Ксения Костенич.   Н. А. Тэффи.


         Разсказы Тэффи встречаешь с улыбкой, но читая их, смеешься все реже: стала совсем печальной веселая Тэффи – Антоша Чехонте превратился в Чехова. Сравнение не случайно: Чехов и Тэффи родные во многом, начиная от формы и построения коротких разсказов и кончая общим содержанием творчества, его колоритом, настроением. Герои Тэффи если не Чеховские герои, то дети их – все та же средняя (или "совсем средняя") русская интеллигенция, "господа обыватели", раньше населявшие всевозможные российские энски, а теперь проживающие преимущественно в Париже – "на Пассях либо на Ривгоше".
         В книге "Запечатленный труд" Вера Фигнер вспоминает о том, какое гнетущее впечатление произвел на нее Чехов, читанный накануне выхода из крепости: "В это время нам дали Чехова, все томы. Я принялась за чтение и читала один том за другим, пока, охваченная тоской, не сказала себе: нет, больше не могу. Передо мной проходил ряд слабовольных и безвольных людей, ряд неудачников, ряд тоскующих". И дальше: "Три сестры мечутся, ожидая спасения от переезда в Москву. Но раз'единяющую тоску или бодрый дух жизненнаго творчества человек носит в себе самом, и "сестры" будут также безвольно вянуть в Москве, как вяли в провинции..."
         Мы, вообще, не умеем смеяться – (много ли русских юмористов до конца осталось "без слезы"?), не умеет по-настоящему смеяться и Тэффи. Да и можно-ли ей? Ведь иными, чем Фигнер словами (да еще подчеркнув некоторыя фразы), не выразить впечатления, тоем более тягостное, что здесь герои – портреты людей. Тэффи избрала редкую для женщины область творчества – юмористику, где может быть нарочитость, возможен шарж, но где мечте – украшению описаннаго – нет места. И (опять аналогия с Чеховым), как в исчерченном рисунке отбрасываешь многия линии и видишь только одну – главную, уверенную, точную, так и у Тэффи расплывается и тает шарж, исчезают шутки ("кровать на четыре куверта"), и гротеск – акушерка, ставшая портнихой и сажающая "оборочки на апендицит и розу на верхушку праваго легкаго", или балерина, подающая в ресторане кушанья на пуантах – превращается в статическую эпопею, портрет массы. Портрет верен: иными словами, иным слогом и с иными шутками, но так же печально, как Тэффи, пишут "дни нашей жизни" и Ренников, и Жак Нуар, и Дон-Аминадо, и Вершховский, и Павлов.
         В юмористическом творчестве Тэффи отдельную группу составляют разсказы о детях и о животных. Особенно о детях и, особенно, – воспоминания ("Лиза", "Зеленый черт" и др.) – мир, разсказанный без горечи и без пронзительной жалости, с легкой и теплой усмешкой, с тем редко приходящим и еще реже поддающимся передаче настроением – особым ощущением детскаго, может быть, никогда и не существовавшаго, счастья, которое заставляет возвращаться к прочитанным строкам еще и еще раз, и надолго остается в луше. Так разсказано детство у немногих: кажется, только у Ал. Толстого в его чарующем "Детстве Никиты", у Куприна, да у Марка Твена.
         Содержание "послужного списка" Аверченко – "юмористический писатель", хочется изменить. Надо бы: "автор разсказа "Трое", кроме того – юмористический писатель". А у Тэффи должно быть два "послужных списка", как есть две Тэффи – широко известная читательской массе юмористка и, почти неизвестная – поэтесса: "читательская масса" читает все, кроме стихов, и знает все, кроме имен поэтов. А между тем едва-ли будет преувеличением сказать, что в современной русской чистой лирике Тэффи занимает одно из первых мест. Стихи Тэффи – подлинная поэзия, облеченная в непринужденную музыкальную форму выраженная с мастерским лаконизмом и строгостью, с современной и вместе "не модной", простотой. Вспомните почти "концертное" "Северное", "Эруанда" или "Серебряный корабль", вспомните изумительную по силе "Географическую карту", нашу "Песнь Иеремии":

В чужой стране, в чужом, пыльном доме
На стене повешен Ея портрет,
Ея, умершей, как нищенка, на соломе,
В муках, которым имени нет.

На лик Твой смотрю, как на икону.
Да святится имя Твое, убиенная Русь!
Одежду Твою рукой тихо трону
И этой рукой перекрещусь.

         Восемь сдержанных, сухих строк, к которым можно было бы написать восемьсот строк комментарий, характерны для Тэффи если не темой, то "внешностью" – аскетизмом стиля, особой затушеванностью рифм. Рифмы у Тэффи второстепенное (и потому возможны скучноватыя "верныя" рифмы – "мук – рук", "бремя – семя" и почти всякий раз "счастья – запястья"; впрочем, слово "счастье" в конце стиха, вообще, – несчастье); вольно или невольно, у Тэффи рифмы поставлены так, что их почти не замечаешь: точная и, чаще всего, перекрестная рифма не остановит мысли и не заставит забыть содержание, сердце стихов.
         Но не мне разбирать "алгебру" стихов Тэффи – рифмы, ритмы, "метрику", "строфику", "эуфонию"... Да и, в конце концов, читая хорошие стихи, меньше всего думаешь об их "алгебре".

Ксения Костенич

К. Костенич. Н. А. Тэффи // Наше Время. 1936. № 68 (1697), 22 марта. С. 3

 

Подготовка текста © Вероника Гирининкайте, 2003 (2005).
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2005.


 

Ксения Костенич    Обсуждение

Критика и эссеистика      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2005