Ксения Костенич.   Ирина Одоевцева (этюд характеристики творчества).


         Отлично от большинства нашей литературной молодежи, Одоевцева пишет почти исключительно о русских.
         В зарубежной литературе все чаще вместо Сереж и Наташ влюбляются, размышляют и разговаривают Джемсы, Гансы, Матильды и Иветты. Этого можно было ожидать: вышло так, что романы из русской жизни оказались связанными сетью неписанных правил, куда более стеснительных, чем пресловутыя правила классицизма.
         Писать о до-военной жизни еще несколько свободнее. И прошлому отдана должная дань. Кажется, в старшем поколении писателей нет ни одного, кто бы не посвятил хоть десятка страниц эпохе конца девятнадцатаго и начала двадцатаго столетия. Вспомнили и описали все, что можно было.
         Более молодые писатели, по причине своей молодости, до-военными воспоминаниями не богаты. Исторический роман из русской жизни – дело, по условиям зарубежья, крайне трудное. Остаются эмигрантския темы. Казалось-бы "есть разгуляться где на воле" писательскому воображению: где ни посели героя – эмигранта, в какия ни поставь его условия, все будет реально, все возможно, и даже чем неправдоподобнее, тем более правдоподобно. Неограниченная свобода времени, места и действия, но… усиленно рекомендуются типы: он – бывший офицер; она – окончила институт; бабушка бывала при дворе; обязательно: у каждаго героя – ностальгия, и каждый герой – "ame slave".
         Это – очень много. В русской литературе элемент "человек" всегда преобладал над элементом "действия", и русскому писателю рамки именно для человека – слишком тяжелы. Лучше под самым скучным небом живой и мало-мальски оригинальный Ганс, чем штампованный русский герой "под знойным небом Аргентины".
         Ирина Одоевцева – одна из немногих, не убоявшихся шаблона. В ея романах и, разсеянных в периодической печати, разсказах есть все, что полагается эмигрантской повести – издерганныя, истерическия женщины, мужчины, пригодные только к тому, чтобы быть платными танцорами, дети, рано переставшие быть детьми, шалая, угарная жизнь, нездоровое веселье, ностальгия, трагическия финалы. Поэзия упадка и вырождения. Это нравится, и нравилось всегда – это создает настроение. Действительно, с книгой Одоевцевой жалко разстаться и читатель рад тому, что в романах "Ангел Смерти" и "Изольда" одни и те же настроения, та же жизнь и те же люди, только под другими именами.
         Одоевцеву много читают. У нея уже имя, определенный литературный вес и место – совсем отдельно и очень далеко от т. наз. "дам-писательниц" (группа Крыжановской, Бебутовой, Наваль и им подобных), наделивших женское творчество столь специфическими свойствами, что довольно знать о человеке – читает он Бебутову, или нет, чтобы дать ему полную характеристику.
         Творчество Одоевцевой – подлинно женское творчество, в лучшем смысле этого слова. Одоевцева – в числе "просто-писательниц" (где вместе с нею ряд хороших имен –и Тэффи, и Инбер, и Кузнецова), которыя приблизительно так же разнятся от "дам-писательниц", как разнится Прекрасная Дама Блока от гоголевской "дамы, приятной во всех отношениях".
         У читателей часто создается образ автора, нисколько, должно быть не схожий с оригиналом, но верный, как характеристика писателя. И кажется, что Одоевцева – строгая и тихая женщина, иногда очень ласковая и всегда очень внимательная к людям. Отличительныя черты ея – полное отсутствие слащавости, полное отсутствие болтливости; нет лишних слов, но есть умение во время остановиться и спокойно и просто сказать только то, что надо. И еще – то ли большое знание жизни, то ли творческая интуиция – в трудной области душевных движений у Одоевцевой безошибочный слух и тонкое чувство такта. Лиза ("Изольда") после убийства Кромуэля несколько часов сидит в кафэ, ожидая Рохлина. Только немногие удерживались бы от пространного описания ея мыслей и чувств – ведь должны бы быть и страх, и раскаяние, и поиски выхода. У Одоевцевой – несколько слов. Лиза не думает вовсе, или думает о посторонних предметах – знание о преступлении лежит на дне души и еще не дошло до сознания, слишком оно ужасно, слишком внезапно и огромно. Так иногда раненый долго не ощущает боли и не понимает, что он ранен.
         Кому много дано, много с того спросится. Одоевцевой дано много, и жаль, что она так безропотно подчинилась трафарету. Больше, чем жаль. Скажите человеку, что он устал, и он станет усталым, и томным; скажите ему несколько раз, что он силен, и он действительно станет сильным. С тех пор, как досужие иностранцы окрестили нас "ам славами", мы и стали ими, или изо всех сил стараемся стать: "это ничего, что я измученный, и немножко сумасшедший, и больной", и цыганские романсы, и надрыв песенок Вертинскаго, и дикие поступки, и нелепое поведение и "неуходящая печаль" без об'яснения причин. Любопытно, между прочим, проследить пагубное влияние образования: литературный герой из плебса – это веселый, здоровый варвар, скиф, который когда нибудь возьмет, да и принесет Европе свет с Востока; в худшем случае – он обыкновенный мужик или солдат. Но стоит герою окончить три класса гимназии, или даже только происходить из интеллигентной семьи, как он по уши заряжается скорбью и с гордостью становится в ряды непонятных русских душ.
         И откуда у нас эта особенная душа – непонятно. Правда, некоторыя претензии на неистощимую печальность, на монополизацию скорби мировой и прочих были у нас и раньше, но не в такой степени и совсем не в таком масштабе, чтобы послужить основанием нынешнему "ам слав'изму". Эмигрантское положение тоже тут не при чем: в свое время французския эмигранты у нас или польские во Франции были попросту эмигрантами, а не какими то особенными душами. А условия были, в общем, те же – тоже нечего было веселиться, тоже тосковали по родине и пели печальныя песни.
         Таковы ли мы на самом деле, какими живописуют нас? Нет, конечно – нет! И если есть среди нас человеческие герои, и если мы, вообще, несколько склонны к меланхолии, то это все-таки не то, что слабоумные, юродивые, непригодные к жизни люди. Мы здоровы – и лучшее тому доказательство – бегство наших писателей от разслабленых Сереж и Оленек к нормальным, здравомыслящим Гансам и Матильдам.
         Кто то, когда то сказал: "каждый человек есть таков, каким он себя воображает". Нас заставляют воображать себя "ам слав'ами". В этом великий грех Одоевцевой, а с нею и всех наших писателей, как проникшихся "ам слав'измом", так и отвергнувших его без борьбы. И упрек им всем: вы могли бы помочь нам сделаться настоящими людьми, а делаете нас кислосладкою слякотью; вы могли бы показать нам прекрасное, а толкуете салонные песенки с надрывом; вы могли бы научить нас жить, а учите – умиранию!

Ксения Костенич

Ксения Костенич. Ирина Одоевцева (этюд характеристики творчества) // Наше Время. 1935. № 134 (1457), 9 июня. С.4 = Русское Слово. № 134 (1026), стр.4. = Для Вас. 1935. № 26 (79), 22 июня. С. 3, 19.

 

Подготовка текста © Вероника Гирининкайте, 2003 (2005).
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Ксения Костенич    Обсуждение

Критика и эссеистика      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005