Николай Краинский.     Во мраке ночи. Драма в 1-м акте

Посвящается людьми обиженным,

Богом забытым

 

Палата сумасшедшаго дома. Голыя стены, выбеленныя известью. Левая от зрителя внутренняя стена палаты наискось уходит вправо и вглубь сцены; в глубине двери. Вдоль правой наружной стены с решетчатыми окнами стоят, перпендикулярно к ней, кровати, на которых лежат больные в рубашках и кальсонах, накрытые одеялами. Некоторые из них и крайний к рампе Попович, одеты в смирительныя куртки; ноги его полотенцем, скрученным в виде жгута, привязаны к ножной спинке кровати. Вдоль левой внутренней стены, на полу, на матрасах в виде мешков, набитых соломой, лежат больные. Дежурят два служителя: один Петр, у дальней двери, другой Иван, близко к рампе у затворенной двери, ведущей в изолятор. Последний представляет собой маленькую комнату тюремнаго вида, отделенную от палаты стеною с запертою дверью и открытую со стороны публики. Окно высоко над головою заделано массивною решеткою. Никакой мебели. На полу лежит матрас, накрытый простыней, с подушкой, а в углу параша, накрытая кругло деревянной крышкой. В изоляторе против двери стоит в задумчивой позе Жуковский, босой, в нижнем белье. На плечи накинута простыня, концы которой он придерживает на груди руками. Очень высокаго роста; длинное выразительное лицо, курчавые короткие волосы, подстриженная бородка, большие усы.

Поздняя ночь. Тишина. У двери изолятора стоит с ключами у пояса 1-й дежурный служитель Иван. Из глубины сцены, с матраса, лежащаго на полу, медленно поднимается фигура слабоумнаго больного, который вкрадчивыми, нерешительными шагами подходит к авансцене и, нагибаясь, подбирает валяющийся на полу окурок. Он приближается к служителю с боязливо-молящим выражением на лице и тянется к нему — закурить. Тот подает ему огонек своей папиросы. Больной, страстно смакуя, закуривает, втягивает в себя глубоко дым и, поддерживая правой рукою на живот спадающее белье, а левою удерживая окурок у рта, ковыляющей походкой удаляется к себе на матрас. Служитель молча глядит ему вслед.

Иван. Да! как же! Не дашь ему покурить! На что уж, бедняга, ничего не понимает, совсем больной, а покурить — это не забыл. (Ворчливо): Не давай курить! Видали мы эти новые порядки. Вот затянулся два раза и будет спокойно до утра спать, а откажи ему — так он тебе покажет!

(Один из больных вскакивает с кровати и выходит на середину палаты. Служитель молча подходит к нему, за плечи уводит его обратно к кровати, укладывает и накрывает одеялом).

 — Ну, лежи! Чего встал?!.

(Из дальняго конца палаты к 1-му служителю медленно подходит второй, Петр, до того времени дремавший у двери. Он подсаживается у ног больного на край лежащаго на полу матраса и вступает в беседу с первым).

Петр. Ну что, Иван, сегодня тихо?.. Дай-ка закурить!.. Что это долго начальство не показывается? Нынче каждую ночь шляется. Все новости пошли. «Не кури!» А вот сам бы подежурил до утра с этакими!

Иван. Да! Сегодня что-то по-божьему. Попович и тот спит. Говорят, и вязать скоро вовсе не будут. По новому как-то. Пусть попробует не дать на сон Поповичу, так он наделает делов!

Петр. Зато вон звонки в дежурную провели: если, значит, тебя душить начнут, так звони! Тоже выдумали: пока прибегут так и дух вон!

Иван. Да и то сказать, разве бить их, удовольствие себе делаешь? Попробуй с ними лаской! Это, брат, тебе буйное отделение, а не докторский кабинет! И здорово же Бутенко доктора обработала! Всю хряпу так вымазал, что тот два дня в ванне отмывался. И как ловко! А ведь сознательно, шельма, сделал. Хитрый, даром что больной!

Петр. Ну и поделом. Что ж, что он доктор? Только командует! А ежели бы пожил с ними по-нашему, так, небось, без сдачи бы не обошелся, За всякий синяк отвечай. Не бей, говорят! А как же с Поповичем справиться? Зверь зверем, а ключами, под-жилки дашь, так сразу смирным станет.

Иван. Что ж? И скотина кнута боится. Вон в девятом отделении Слепцова семь служителей насилу брали, пока скрутят. Раньте, бывало, как мушку на всю спину нальют, так только зубами заскрипит, аж скрючится весь; так и просидит связанный всю ночь, не пикнет. А Салтыкова-припадочнаго помнишь? Он еще трех человек на корридоре ножем перепырял. Уж чего с ним не делали, ни как справиться не могли. А прикончили его потом прачки, да как ловко! Выпустили его как-то на двор, а он к прачкам пошел да приставать к ним стал. Аннушка над горячим чаном с бельем возилась. Он за ней перехилился, а в это самое время его припадок как схватит: он головою да в кипяток! Так, сказывают, еще попридержали, пока не сварился. Так никого виновным и не нашли — признали, что в припадке сварился. Аж все перекрестились, что от такого зверя избавились.

Петр. Сиделки лучше придумали. На днях из тринадцатаго отделения хвалились, что в минуту хоть какую буйную усмирять. И как наловчились: чуть что, так одна попридержит, а другая на теле волосья по одному, по два, и начнет выдирать; сначала больная орет, скорюжится вся, а потом шелковая станет. Только этим, хвалятся, и отучили их в рожу сиделкам плевать да косы обдирать.

Иван. А чорт бы их драл с этой службой проклятой. Только и горе, что работы нигде не найдешь.

Петр. Ну, пойду на место, а то, неровен час, опять нагрянет. Да и не к добру это баб в отделение пускать стали: больные аж звереют. А доктора говорят — «женский уход». Я как послушаю, что сиделки разсказывают, так куды нам до них. Один больной уж на сестрицу накинулся — насилу отбили. А что Жуковский, спит?

Иван (заглядывает в дверное окошечко изолятора). Как же! Этот заснет! Беда с ним! Что ни день, то злее становится. Поглядишь на него, будто и с понятием человек. Так все умно говорить. Как бы не знал, что такой опасный, так, кажется, и пустил бы на свободу.

Петр. Да, опасный, говорят. (отходит в глубь сцены).

(Некоторое время все тихо. Один больной, меланхолик, медленно поднимается с матраса, подходить к кровати другого и, крестясь, прикладывается к ногам спящаго. Медленно же отходит к своему матрасу и, улегшись, закрывается одеялом с головою).

Дальняя дверь отворяется. Входит дежурный врач в сопровождении сестры милосердия — молодой красивой девушки в форме общины, и надзирателя. Служителя стоят на своих местах.

Дежурный врач (к служителям). Ну что? Все тихо?

Иван. Так точно. Спят.

Дежурный врач. Опять накурено? Ну вот, смотрите, достанется вам. Что Попович, спокоен? (подходит к нему и молча смотрит на связаннаго, лежащаго без движения, больного. Тем временем сестра поочередно подходит к спящим больным и внимательно присматривается к каждому из них, слегка оправляя постели).

С одного из матрасов, лежащих на полу, поднимается грузная фигура больного-доктора Войниловича. Он нерешительно приближается к дежурному врачу и тихо окликает его.

Войнилович. Collega!

Дежурный врач в полумраке комнаты внимательно всматривается в лицо больного и вдруг узнает в нем своего университетскаго товарища. Он отшатнулся в изумлении.

Дежурный, врач. Войнилович! Вы?! Каким образом вы сюда попали?.. Что с вами? Здравствуйте, голубчик!

Войнйлович молча, с чувством, тянется к нему. Товарищи целуются. Дежурный врач смущен. Не знает, что сказать. Обоюдное замешательство. Один ждет слов другого. Сопровождающие дежурнаго врача отступают в удивлении на шаг.

Дежурный врач (собравшись с мыслями). Но позвольте! Объясните же мне, что с вами и как вы сюда попали? И в это отделение? В такую обстановку?

Войнилович. Да вот... ничего себе... попал сюда... Мать привезла... Да я ничего...

Дежурный врач Но вам же тут плохо... Надо поговорить, можно ведь устроить как-нибудь... улучшить ваше положение...

Войнилович. Да нет, ничего. Вы не безпокойтесь. Тут, право, ничего. (Оглядывает матрас, потом стену, на которой видны кровяные мазки от раздавленных насекомых). Вот только грязно немного. Можно бы, чтобы этого не было. А так ничего!

Дежурный врач (поднимая простыню). Фу, гадость какая! (Обращаясь к надзирателю) Ну как же вам не стыдно? Велите уборку сделать!

Войнйлович. Ну, да это тут везде...

Дежурный врач. Погодите немного, Войнилович, я к вам зайду потом и постараюсь устроить вас получше.

Надзиратель. (вполголоса дежурному врачу). Тяжелый бред у него. Все с собой покончить хочет. Сознает свою болезнь. Положили его на матрас, потому что с кровати, встав во весь рост, головою вниз и об стену бросается.

Дежурный врач. Послушайте, Войнилович, что же это вы? Ведь вы же все понимаете?

Войнйлович. Нет, вы, collega, не тревожьтесь, мне ничего не надо. (Тихо) Это все Василиса Яковлевна... она мою работу похитила...

Дежурный врач. Какая Василиса Яковлевна? Какую работу?

Войнилович. Ну, да ведь вы все сами знаете. Профессор наш знаменитый, физиолог... Василиса Яковлевна. Разве вы не знаете, что он женщина... (оглядывается кругом) да и тут все женщины переодетыя... А те меня все преследуют за мою работу о цынге... Подсыпают отраву... порошком на улице сзади обсыпали... О! я слышу их голоса, эти проклятые голоса... Гипнозом мои мысли читают.

Дежурный врач. Войнилович, милый! Опомнитесь! Ведь это бред, эти голоса вам только кажутся, — это ведь галлюцинации!

Войнилович. О, коллега, вы, значит, еще не знаете всего! Нет, это не бред... Они все тут женщины... Вот и она (указывает на надзирателя) тоже... А здесь, в больнице мне хорошо. Тут те меня не тронут. Нет, я здесь всем доволен. Вот только крысы...

Дежурный врач. Крысы? Какой ужас! Но я никогда этого не замечал. Помните, ведь мы с вами еще студентами бывали здесь?

Войнилович. Днем бы ничего, а вот ночью по матрасам бегают. Вчера умер больной, так пока вынесли, под простыней, которою покойника покрыли, крысы глаза выели... Это все бы ничего, только бы те меня здесь не гипнотизировали... Все внутренности на разстоянии рентгеновскими лучами выжгли.

Дежурный врач. Ну, милый, успокойтесь. Мы сделаем вам все, что можно. Лягте пока, голубчик. Бог с вами!

(Некоторое время стоит над больным, который укладывается на матрас. Задумчиво качая головою, отходит дальше вперед, к авансцене).

Дежурный врач (подходя к дверям изолятора). А Жуковский что?

Иван. Не спит. Все ходить из угла в угол, как всегда. Он только утром засыпает, как уборку сделают.

(Дежурный врач открывает дверное окошечко и долго смотрит в изолятор. Жуковский прислушивается. Останавливается против двери и, сложив руки на груди встречным, насмешливым и злобным взглядом смотрит в окно изолятора, на виднеющиеся в нем глаза. Немая сцена длится некоторое время. К доктору сзади подходит сестра и с любопытством стремится заглянуть через плечи доктора в окошечко).

 

Жуковский

Жуковский

 

Жуковский (про себя). Смотри, смотри... Придет и на тебя черед. Терпел года, стерплю и дольше: Для вас законов нет, управимся и без них... Трусы! Когда ж нибудь войдете, а уж живым не выпущу!

Сестра. Скажите, доктор, неужели же этот больной на самом деле так опасен? В чем собственно его болезнь? И почему он так обставлен?

Дежурный врач. О, это тяжелая форма, так называемой паранои. При этом душевном недуге больной вне сферы бреда сохраняет полное сознание и умственный способности. Он одержим лишь систематизированным бредом преследования, в истинности котораго непоколебимо убежден. Жуковский же, на основании своей бредовой системы, страдает импульсивным, непреодолимым влечением к убийству. Он уже не раз делал покушения на убийство служащих в других больницах и, как особенно опасный, отправлен к нам.

Сестра. Но в чем же его бред?

Дежурный врач. Это, так называемый, сутяжный бред, искание мировой правды и справедливости. Он человек интеллигентный, служил где-то на железной дороге и стал обличать хищения. Ревизия не подтвердила его разоблачений, его понизили по службе, ну и пошло! Протесты, жалобы, угрозы, писанья без конца! Стал надоедать и тревожить высоких лиц, возникло подозрение в его умственных способностях. Ну его и засадили в психиатрическое отделение на испытание. Здесь и заварилась каша. Он вообразил себя здоровым, жертвою несправедливости. Совсем спятил. Сначала все стремился совершить побег, а когда это ему не удалось, решил убить кого-нибудь из врачей, чтобы ценою преступления вызвать прокурорскую власть и обратить внимание на совершаемое будто бы над ним насилие. Теперь он уже год сидит в этом изоляторе и к нему нельзя войти иначе, как под охраною служителей.

Сестра. Но неужели же он так вполне сознателен и понимает все?

Дежурный врач. В том-то и ужас этой болезни, что непосвященный наблюдатель может часами говорить с больным, не замечая ни малейшей ненормальности; так все у них логически обосновано и связно излагается.

Сестра. Доктор, пожалуйста, войдемте! Велите отворить дверь.

Дежурный врач. Что вы, сестра! К нему и днем иначе, как с охраной не войдешь. В таком фанатическом состоянии физическия силы удесятеряются.

Сестра. О, я не боюсь. Доктор, пожалуйста! Ведь он несчастный человек. Не может быть, чтобы он как зверь набросился на нас в ответ на доверие и ласку.

Дежурный врач. Ох, смотрите, сестра! Вы еще новичок в психиатрическом деле, хоть и приехали сюда с вашим реформатором — директором. Верьте больше нам, старым, опытным психиатрам. Не доверяйтесь никогда душевно-больным. — Ну, извольте: войдем. (К надзирателю) Откройте изолятор!

(Оба служителя подходить к двери и, отперев, ее проходят вперед, становясь ближе к больному с двух сторон его; не доходя двух шагов до них, становится надзиратель. Дежурный врач делает шаг внутрь изолятора и остается у двери. Мимо него проскальзывает сестра и подходить ближе к больному. Но служитель делает еще шаг вперед и занимает положение между нею и больным).

Дежурный врач. Ну что, Жуковский? Как себя чувствуете?

Жуковский. Ну что же? Мало вам мучить меня, еще и издаваться пришли? Вот уже год как безвыходно держите в этой коробки, без воздуху, даже парашу здесь поставили да никто из господ врачей и носу не показывал, а теперь вдруг пожаловали? Что храбрости набрались? Не шутка впятером войти. Вы вот одни пожалуйте, тогда о здоровьи поговорим. Что пожимаете плечами? Вас бы здороваго на три года в сумасшедший дом посадить, небось, по-моему б запели. Ничего. Я терпелив. Придет день и вас научат, как здоровых людей годами в изоляторе держать.

Дежурный врач (сестре). Ну вот видите? Это и есть его бредовая idée fixe. Я же вам говорил.

Жуковский. Да, «говорил»... С вами поговоришь. Этих дураков вперед посылаете, когда ко мне входите, а сами, небось, под охраной только в дверях показываетесь. Изверги, кровопийцы! Еще психиатрами называетесь. Наукой только прикрываетесь... Больной, сумасшедший... А сами-то вы нормальны? Бездельники. В отделение только покажетесь, а туда же — «бред»...

Дежурный врач. Ну успокойтесь Жуковский, ведь вас же никто не трогает. Чего же вы волнуетесь?

Жуковский Волнуюсь?! Вы вот скажите лучше, в чем моя ненормальность? Что был честен, что не воровал?

Дежурный врач. Чего же вы хотите?

Жуковский. Чего хочу! Хочу прокурора сюда вызвать, а от вас его никаким законом не дозовешься. Бумаг моих не пропускаете, письма перехватываете. О, будь вы прокляты мучители! Когда-нибудь да получу свое. Я невменяем? Тем лучше. Вез всякаго ответа, но и без сожаленья, спокойно убью того из вас, кто первый попадет под руку. Настанет же когда-нибудь такой счастливый день. «Бред преследования!» Да понимаете ли вы, что это пытка, а не «преследование!»

(Сестра с ужасом и сожалением глядит на больного).

Жуковский (к ней). А вы что же, сестрица? Пожаловали? И не боитесь? Ведь тут, слышите ли, звери! Буйные! Безумные! Идите лучше, откуда пришли. И не пытайтесь правды доискаться здесь...

Дежурный врач. Идем, сестра!

(Уводит ее за руку. За ним, лицом к Жуковскому, спиною двигаясь к двери, выходить надзиратель, а за ним таким же порядком служителя. Дверь захлопывается. Служителя расходятся по местам).

Жуковский. Ушли!

(Доктор с надзирателем выходит из палаты через заднюю дверь. Сестра остается в палате и задумчиво стоит в стороне. Жуковский ходит взволнованно по изолятору).

Жуковский. Что делать, что делать? Охрана всюду, даже в бане... И этот дурак-надзиратель повел своих малюток в баню вместе с больными! Ведь счастье, что рука тогда дрогнула и сердце заговорило. И как он не боится! запрещено ведь. Когда я смотрел на эти худенькия детския тельца, страшная мысль овладела мною и мучила меня; немного кипятку на это беленькое тельце и преступление совершено! Хоть тяжелою ценою, но вырву же я наконец всю правду... И вдруг ужас перед этой жестокостью охватил меня, сердце сжалось и рука не повернулась... Я с ласкою глядел на голеньких детишек, и грезилась мне жизнь, далекая, свободная...

(Пауза). Убийство! Единственное средство добиться суда и правды, а рука дрожит. Уж сколько временя лелею я в своей душе эту сладкую мечту, но люди осторожны, они боятся... (Задумывается). Нет, не больная это мысль. Это отчаяние безнадежности. Нет выхода. И каждый раз, когда я меряю кровавым взором входащаго ко мне, в моей душе рисуется весь ужас преступленья. Ведь главные виновники недосягаемы. Они именуются представителями науки — врачами больной, страдающей души. Рабы бездушной государственной машины, они поглощают в бездну этих страшных заведений отверженцев, которых швыряет от себя безжалостный аккорд социальной жизни... Врачи души! Тираны, инквизиторы, облеченные безмерной властью, они сильнее мифических восточных властелинов... Психиатры обладают безграничной властью над себе подобными. Признав душевный недуг, они стирают живого человека со страниц бытия... Живые трупы, безропотныя тени бывших людей! Вы можете вопить, стонать и скрежетать зубами, взывая к правам человека. Напрасный зов!.. Это предание о заключенных здесь здоровых — не вымысел и не легенда бульварных романов... Жрецы науки! Что понимают в больной душе, эти люди, лишь изредка тенями появляюшиеся в среду отверженных? Они не знают меня и боятся. Под охраной входят в эту клетку злобы и насилия. Но ведь они преступны эти г-да психиатры, ведь через них совершается весь этот ужас безправия и произвола! Им надо мстить. Разве хоть раз почувствовали они жалость ко мне? Разве подумали о моих близких, любимых? Зачем же служите вы этому плохому деду? Да! грех беру великий на совесть и на душу свою пред Богом. Но пусть не дрогнет моя рука и день, когда она обагрится ненавистной кровью, пусть будет праздником отверженных и угнетенных...

(Сестра долго стоит в раздумьи. Подходит к двери изолятора и, закрыв глаза рукою, остается во время монолога прислонившись головой к стене. Очнувшись, решительно подходить к служителю).

Сестра. Откройте мне дверь в изолятор!

Иван. Что вы, сестрица! Ведь он убьет вас.

Сестра. (Настойчиво). Откройте дверь!

Иван. Позвольте, барышня, а что же мы-то будем делать? Нас только двое: ведь нам не справиться.

Сестра. (Тем же спокойным, решительным тоном): От-крой-те дверь.

(Иван нерешительно отворяет дверь и знаком подзывает к себе второго служителя).

Иван (к Петру). Ну, теперь гляди! Не оберешься беды. В случае чего, звони!

(Сестра входит в изолятор. За полуоткрытою дверью стоят служителя в тревоге. В палате и в изоляторе жуткая тишина. Жуковский некоторое время с удивлением смотрит на сестру).

Жуковский. Вы?.. Пришли?.. Но что вам нужно?

Сестра. Я... пришла... Послушайте, я хотела спросить... объясните мне... в чем собственно дело? Зачем вы такой? И это правда, что вы такой? что вас боятся все?

Жуковский. Постойте, сестрица, вы что же от меня хотите? (Пристально смотрит на нее. Взгляд его вдруг загорается). (Про себя). Вот она, давно желанная минута... Нет, нет... (спокойно и насмешливо): Так что ж, сестра? И вы смеяться пришли? Вы тоже будете убеждать меня, что я безумен, что заключен я здесь для безопасности других и в силу бреда? Идите лучше... (Вдруг злобно) Иди! Ты слышишь? Не искушай меня! Ведь случай не повторится. Слышишь?

Сестра. Я не боюсь. Скажите мне, что с вами? Какою силою рока попали вы сюда? Здоровы ль вы? Действительно ли тайна есть здесь? (Хватает в порыве искренняго чувства его за руку).

Жуковский. Сестра, уйдите! Видь вы со мной одна. Пока соберутся люди, я задушу вас в один миг. Мне ведь нужна жертва. Зачем же так безумно идете вы в объятья смерти?

Сестра. О, нет! Я верю вам и не боюсь вас. Так не говорят безумные. Я чувствую, что здесь есть тайна. Скажите же, в чем дело. Быть может, я смогу помочь вам. Ведь я недавно здесь. Я передам все новому директору, Он объявил войну этим старым ужасам сумасшедших домов... Ну, скажите, славный, хороший, ведь вы страдаете? Я знаю, вы не тронете меня. Скажите же!

Жуковский. Остановитесь, сестра. Все безполезно. Ни права ни закона здесь нет. Ничто не в состоянии помочь там, где молчит совесть, где долг и дело — пустые звуки. Не заблуждайтесь. Не раз я слышал от молодых врачей, попадавших сюда, такия же слова, но скоро исчезало обольщенье. Жестокия традиции вступали в свои нрава. Власть развращает?.. Послушайте, сестра. Если бы вы даже сумели разрушить эти стены, за ними есть другия цепи. Мои враги — организованная банда воров и негодяев. Вы еще не знаете, что бороться за правду, клеймить мошенничество и безделье — есть преступление? Вы еще не знаете, что искание справедливости, есть признак сумасшествия? Безумен тот, кто вздумает быть честным в этом мире безправия и зла. Безумны будете и вы, сестра, если поверите, что сможете нарушить здешние порядки насилия и произвола. Уйдите, пока есть время. Вы видите, моя рука дрожит, и снова может выпустить нить моего спасенья?..

Иван (слегка стучит высовываясь в дверь). Сестра! Пожалуйте скорее.

Сестра. Идите, Иван! оставьте меня одну.

Жуковский. Запомните, сестра. Поверьте мне, спасенья нет. Не верю я ни вам, не вашему директору. Тина слишком глубоко засосала свои жертвы — оне не вернутся на путь добра и дела. Только ценою крови, убийства, которое я вот уже много раз порываюсь совершить, куплю я свое избавление и в качестве преступника найду себе покровительство закона... (В отчаянии): Зачем же я слаб опять? Поймите же, сестра, что только одно движение нужно для того, чтобы ваше прекрасное тело затрепетало в объятьях смерти, когда я этими пальцами сдавлю вашу белую шею. Зачем же так доверчиво вошли вы в эту клетку зверя-человека? (Вдруг спокойно и ласково). Нет, сестра, теперь не бойтесь. Я вас не трону. Только тот луч доверия, когда хотя на миг вы поварили мне и усомнились в моем безумии, спас вас. И этот безумец, зверь, вы видите, склоняется пред вами покорно, тихо, лишь за одно святое слово доверия и ласки. Не бойтесь.

(Задумывается. Потом вдруг вскакивает. Резко): Но слушайте! Те, другие! Пусть не входят и не попадаются мне. Их я ненавижу и жалости они не найдут в моей душе. Идите же! Вам не удастся пресечь нить событий и неизбежное пусть совершиться.

Сестра. Успокойтесь. Я поговорю за вас. Быть может, удастся улучшить ваше положенье. Быть может, выяснится все. Ну, дайте же мни слово быть сдержанным, спокойным. Дайте время поговорить и подготовить все.

Жуковский. Наивны вы в своем доверии. Зачем с такою чистою душой вошли вы в этот смрадный храм жестокости и изуверства? Погибнет все.

Сестра. Прощайте... до свиданья. Ну, дайте же мне слово спокойно ждать, Ну, дайте руку.

Жуковский (протягивает руку, но вдруг приходить в волнение. Про себя): Уходите! целою, живою... Опять обманчивым виденьем ускользает давно желанный миг. (Не выпуская руки сестры, пристально глядит ей в глаза). Сестра! Постойте... подождите... (в сторону): Одно только движение, один порыв, и я у цели. (Борется с собою, закрывает на миг глаза. Сестра доверчиво и спокойно смотрит на него).

Иван (за дверью). Беда! Беги, Петр к звонку.

Жуковский. Послушайте, сестра! Окажите мне, если можете, услугу. Выхлопочите мне хоть короткую прогулку днем в палате, или в общем корридоре? Хорошо? Попробуйте, если этот новый директор ваш не зверь, как прежние.

Сестра. Хорошо. А вы даете слово? Ну, славный, хорошей, пообещайте потерпеть немного.

Жуковский. Ну, идите с Богом.

(Сестра выходит).

Жуковский (вслед ей). Ну, теперь, пусть берегутся.

Иван (Запирая двери). И как это вы, барышня, не боитесь? Ведь это Бог хранил. Ну, и достанется же нам. Пусть только дознаются.

Сестра. Вот видите же, все сошло благополучно.

(Медленно проходит к двери и выходит из палаты).

Жуковский. Так долго ждал, надеялся, и все напрасно...

(Ложится на матрас).

(Некоторое время в палате тишина. За сценою кричит петух).

 

Попович и меланхолик

Попович и меланхолик

 

(Связанный Попович начинает метаться на постели, рыча и хрипло выкрикивая невнятныя, косноязычныя слова. Подходят служителя и, поднимая его с кровати, оправляют постель. Он рвется из рубахи. Мало-по-малу просыпаются больные, начинают подниматься и бродить по палате).

Иван. Ну, уж заговорили! Перед разсветом так всегда. Хоть бы смена скорее.

(Входит смена служителей с надзирателем, который направляется к Ивану).

Надзиратель. Ну, Иван, открывай дверь. Новости пошли. Приказано выпустить Жуковскаго на прогулку в общую палату. Теперь гляди в оба. (Отворяет дверь). (К Жуковскому) Ну, пожалуйте, господин Жуковский. Можете пройти в палату. Нам разрешено немного погулять вместе с больными.

Жуковский (смотрит насмешливо). Вот как? И не боитесь?

Надзиратель. Ничего. Мы будем смотреть за вами. Да и вам будет не расчет не оправдать доверия. Выходите, а служителя пока пусть приберут изолятор. А то сколько времени хорошо не мыли, вас побаивались.

(Жуковский медленно выходить в палату, смешивается с больными. Накинув на плечи простыню, ровно прогуливается в толпе больных. приглядываясь к ним Слабоумный больной бродит около рампы и ищет на полу окурков. Жуковский дает ему папироску и, ласково взяв за руку, усаживается с больным на матрасе. Кладет ему руку на плечо.

Жуковский. Тебе что, покурить?

Слабоумный. Покурить, покурить... (смакует папиросу).

Надзиратель (распоряжаясь уборкой). Ну, живее, господа. Мойте изолятор, а а то догуляемся до беды. А вы, г. Жуковский, только на первый раз далеко не отходите!

Жуковский. Не безпокойтесь, г. надзиратель. Я и сам скоро в изолятор пойду, кончите только уборку. Вы меня лучше днем на часок выпустите. А пока я вот с этим божьим человеком на матрасе посижу. Покурим да поговорим. А то за год ведь без людей соскучился.

Надзиратель. Да, так-то лучше будет. Пусть бы сам директор сказал, а то через дежурнаго врача передал. Ну живо, ребята, прибирайтесь, а я сейчас приду. (Уходит).

Жуковский. (к слабоумному). Ну что, брат, хорошо?

 

Слабоумный

Слабоумный

 

(Фигура слабоумнаго крайне выразительна своей мимикою. Худой, безволосый, борода острижена. Низенький, лицо с сильно обрисованными височными сосудами. Одет в нижнее белье, босой; лобныя складки постоянно морщатся, глаза щурятся. Выражение добродушные, то озабоченное, то задумчиво соображающее. Хмурит брови, пощипывает подбородок и почесывает за ухом. Мимика и фигура нисколько каррикатурны. В нем сразу виден старинный, обитатель сумасшедшаго дома. Во время его совершенно безсмысленной болтовни, мимика играет самостоятельно и осмысленно, так что получается полный диссонанс между выразительными движениями, серьезной интонацией и вздором, который он несет).

Жуковский. Ну, скажи-ка мне, братец, ты кто же такой и как зовут тебя?

Слабоумный. Малышевский, Леонид Карлыч, я урожденный Пор, 1 ) мой отец на Московской улице аптеку держал, но когда Савич помер, то его хотели отправить на перенос шпал, там он и помер от тяжести своей ноши, чтобы с ним не случилось что-нибудь лучшее. Он благонадежный человек, дворянин столбовой и граф, он может свою аптеку закрыть. Сомненья быть не может, что ты не граф и не фельдмаршал, ни немец ни поляк, не управляющей полесской железной дорогой, а гражданский подполковник и фельдфебель.

Жуковский. Нет, ты мне скажи, кто ты?

Слабоумный. Я фейерверкер и в тоже время лидский мещанин и вилейский предводитель дворянства. После смерти своего родного брата я заболел и скоропостижно скончался...

Жуковский. Как же это так?

Слабоумный. А так просто. Был у меня, понимаете, заем, я хотел попрощаться, меня родители не пускали, я плюнул и пошел дальше. Доктор на меня раскричался, я поспешил ему сделать перевязку, нужно помочь в беде и другу и недругу...

Жуковский. Но в конце концов, кто же ты такой?

Слабоумный. Я белостокский еврей и схизматик, шавельский доктор. Я, понимаете, ганерал от инфантерии и кавалерии. Я не имею на что жить, у меня способности хорошия к военщине, к войне, к отбыванию военных обрядов, и Бог с тобой. Знай ты Бога и понимай меня, как звать Власом... А чорт его, какой я генерал, был министром в Петербурге, директором почтово-телеграфной главной тайной полиции...

Жуковский. Что, есть у тебя деньги?

Слабоумный. У меня 40 миллионов за солдатскую войну севастопольскую от наследников Тотлебена, от Петра Великаго. Зотов хотел ассамблею послать Иванову,2) а тот меня убил. Спрашивает: вы окончили курс университета, семинарии, что вы ничего не понимаете, что вам говорят. А я ответил: приблизительно, будучи я под Плевной тихо бдеем, генерал от инфантерии это значит, что зубастой щуке стало бы легче, то я бы не забыл это слово...

Жуковский. Есть у тебя близкие?

Слабоумный. Некий, я сам отставной полковник беднаго кладбища.

Жуковский. Чего же ты желаешь?

Слабоумный. Желаю? Поступить в Императорский инженерный технический институт на счет правительства.

Жуковский. Что же ты хочешь сделать?

Слабоумный. Я хочу увезти законы в море, чтобы они на меня криво не смотрели, потому что они не дают мне курить табаку, они думают меня в раны бить. Кутузов, Куропаткин умерли и оставили мне 600 миллионов денег... Все дело в делисе, спокойствии человеческой науки для аудитории, в секундантах и педантах, я по трошку, а немец по картошку, а Бисмарк по вьюшку, а Леонид молчит...

Жуковский. (вкрадчиво). А жить хочешь?

Слабоумный. Да, я хотел бы немного жить, только у бы меня была квартира для кошки, чтобы я мог выскочить через окошко. Хочу, хочу, только что Царь мои средства, мои пейсы скорее прислал из Вержболова и Эльзас Лотарингии.

Жуковский. Так чего же ты хочешь?

Слабоумный. Что я хочу? Ничего. Что я могу хотеть? Что мне бедовать и печалиться? Где вы, там и мы. Только добиться нельзя. Что же нам до чужого тела, коли наше порой не подоспело.

Жуковский. А боишься умереть?

Слабоумный. Нет... не боюсь никоим образом... никогда в жизни... Страшно боюсь... Может, вы не боитесь, а этот господин боится.

Жуковский. А что такое смерть?

Слабоумный. Игрушка... петрушка... ножом, ножом, лянцетом, слоновой кости зубы, где медицина.

Жуковский. Вот ты умрешь — не страшно?

Слабоумный. Нет, не страшно. Как все помирают, так и мы умрем в тот момент; понятно, приказчик есть, а буфетчика нет, так скучно.

Жуковский. А что после смерти будет?

Слабоумный. Загробная жизнь. Будет дурак после, меня или рак, рыба или птица, лягушка-квакушка, лекарство да медицина, правительство.

Жуковский. Передать кому-нибудь что после твоей смерти? Есть ли кто близкий?

Слабоумный. Нет, дальний есть, что они, слава Богу, живы и здоровы, что князь благодарил за ваши услуги, что будет землетрясение, конец света, дудки кончены.

Жуковский. А если я тебя задушу?

Слабоумный. Если задушите, а если проволоку на верх протянуть, то колокол будет звонить?

Жуковский. Ну, а Бога знаешь?

Слабоумный. Бога? Знаю. Это такая сила. Это дух Божий, а так как камень краеугольный там не существует, то улица мощенная построена.

Жуковский. Ну пойдем, брат, ко мне, я еще покурить дам...

Подходит к изолятору и становится в его полуотворенной двери. Служитель стоит к нему спиной. Жуковский протягивает больному папиросу и, немного приотворяя дверь, заманивает и пропускает слабоумнаго в изолятор. Сам быстро входит за ним, и, просовывая голову в щель прикрытой двери, окликает:

Жуковский. Служитель, заприте за мною изолятор.

Служитель. Хорошо. (Не заглядывая внутрь, захлопывает дверь и запирает ее на ключ, не замечая что слабоумный оказался внутри изолятора вместе с Жуковским).

Жуковский. (Манит его дальше усаживает на матрац и дает ему свежую папироску).

Слабоумный. (затягиваясь, смакует дым).

Жуковский. Ну, брат, прости! Что делать! попался ты, не моя вина. Уж на тебя, божий человек, рука не дрогнет. Большой грех на душу беру, да все равно: тебе отсюда не выйти!

Твой разум угас навсегда, как угаснет и мой, если я не спасусь теперь. Покури, брат, покури в последний раз, только поскорее. Только бы мне успеть. Только бы не помешали. Ну вот, сиди пока.

(Сидя сзади больного, Жуковский быстро набрасывает ему на шею вынутую из матраса веревку и скомканною простынею затыкает ему рот. Наваливается на больного и душит, молча, сильно, долго. Больной беззвучно слабеет. Через мгновение Жуковский схватывает крышку с параши и со всей силы наносит задушенному удар по голове. Течет кровь по простыне. Жуковский медленно поднимается и, прислонившись к стене, молча, сморщив брови и держась за лоб рукою стоит некоторое время над убитым).

(В это же время в палате кончается уборка. Входит надзиратель и стоит около кровати Поповича, следя за тем, как служитель поправляет ему смирительную рубаху. В это время из дальняго угла палаты медленно подходить к нему больной доктор, тоже в белье и халате, и вежливо обращается к нему):

Войнилович. Послушайте, господин надзиратель, нельзя ли распорядиться, чтобы вот это как-нибудь вывести, а то уже слишком много в моем матрасе. (Подает ему что-то между двумя пальцами).

Надзиратель. (Берет штуку). Что это? (Смотрит внимательно). Это? А-а! Клоп! Ну, пустяки! (Кладет его на пол и ногою давить). (К служителю) Ну, завязывай скорее, да за молоком итти надо. (Больной медленно идет назад в глубь палаты).

(Жуковский, сразу очнувшись из своего оцепенения, быстрым движением подходит к двери и стучит в окно изолятора).

Надзиратель. (подходя к окну). Что нужно?

Жуковский. Пошлите за прокурором — я совершил преступление!

Надзиратель. (в ужасе отскакивает от двери) Эй! служителя, сюда! Зовите запасных из спальни! Убил больного! Бегите за врачем! (Подбегают три служителя). Ну, отворяйте! Берите его! Вяжите зверя! (Наваливаются на Жуковскаго).

Жуковский. (Спокойно). Дождался! Теперь прокурор раскроет все. Наконец-то, от закона и суда не уйдете. Приедет, наконец, прокурор!

Вбегает сестра.

Сестра (увидев сцену, схватывается за голову.): О Боже!

 

Занавес.

 

1 ) В бреде фигурируют фамилии лиц, действительно существующих, но измененныя автором.

2 ) Фамилия пользующаго врача.

 

 

Во мраке ночи. Драма в 1-м акте Н. В. Краинскаго. — Вильна: Типография Бр. Д. и Х. Яловцер, Трокская 4. — 1912 г.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, Ольга Минайлова, 2006.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2006.


 

Николай Краинский

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2006