Иван Коноплин.   Литературные пути (Критический очерк)


         Никогда Писарев, переживая дни умственнаго кризиса, писал: "человек боится подойти к тем гипотезам, которыя величественнее Казбека и Монблана, а мысль не боится и подходит, и ощупывает эти гипотезы, и вдруг докладывает, что это пустяки. Человек приходит в ужас, но ужас оказывается безсильным в борьбе с мыслью; мысль осмеивает и прогоняет ужас и человеку остается качать головой, стоя на развалинах своего миросозерцания"...
         Люди, у которых были под ногами устоявшияся твердыни, могли обоготворять и ниспровергать, ломать собственное, привычное мировозрение и уходить в глубины новых исканий - пусть трагических и болезненных, но всегда насыщенных напряжением и волей: духовные корни их были сильны и кровобьющи.
         Наше время - иное.
         Мы - дети болезнетворных принципов; мы не качаем головой, глядя на развалины не только миросозерцания, но и простых форм быта, под знаком которых неизбежно протекает каждая минута нашего существованья.
         Грохот исторических событий родил в нас некую дерзость, мы подошли к Казбеку, окинули холодным насмешливым взглядом его серебряную вершину и прошли, мимо, не испытав никаких потрясений.
         Пути наши - пути разметанные, обвеянные шумным ветром революции и многодумнаго скитальчества.
         Однако, любой странник, покидая недавний приют и уходя в незнаемые просторы, забирает с собой в спутницы палку и хот крошечный дорожный багаж: с ними уверенней в непогоду.
         Так ли это с писателями в эмиграции?

*

         Нельзя проводить глубокую духовную черту между творчеством в России и за рубежом; это делают те, для кого весь смысл исторических перерождений, все содержание мучительных душевных ломок - есть не больше как привилегия лиц, живущих по ту сторону географической линии, разделяющей Россию и заграницу. Пафос или унылый спад, горение душевное или холодное списывание с жизни - все это свойственно и тем и другим писателям, часто в различной мере, но никогда не преимущественно.

*

         И - значит: все равно где писатель (или поэт) творит - в России ли или здесь заграницей: его глубины, его мир достижений, любви, безпокойных воспламенений, все его богатство внутреннее, весь размах его внешний - это тот клад, тот багаж, который он, уходя в широкие литературные просторы, унес бы с собой обязательно - здесь ли или там - в России.

*

         Принято говорить об эмиграции и России двояко: осуждать первую со всем ея культурным содержанием и хвалить вторую или наоборот; очерк, вне этого сопоставления, вызовет критический выпад - двухсторонний.
         А между тем, можно ли, говоря о русской литературе, вообще делать разделящее сопоставление? Не есть ли она - двуединный образ?

Мы - два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночнаго бора...

         Скорбно, но правдиво звучат слова поэта в применении к нашей теперешней литературе - и тамошней и здешней.
         "Два пламени полуночнаго бора" отделены друг от друга географической чертой, но ветер раздувающий их или гасящий - один: с востока. Я буду говорить о писателях здешних, эмигрантских, минуя крупныя имена, для которых литература это - они и они - литература.

*

         Ф. Иванов (покойный), В Пиотровский, Ю. Росимов, В. Кадашев, А. Дроздов - вот те из малых от литературы эмигрантской, которые первыми начали здесь в Берлине разрыхлять зарубежныя литературныя борозды, чтоб посеять на них семена.
         Посев вышел цветистый, разнородный, но малоплодотворный и безсочный.
         Ф. Иванов ушел с поля эмиграции рано; события подточили его слабыя физическия силы; по литературному наследию, оставленному им, можно, однако, судить, что весь он - в узоре старины, в звучании Ланнеровских вальсов, в беззатейливой неге старинных усадеб. Едва ли он был бы певцом и восхвалителем революционнаго грома и мощных ударов истории. Его мечтательная душа постоянно уходила в иные уголки - безболезненных, умиротворяющих трепетаний и целительнаго отдыха. Думается, что на литературном пути был бы он отшельником, мимо котораго шла бы глухая, неслышная ему, растревоженная и чадно-шумящая жизнь, буйно смеющаяся от полноты жадных и стремительных чувств.

*

         В. Пиотровский - пробует перо в новеллах и стихах. В его литературной котомке имеется две книжки - "Примеры господина аббата" (новеллы) и "Полынь и Звезды" (стихи).
         Духовно бедный, вывихнутый жизнью, с резко-выраженным сексуальным уклоном, он весь свой литературный груз отразил главным образом в "Примерах господина аббата"; в них характерно для него сочетается порнография с церковным смирением, желание философствовать с словесной немощью.
         Стихи его проникнуты ученическим пафосом и всегда деланны:

Что мне в женских устах и приветной руке,
В дальних радостях звонкой долины?
Я во льдах причащаюсь Великой Тоске
Вознесенный, Забытый, Единый.

Мое сердце, как чаша, до края полно;
Не пронзайте ж мне сердце любовью -
Иль оттает оно, или дрогнет оно
И зальет вас дымящейся кровью.

         Встречаются и курьезы, вроде следующаго:
Спит маленькая Божья Матерь
С розовой девочкой - Иисусом...
Вылез таракан на скатерть
Подумал и перекрестился усом.

         Творческия звезды светят ему скудно и неприметный путь, пройденный им до сих пор, порос глухой полынью литературной отсталости, в которой В. Пютровский без сроков затеряется.

*

         Ю. Росимов - сотоварищ В. Пиотровскаго. О своем творчестве он заявляет:

В моей шарманке скрипучей
Есть один напев неизменный -
Сердце способный замучить
О весне как радость нетленной.

         Раздумчиво настроенный юноша, подслушавший и раз навсегда запомнивший звучание ахматовской лирики, он несет ее через все свое писание. Эмигрантское бездорожье, на которое бросили его собыпя, для него не больше, как чередование утрат:

И опять он падет проклятый
Вечер осенний с мглистым лицом,
Сосчитаю свои утраты,
Которых не помнил днем.
Круг их смыкается уже,
Немой понятен намек
Я стяну когда нибудь туже
На горле узкий платок.

         Отсутствие собственнаго поэтическаго лика не мешает, однако, искренности его стихов, часто не совершенных по форме, но всегда исчерпывающих смену его безпокойных ощущений. Росимову предстоит расковать свой голос от многообразных поэтических влияний (а главное - ахматовскаго) и может быть ему удастся в будущем пить из своего маленькаго творческаго стакана.

*

         Разрыхляющим зарубежную литературную борозду явился и В. Кадашев, пришедший в эмиграцию с запасом небогатых, малокровных сил. Две книжки его фантастических разсказов "Зум-Зум" и "Фрачник с хвостом" не говорят о глубине душевных запросов этого автора, не рисуют картину творческаго жара и постижений. Отвлечение его в область трансцендентной фантастики едва ли является раскрытием новых психологических далей.
         Его путь - затерт гремящим, протестующим реализмом, насыщенным задорностью и буйством, которых В. Кадашев не в силах понять, ибо бродит слепо в своих безкрасочных, непреодоленных им темах, оторвавшись от реализма и не постигнув путей "Инобытия", о котором говорит в предисловии к одной из своих книжек.
         В. Кадашев из тех, которые не захотели взглянуть на вершины Казбека и Монблана потому, что их высоты пугающи и громоздки. Мир уступчивой фантастики без напряжения - его баюкающая, литературная колыбель. Вознесет ли она его высоко - qui vivra verra.

*

         Наиболее сложным, но высказавшимся полно, до конца в своих писаниях, является А. Дроздов.
         Этот писатель, не без дара, совершил ряд душевных превращений, перехода от одного миросозерцания к другому, разбивая их и наспех лепя из обломков новыя, громоздя тома за томами, разнообразя темы, с которыми порой блестяще справлялся (Голубиный отрок, Бесы), а иногда дрябло и урывочно развивал их, наполняя страницы напыщенной декламацией и пустыми истерическими, холодными выкриками (ром. Девственница, разсказы: Чека, Подарок Богу и др.).
         В свое время революция, отпугнувшая его стихийно-разрушительным шумом, продиктовала ему не мало строк - непокорливых, упрямо - буйных и протестующих, даже осудительных (его парижские фельетоны).
         Уход в недра эмиграции привел А. Дроздова к новым темам - безотносительным, на которых можно было отдохнуть от нарочитых мотивов (Первый снег, Жолтый старик, Палочка - Выручалочка).
         Этот период его писательства - переходной; темы его по прежнему не сложны, но перо заметно крепнет - художественно. Мир уездно-мещанской психологии, дедовския усадьбы, размытые берега Волги, глухие деревенские драмы, напитанные соками "зверинаго быта" - вот та канва, по которой заплеталось его немудрящее творчество.
         Прозрачно-социальныя облачения, в которыя он одевал свои писания сползли, как ненужная шелуха и на его писательской палитре появились приятно-умиротворяющия краски. Правда, в языке попадаются шереховатости: "яровчатыя свечи", "говорить промеж себя", "так тому и будет", "што говорится" и т. п.; правда - узорное словоплетение начинает опасно увлекать А. Дроздова в область сложно-технической разработки языка и манерничанье, но душевныя, хотя и холодныя искры в его творчестве искупают эти недостатки и заставляют эмигрантскую массу читать его книги и прислушиваться к его писательскому пульсу. Связь, установленная с Россией, заставила его впервые сказать о писателях зарубежных и проживающих в России: "Жизнь побеждающая свалила стену между ними и нами - и стали, как встарь, мы неделимые; они несут нам свое творчество непобедимых рыцарей, мы - свое, посильное, и стало ясно, что мы едины, ибо они преодолели корчи и смрад сегодняшних бед и сказали: да здравствует жизнь. Да здравствует жизнь, - сказали мы невольные сыны рек Вавилонских". (Сполохи, № 9).
         И - дальше опаснейший срыв: он снова подошел к темам политическим, неблагодарным и лично-мстительным:
         "Для писателей, живущих за рубежом, "Накануне" - хомут, добровольное узилище и нечистоплотность, ибо жандарм может быть хорошим человеком вне службы, но на службе он все таки жандарм" (Сполохи, № 9).
         Таким образом писательский путь его часто, очень часто разбивается на путь художника и публициста: где кончается первый и начинается второй, можно различить с трудом.

*

         Эмиграция, унесшая с собой в скитания чувства непримиренности и принципы - все равно осуществимых или неосуществимых противодействий повороту истории, создавшему факт эмигрантщины, - вылила их в формы партийной борьбы через газеты и журналы.
         Психологические надломы, как земные трещины, обозначались среди нея явно и многообразно; группировки отчеканились точнее и нередко писательския перья зазвенели по разному: и враждебно и примирительно.
         Разноуклонная борьба, кипящая в эмиграции, опрокинула миросозерцание и А. Дроздова - быстро, легко, безболезненно: через непродолжительное время после приведенной статьи, он ушел в "Накануне", резко изломав безобидную эйдолологию своих творческих устремлений... Появились разсказы: "Дар слез", "Желтый шнур" и др. с привкусом политики, самооправдания ("Дождь") и стремительных выпадов в сторону эмиграции, из толщи которой он бросал в свое время острые мечи в политические группировки - левыя...
         Душевную ломку его можно об'яснить одним - его неот'емлемой писательской истерикой, создавшей ему имя писателя крикливаго, с ледяным пафосом, срывчиваго, без духовнаго стержня.
         "Искусство мстительно - сказал кто то, - оно не даст себя в обиду". И - в самом деле: сменив свое "посильное" на "узилище" (что надо понимать и как на "нечистоплотность") А. Дроздов примолк, сошел с литературнаго поля и творчески одряхлел.
         Нельзя этого об'яснять тем, что зарубежныя поля - безсочны; нет - "узилище" скучно, тупо и губительно. Продымлять каждую строку, каждый образ в своих писаниях слезоточащим дымом политических выкриков - это значит наносить обиды искусству, а мы уже говорили, что оно - мстительно...

*

         А. Дроздов - писатель исчерпавший себя до дна; последние темы затронутые им, есть не больше, как повторение старых наизнанку: видимо жизненный ветер раскидал весь его внутренний духовный багаж и осталось одно - плескаться в политической луже, не побеждая в себе соблазна, в ущерб творческому постижению, - зарисовывать схемы наступательнаго шествия революции.
         Писательская дорога Б. Пильняка для А. Дроздова есть тот идеал, о котором он в одной из своих статей восторженно сказал: "что это? реализм - углубленный реализм!" Строки, вызвавшие это восхищение, описывали бабу Анисью у сарая за занятием непривлекательным.

*

         Таковы пути указанных эмигрантских писателей. Художественно эти пути - растроились, распятерились; жизненно - ушли под различныя наслоения. Непогода эмигрантская многих из них застала без успокоительной котомки и спутницы палки, другие же, как А. Дроздов, просто отрицают все это - авось пробредут свой путь до конца. Что в принципах художественных, если обнаженная до глубины не художественным пером правда, "углубленный реализм" сильнее их?
         "Мы писали кровью своего сердца" - сказал Берне. То было время безотчетнаго признания художественных, подлино пламенных горений. Вряд ли имеют право сказать так упомянутые мною писатели - слишком узок круг их внутренняго движенья и легкопламенны взлеты их творческой фантазии, ослабляемый сухим, нарочитым схематизмом, во имя искания своего, обособленнаго, но увы! - бледнокровнаго творческаго - я.

Берлин, 1923 г.

Ив. К - н.

 

Ив. К - н. Литературные пути // Балтийский Альманах. 1923. № 1, декабрь. С. 63 - 66.

 

Подготовка текста © Павел Лавринец, 2005.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Иван Коноплин    Обсуждение

Проза     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005