (2664), gruodžio 13 d.

17  A. Jakštas. Kas yra prof. L. P. Karsavinas? // Rytas. 1927. Nr. 281 (1166), gruodžio 13 d.

18  Prof. Vladimiras Šilkarskis. Kas yra prof. Leonas Karsavinas? Atviras laiškas prof. pral. Jakštui-Dambrauskui // Lietuvis. 1927. Nr. 283, gruodžio 17 d.

19  A. Jakštas. Dar dėl prof. L. Karsavino (Atsakymas prof. Vladimirui Šilkarskiui // Rytas. 1927. Nr. 289 (1174), gruodžio 22 d.

20  L. Karsavino baudžiamoji byla. С. 192.

21  Mykolas Riomeris. Ibid.

22  Prel. Aleksandras Dambrauskas. Užgesę žiburiai: biografijų ir nekrologų rinkinys. Kaunas: Lietuvių katalikų mokslo akademija, Zavišos ir Steponavičiaus spaustuvė, 1930. P. 365. Ср. цитацию тех же воспоминаний: P. Samulionis. A. Jakšto gyvenimas ir asmuo // Židinys. 1930. Nr. 10 (70). P. 276.

23  Л. Карсавин. Письмо А. Якштасу-Дамбраускасу // VUB RS, f. 1, l. 506.

24  Д. Юоделене. Воспоминания о Л. Карсавине // Фонотека ЛНБ.

25  Juozas Jakštas. Istorijos skyrius // Lietuvos universitetas. 1579–1803–1922. Chicago: Lietuvių Profesorių Draugija Amerikoje, 1972. P. 408.

26  М. Добужинский. Письма Т. Карсавиной // LNB RS, f. 30, ap. 1, nr. 2618.

27  Fakultetų veikimo nuo 1932 02 16 iki 1937 02 16 apžvalga // VDU žinios. 1937. Nr. 1–5. P. 45.

28  В. Креве. Письма Л. Карсавину // LNB RS, f. 56–9.

29  L. Karsavinas. Istorijos teorija. Kaunas, 1929. P. 16.

30  VDU paskaitų tvarkaraščiai [«Расписания лекций УВВ»], Kaunas, 1928–1939.

31 Цит. по русскому переводу: Альгирдас Ю. Греймас. Предчувствие совершенства. Актуальность Карсавина // Согласие. 1991. № 9 (83), 28.04.

32 Algirdas Julius Greimas. Iš arti ir iš toli: Literatūra, kultūra, grožis / Sudarė, įvadus ir žodynėlį parašė Saulius Žukas. Vilnius: Vaga, 1991. P. 21. Ср. вариант: Egzodo rašytojai: Autobiografijos. Vilnius: Lietuvos rašytojų sąjungos leidykla, 1994. P. 266–267.

33  См.: Egzodo rašytojai. P. 164, 639, 834.

34  Vincas Trumpa. Leonas Karsavinas – istorikas, filosofas, žmogus // L. Karsavinas. Europos kultūros istorija. T. 2. Vilnius, 1994. P. [6–8].

35 V. Kubilius. Literatūros mokslas Vytauto Didžiojo universitete // Vytauto Didžiojo universiteto ir Lietuvos katalikų mokslo akademijos 70-metis. Kaunas, 1993. P. 152.

36  Pareiškimas Vilniaus universiteto Humanitarinių mokslų fakulteto seminarų reikalu išrinktajai 1941 10 04 komisijai // VUB RS, f. 138–3, l. 3. I семестр. С. 10.

37  С. Пинкус. Воспоминания о Л. Kарсавине // Фонотека ЛНБ.

38  Pareiškimas Vilniaus universiteto [...], l. 4.

39  L. Karsavinas. Lietuvos paleografijos reikalu // VDU žinios. 1936. Nr. 1. P. 9.

40  Pareiškimas Vilniaus universiteto [...].

41  Vincas Trumpa. Op. cit. P. (7).

42  Rapolas Šaltenis. Vivat, professores! // Šiaurės Atėnai. 1992. Nr. 20 (113). V.15. P. 5.

43  L. Karsavino baudžiamoji byla. C.198.

44  См. письмо И. Йонинаса А. Шапоке от 3 мая 1932 г.: I. Jonynas. Istorijos baruose. P. 254–255.

45  DU Humanitarinių mokslų fakulteto Tarybai. Pranešimas apie istorikų susirinkimus ir jų planus 1932 05 30 // LCVA, f. 631, ap. 13, b. 42, l. 36–38.

46  VDU Humanitarinių mokslų fakulteto Tarybai. M. ir V. Biržiškų, A. Janulaičio ir L. Karsavino pasiūlymas pakelti doc. I. Jonyną ekstraordinariniu profesoriumi (1932) // MAB RS, f. 267–2648.

47  L. Karsavinas. Lietuvos paleografijos reikalu. P. 9.

48  J. Jakštas. Mano istorijos mokslo kelias. Vilnius, 1992. P. 18.

49  L. Karsavino laiškai J. Jakštui, 1934 // LNB RS, f. 56–18.

50  VDU Humanitarinių mokslų fakulteto posėdžių protokolas Nr. 210 // LCVA, f. 631, ap. 12, b. 996, l. 7.

51  VDU Humanitarinių mokslų fakulteto posėdžių protokolas Nr. 214 // LCVA, f. 631, ap. 12, b. 1101, l. 183.

52  Lietuvos istorijos draugijos dokumentai. 1929–1938 m. // MAB RS, f. 267–2834; VDU Humanitarinių mokslų fakulteto posėdžių protokolas Nr. 218 // LCVA, f. 631, ap. 12, b. 1100, l. 335; A. Ragauskas. VDU mokslininkai istorijos mokslo kongresuose // VDU–LKMA–70, Kaunas, 1993. P. 169–177.

53  L. Karsavino pareiškimas dėl įstojimo į Lietuvos istorikų draugiją // LMAB RS, f. 267–2816, l. 1.

54  LCVA, f. 631, ap. 2639, l. 38.

55  A. Tupčiauskas. Paskutinis VDU gyvavimo dešimtmetis (1940–1950) // VDU–LKMA–70. P. 54.

56  Juozas Jakštas. Leonas Karsavinas istorikas – filosofas... P. [25].

57  Ibid.

58  L. Karsavino pareiškimas VU Humanitarinių mokslų fakulteto seminaro reikalu išrinktajai komisijai. 1941 10 04 // VUB RS, f. 138-3, l. 2.

59  1945 01 20 VU Centrinės bibliotekos direktoriaus prof. J. Baldžiaus raštas Istorijos-filologijos fakulteto dekanui dėl prof. L. Karsavino pareiškimo // VUB RS, f. 138-4, l. 5.

60  Istorijos-filologijos fakulteto dekano įsakymas dėl komisijos paskyrimo L. Karsavino moksliniams darbams įvertinti // VUB RS, f. 138-1, l. 2.

61  Pranešimas apie prof. L. Karsavino mokslinę veiklą ir jo darbus // VUB RS, f. 138-1, l. 5–8.

62  L. Karsavino pareiškimas VU Istorijos-filologijos fakulteto dekanui dėl profesoriaus vardo ir daktaro laipsnio pripažinimo // VUB RS, f. 138-1, l. 1.

63  Ibid.

64  С. Пинкус. Воспоминания о Л. Карсавине // Фонотека ЛНБ.

65  L. Karsavinas. Europos kultūros istorija. T. 1. Kaunas, 1931. P. 3.

© Povilas Lasinskas
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.

 

Лев Карсавин   Обсуждение

Русские Ресурсы     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2005.