Адриан Круковский.     Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов.   Историко-литературный этюд

Продолжение: Начало

         Свежая струя народности проникла в русскую литературу с поэзией Кольцова (1809 — 1842 г.) Песни и думы этого поэта внесли новые элементы в нашу лирику и сроднили ее с произведениями народнаго творчества. Не остались оне без влияния на религиозную сторону поэзии. Пытливость неискушеннаго мудростью ума и чаяния верующаго сердца определяют направление религиозной лирики поэта — прасола. Вечные вопросы бытия, тайны природы, назначение человека поражают этот ум, и он ищет разгадки мучащим его сомнениям. Человек,

Адр. Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд. Дозволено цензурою. Вильна 9 июня 1900 г. Поневеж: Типография Н. Д. Фейгензона, 1900. Титульная страница          «раб пространства, лет и времени невольник»,

сам не может «провидеть дела Божьи», а потому

         Смелый ум с мольбою
         Мчится к Провиденью,

которое может раскрыть эти тайны и примирить с жизнью мятущийся дух поэта.

Мир есть тайна Бога,
Бог есть тайна жизни...
В царстве Божьей воли,
В переливах жизни,
Нет безсильной смерти,
Нет бездушной жизни.
Поэт не находит исхода своим сомнениям.
Что ж мне делать
С буйной волей,
С грешной мыслью,
С пылкой страстью? («Вопрос» 1837 г.)
Вера и молитва два спасительных якоря, которые могут удержать в равновесии ум, чувство и творческую фантазию поэта:
Чиста моя вера,
Как пламя молитвы...
Тяжелы мне думы,
Сладостна молитва...
В думе «Великое слово» (1836 г.), посвященной Жуковскому, Кольцов с умилением изображает то блаженное время невинности и нравственной чистоты, когда
Земля красовалась
Роскошным эдемом
И дух воплощенный —
Владетель земли —
С челом вечно-юным,
Высоким и стройным,
С ответом свободы
И мысли во взоре
На светлое небо,
Как ангел, глядел...

         Лучшими лирическими стихотворениями на религиозныя темы являются у Кольцова «Великая тайна» (1833 г.) и «Молитва» (1836 г.) В них ярко выразилась основная мысль его поэзии, и по своей художественности оне представляют вполне законченныя произведения.
         Элементы поэзии Кольцова получили дальнейшее развитие в произведениях Никитина (1824 — 1861 г.) Та же душевная борьба, то же господство сомнения замечается и у автора «Моления о чаше». Сомнения эти глубже; они обнимают не только вечные вопросы о назначении человека и отношении его к миру, но и нравственную сторону его существования,

Всю бедность и суетность нашего века,
Все мелочи жалких, ничтожных забот,
Все зло в этом мире, всю скорбь человека,
И грозную вечность, и с жизнью расчет.
         («Сладость молитвы», 1854 г.)

         Любящая и вдумчивая натура поэта страдает от наплыва подобных разочарованья. В стихотворении «Успокоение» (1853 г.), представляющем прекрасное развитие тем, которыя затронуты в «Думах» Кольцова, Никитин старается постигнуть

Великую тайну,
Что есть Высший Разум,
Все дивно создавший,
Всем правящей мудро.

         Высокия истины Откровения определяют смысл жизни; оне вносят покой и примирение в измученную суровой долей душу поэта. Стихотворения «Присутствие непостижимой силы» (1849 г.), «Когда, один, в минуту размышленья с природой я беседую в тиши» (1851 г.), «Новый Завет» (1853 г.), раскрывающия глубину религиознаго чувства поэта, прекрасно выясняют эту сторону поэзии Никитина.

Я верю истине святой, —
Святым глаголам Откровенья
О нашей жизни неземной,
И сладко мне в тиши страданья
Припоминать порой, в тиши,
Загробное существованье
Неумирающей души.
         (Стих. «Кладбище», 1852 г.)

         Молитва, является для поэта целебной силой, вливающей в его измученную душу бодрость, дающей возможность верить в человека, «добра божественный сосуд». Эти мысли выражены в одном из лучших религиозных стихотворений Никитина «Молитва дитяти» (1853 г.) Слезы умиленья, исторгаемыя пламенной молитвой у подножья креста, дают возможность и невинному дитяти и зрелому мужу «светлыми очами глядеть на Божий свет». В величественной картине «Моление о чаше», написанной в 1854 г., поэт указывает на значение религиозной отрады, того подъема духа, который является источником добрых дел, самоотвержения, примирения с невзгодами жизни и душевными скорбями.
         Сравнивая религиозные взгляды обоих поэтов, личность и судьба которых представляет так много сходнаго, не трудно заметить, что те истины, перед которыми пытливый ум Кольцова останавливался, пораженный их величием, в поэзии Никитина являются столь близкими душе человека, что служат основой его деятельности, источником нравственнаго возрождения. Этим поэзия Никитина напоминает религиозные взгляды Хомякова и Ростопчиной. С первым Никитина роднит глубокая вира в самостоятельную силу истин Откровения; с Ростопчиной сближает глубокое религиозное чувство, затрогивающее наиболее сокровенныя стороны нравственной личности поэта. Это сходство выражается даже внешним образом в поразительной однородности тем религиозных произведений и их обработки. Есть еще одна черта сходства — признание господства Провидения в исторических судьбах отчизны. Все три поэта были современниками героической борьбы, которую пела Россия в пятидесятых годах. Этой знаменательной странице отечественной истории посвящены стихотворения Никитина «Война за веру» (1853 г.), «На взятие Карса» (1855 г.), Ростопчиной «Молитва за святую Русь», «Молитва об ополченных» (1855г.), «Христианам, возставшим на Востоке, за святую православную церковь» (1854 г.) По преобладанию религиозных мотивов и силе чувства они напоминают лучшия стихотворения этого рода у Хомякова.

* * *

         Возрождение русской поэзии началось с деятельностью Майкова (1821 — 1897 г.), представляющаго наиболее крупную величину в истории русской лирики второй половины XIX века. И в области религиозной поэзии его литературная деятельность представляет важный исторический момент. Наиболее значительным религиозным произведением этого поэта является трагедия «Два мира» (1872 — 1881 г.). Цель этого произведения, по словам самого автора, нарисовать «картину столкновения древняго греко-римскаго мира, в полном расцвете начал, лежавших в его основании, с миром христианским, принесшим с собою новое, совсем иное начало в отношениях между людьми». Устами подвижника Марцелла Майков так выражает идею своего произведения:

Без мечей
Идем к победе несомненной!
То Божий Дух по всей вселенной
Летит, как некий ураган...
Что было светом — в мрак отходит!
Все солнца гаснут! Новый день
И солнце новое восходит,
Все прежнее бежит как тень.

         Мирная победа правды, духа и смирения над земною гордынею язычества изображена мастерскою кистью художника. Три лица вносят жизнь в эту трагедию: Марцелл, патриций, обращенный в христианство апостолом Павлом; он олицетворяет собой мудрость и твердость веры, — Лида, променявшая блестящую жизнь среди римской знати на скромную долю подвижницы, олицетворение христианскаго самоотвержения и пламенной веры, и Иов, раб Деция, бывший вождь арамейских племен, образец христианскаго терпения, незлобия и нравственной чистоты. Все эти носители правды сияют яркими светочами добродетели среди дряхлеющего языческаго мира с его безверием, упадком древних доблестей и ничтожеством, духовных стремлений. Даже благородный Деций, в котором живет дух древняго римлянина в соединении с широким философским образованием и тонким пониманием искусства, не может заслонить этих нравственных исполинов веры и кротости. Деций выведен для того, чтобы ярче представить все величие, духовную мощь новой веры, призванной возродить языческий мир. При твердости убеждений, гордом презрении к порокам современнаго ему общества, этот лучший сын своего века не чужд высоких нравственных свойств; его трогает пафос христианской проповеди; он невольно преклоняется перед смиренным героизмом поборников новаго учения; он чутко понимает нравственное величие Лиды, но, ослепленный ложным блеском античной цивилизации, не видит истиннаго пути для примирения с собою и с жизнью. В трагедии выступает идея торжества христианства, как высшаго религиозно-нравственнаго начала, таящаго могучие задатки обновления мира. Прекрасная сцена в катакомбах перед объявлением декрета о преследовании христиан выясняет вселенское значение новой веры, приютившей под своею сенью представителей всех народностей и всех слоев общества, всех обездоленных и обиженных жизнью. Только свет веры и высоких добродетелей древних христиан дает зрителю силу присутствовать при дикой оргии язычников, оканчивающейся смертью Деция. Трагедия завершается величественным гимном христиан, идущих на смерть:

Яркий, не меркнущий,
Тихий свет утренней!
Ныне ведешь ты нас
К незаходимому
Свету безсмертному,
Дню беззакатному!

         Среди произведений Майкова «Два мира» занимают выдающееся место. В этой трагедии, по удачному выражению Н. Страхова, «сосредоточились все лучи майковской поэзии». 1)
         Стихотворение «Последние язычники» изображает торжество христианства при Константине В. Эта религиозная победа — знамение мира: Победил к Христу прибегший император

И повелел по городам
С сынов Христа снимать оковы,
И строить стал за храмом храм,
И словеса читать Христовы.
В христианской столице даже язычники видят «роскошь новой славы».
Синел Эвксин, блестел Босфор,
Вздымались куполы цветные;
Там — на вселенский шли собор
Ерархи, иноки святые...
Сливался благовест вдали
С победной воинской трубою.

         Но не эта внешняя картина привлекает поэта; смысла стихотворения нужно искать в последних его строфах. Старые язычники побеждены великою обновляющею силою христианства; они сознают его мощь, но не могут подняться до той возвышенной идеи прощения и любви к врагам, эмблемой которой является виденное ими на пути Распятие.
         Идея духовной борьбы, торжество светлаго нравственнаго начала над языческим Пифоном внушили Майкову его прекрасныя переложения из Апокалипсиса (1868 г.) и одно из его ранних лирических стихотворений «Ангел и демон» (1841 г.). В последнем изображается судьба человека, который, по выражению Державина,

Между тщеславья и пороком
Нашел... разве ненароком
Путь добродетели прямой.
Выбор тем труднее для грешнаго сына земли, что
Гордый демон так прекрасен,
Так лучезарен и могуч!
Для чуткой натуры, для мыслящаго духа эта личная борьба имеет меньше значения, так как мысль о загробной жизни поддерживает человека.
Прах внидет снова в прах; пловец к стране родной
Причалит, и душа в отчизну возвратится,
И в двери райския к ночлегу постучится...
Блажен, кого тогда небесный серафим
Приосенит крылом приветливо своим,
И двери отопрет, и тот пришлец усталый
Блеснет в ряду лучей зари от века алой!
         («Единое благо», 1837 г.)
Лучшим утешением человека в превратностях жизни является не опыт, «плод ошибок и слез, силам потраченный счет», а чувство любви к ближним, искание вечной истины; оно дает человеку
Память слез и умиленья
В вечность глянувшей души.
Кто любит их (ближних) — мягка
В том душа и незлобива,
И к добру она чутка,
И растит его, как нива.

         В лирических стихотворениях «Дорог мне перед иконой» (1869 г.), «Для них свобода, что виднее», «Мадонна» (1859 г.), «Пустынник» Майков развивает высота религиозныя мысли. Здесь высказывается положительная сторона его поэзии, стремление в царство вечной истины и духовной свободы. Коротенькое стихотворение «Пустынник» представляет развитие темы, затронутой в Лермонтовском Пророке и облечено в строго религиозную форму.
         В «Мадонне» Майков указывает на силу одушевления, нашедшую высокое выражение в религиозной живописи. Поэт сумел проникнуться лучшими идеалами средневекового монашества и художественно изобразить эту отдаленную от нас эпоху. Небольшое стихотворение, заимствованное из новогреческих песен и озаглавленное «Христос воскресе», изображает святость праздника Пасхи, ликование природы в этот знаменательный для христиан день.
         Есть у Майкова группа стихотворений описательнаго, библейскаго и историческаго характера, развивающих религиозныя темы. Сюда относятся «Иафет» (1840 г.), величественная историческая картина, «Разрушение Иерусалима» (1864 г.), «Монастырь» (1843 г.), «В Городце в 1263 г.» (1875 г.) и др. Прекрасное изображение перенесения мощей Александра Невскаго дает Майков в последнем стихотворении, в котором исторически верно понят и вполне художественно выражен склад жизни и дух древней, допетровской России.
         После Пушкина и Лермонтова Майков наиболее замечательный лирик в русской литературе. Этим определяется и его значение в истории нашей религиозной поэзии. Ему удалось слить художественную объективность Пушкина с стремлением к небесному, с теми высокими порывами, которые придают такую обаятельную силу произведениям Лермонтова. Широкое понимание религиозных вопросов и яркое освещение наиболее сложных явлений в области истории составляют его неотъемлемую заслугу. В его воззрениях определенно сказываются и лучшия стороны народнаго мировоззрения.
         Другим выдающимся поэтом новой, послепушкинской школы является Алексей Толстой (1817 — 1875). Если Майков художественною объективностью своего творчества приближается к Пушкину, то Толстой напоминает Лермонтова. В своих мелких лирических произведениях он затрогивает те же темы, которыя обрабатывал Лермонтов; напр. в стихотворении «Горними тихо летела душа небесами» изображается скорбь разлучаемой с землею души, такая же трогательная тоска, как и в Лермонтовском стихотворении «Ангел», но более сознательная и глубокая; душа проникнута горячею любовью к ближним. Самое шествие души в горния селения происходит при той же величественной обстановки. Стремление к высоким идеалам христианской этики определяет тон стихотворения. Как и у Лермонтова, у Толстого душу томит ея одиночество; она помнит о своем божественном происхождении. В другом стихотворении «Господь, меня готовя к бою, любовь и гнев вложил мне в грудь» выражается разочарование человека, потратившаго лучшия свои силы в тяжелой житейской борьбе, но не достигшаго той высокой цели, к осуществлению которой он призван. Лермонтовские мотивы слышатся в стихотворении «Я задремал, главу понуря».

Дохни, Господь, живящей бурей
На душу сонную мою,
Как глас упрека, надо мною
Свой гром призывный прокати,
И выжги ржавчину покоя
И прах бездействия смети!
Да вспряну я, тобой подъятый,
И, вняв карающим словам,
Как камень от удара млата,
Огонь таившийся издам!

         По основной мысли оно может служить продолжением стихотворений Лермонтова «Поэт» и «Парус». И у Толстого изображается страстное желание нравственнаго обновления, но исключительно на почве веры.
         Литературная известность А. Толстого основана на его поэмах «Иоанн Дамаскин» и «Грешница», отличающихся возвышенностью тона, красотой описаний, присутствием глубокаго религиознаго чувства. Содержание «Дамаскина» немногосложно: отречение от власти любимца калифа, променявшаго роскошь придворной жизни на суровое уединение пустыни; тяжелый искус, наложенный на него старцем схимником; минуты религиознаго воодушевления, вылившагося в высоко поэтической погребальной песни, унижение высокаго творческаго дара и заслуг Иоанна, «славнаго Божьяго воина», который

Разогнал иконоборства тьму,
Чьим словом ложь попрана и разбита.
Ночное видение старца и слова Богоматери, дышащия примирением с жизнью и высокою христианскою любовью к ближнему, завершают эту величественную религиозную эпопею.
«Почто ты гонишь Иоанна»?
Она монаху говорит,
«Его молитвенные звуки,
Как голос неба для земли,
В сердца послушныя текли,
Врачуя горести и муки.
Почто ж ты, старец, заградил
Нещадно тот источник сильный,
Который мир бы напоил,
Водой целебной и обильной...
Почто ж певца живую речь
Сковал ты заповедью трудной?
Оставь его глаголу течь
Рекой певучей неоскудно!
Да оросят его мечты
Как дождь житейскую долину —
Оставь земле ея цветы,
Оставь созвучья Дамаскину»!

         Величие пустыни, среди которой верующая душа всецело отдается служению Богу, строгость монастырской жизни, полной подвигов веры и благочестия, высокия минуты религиознаго созерцания и восторга, движения сердца, направляемыя верой — все это облечено в прекрасныя созвучья и представляет высокия поэтическия картины. Трогательное смирение Дамаскина, безропотно подчиняющаго свою волю тяжелому искусу, изливается в следующих словах:

Моих всю бодрость сил,
И мысли все, и все мои стремленья
Одной я только цели посвятил:
Хвалить Творца и славить в песнопеньи.
Но ты велишь скорбеть мне и молчать —
Твоей, отец, я повинуюсь воле,
Весельем сердце не воспрянет боле,
Уста сомкнет молчания печать...
О, мой Господь, прости последний стон,
Последний сердца страждущаго ропот!
Единый миг — замрет и этот шопот,
И встану я, Тобою возрожден!

         Полная покорность Иоанна, безропотно в течение долгих лет несущаго тяжелый крест послушания, простирается до того, что он готов видеть в своем высоком призвании «праздный дар, всегда готовый к пробужденью». Самое пробуждение этой дивной силы вызвано благородным чувством любви к ближним. Свой невольный грех певец искупает подвигами безпримернаго послушания. Непреклонность суроваго аскета поражает ужасом собор отшельников, который еле вымолил прощение певцу. Глубокая вера во Христа, терпевшаго страдания на земле, дает силу Дамаскину и поддерживает его дух.

Вы, чьи лучшия стремления,
Даром гибнут под ярмом,
Верьте, други, в избавленье,
К Божью свету мы грядем.
Вы, кручиною согбенные,
Вы, цепями удрученные,
Вы, Христу сопогребенные,
Совоскреснете с Христом!
Высокой художественностью проникнуто описание молитвы отшельника, сердце котораго давно умерло для жизни; отшельник, «чуждый миру, чуждый братьям»,
Шепчет мрачныя слова
И камнем в перси ударяет.

         Явление Богоматери с Предвечным Младенцем снова возвращает старцу лучшие дары, утраченные им под бременем годов, добровольных лишений, вечнаго самоуглубления, не согретаго любовью к ближнему, а церкви Христовой отдает ея красу, ея достойнейшаго сына.

Воспой же, страдалец, воскресную песнь,
Возрадуйся жизнию новой!
Исчезла коснения долгая плеснь,
Воскресло свободное слово!
Того, кто оковы души сокрушил,
Да славит немолчно созданье!
Да хвалят торжественно Господа сил
И солнце, и месяц, и хоры светил,
И всякое в мире дыханье!
То слышен всюду плеск народный,
То ликованье христиан —
То славит речию свободной
И хвалит в песнях Иоанн,
Кого хвалить в своем глаголе
Не перестанут никогда
Ни каждая былинка в поле,
Ни в небе каждая звезда»!

         В другой поэме «Грешница» изображается один из моментов в истории зарождения христианства, торжество нравственной силы, способной возродить человека к новой жизни. Святость Того, Кто

все законы Моисея
Любви закону подчинил,
Кто проповедует прощенье,
Велит за зло платить добром,
Кто всем простер благую руку
И никого не осудил,

вносит в души суетных и преданных миру людей неземное блаженство, сознание высокаго назначения человека, жажду обновления и нравственных подвигов. При появлении Христа умолкают шумные голоса пирующих; воцаряется благоговейное молчание; все напряженно ждут чего то великаго.

И пронеслося над народом
Как дуновенье тишины,
И чудно благостным приходом
Сердца гостей потрясены.
Дерзкой, самохвальной деве, не признававшей святости и величия нравственнаго закона, от одного взгляда Божественнаго Учителя, который был «как луч денницы»,
Внезапно стала понятна
Неправда жизни святотатной,
Вся ложь ея порочных дел...
И пала ниц она, рыдая,
Перед святынею Христа.
Возвышенными чертами изображен любимый ученик Спасителя Иоанн.
И вот к толпе, шумящей праздно,
Подходит муж благообразный.
Его чудесныя черты,
Осанка, поступь и движенья,
Во блеске юной красоты,
Полны огня и вдохновенья;
Его величественный вид
Неотразимой дышит властью;
К земным утехам нет участья,
И взор в грядущее глядит.
То муж, на смертных не похожий,
Печать избранника на нем.
Он светел, как архангел Божий,
Когда пылающим мечом
Врага в кромешныя оковы
Он гнал по манию Иеговы.
Еще светлее лик Божественнаго Учителя.
В его смиренном выраженьи
Восторга нет, ни вдохновенья,
Но мысль глубокая легла
На очерк дивнаго чела.

         Нравственное обаяние новаго учения, его мирныя победы в области духа, скромныя, но великия по своей силе добродетели, проповедуемыя христианством, вот основной тон религиозной поэзии Толстого. На этой почве поэт сумел воскресить ушедшую в область истории жизнь, изобразить ее художественно, ярко и сделать близкой нашему сердцу, указав на нравственныя начала, всегда и везде присущия человеку, но возвышаемыя силою веры. Следующий отзыв Тургенева определяет значение Толстого, как поэта: «Как у всякаго истиннаго поэта, жизнь котораго неуклонно переливается в его творчество, гуманная натура Толстого сквозит и дышит во всем, что он написал». 2)
         Введенное в нашу литературу Пушкиным переложение на стихотворный язык церковных песнопений у Толстого достигает высокаго мастерства в его знаменитом тропаре, погребальной песни, представляющей литературную обработку канона из чина погребения священников. Толстой был поражен высокой поэзией, разлитой в этих трогательных песнях, глубиной взглядов на жизнь, проявляющихся в наиболее торжественный минуты, картинностью образов и сравнений. Многия места тропаря отличаются искренностью и силою чувства.

Какая сладость в жизни сей
Земной печали не причастна?
Чье ожиданье не напрасно,
И где счастливый меж людей?
Все то превратно, все ничтожно,
Что мы с трудом приобрели —
Какая слава на земли
Стоит тверда и непреложна?
Вся жизнь есть царство суеты,
И дуновенье смерти чуя,
Мы увядаем как цветы —
Почто же мы мятемся всуе?
Престолы наши суть гроба, —
Чертоги наши разрушенье.
Тропарь заканчивается высоким гимном любви и надежды.
Вечным сном пока я сплю,
Моя любовь не умирает —
И ею, братья, вас молю,
Да каждый к Господу взывает:
Господь, в тот день, когда труба
Вострубит мира преставленье,
Прийми усопшаго раба
В Твои блаженныя селенья!

         Около Майкова и А. Толстого группируется целый ряд поэтов меньшаго значения, которые с любовью обрабатывали религиозныя темы. Из них известностью пользуется Жадовская (1824 — 1883 г.), стихотворения которой «Молитва», («Мира Заступница»), «Кто мне родня», «У креста и на кресте» и др. выражают ту сторону религии, которая ближе говорит больному сердцу. Тон стихотворений Жадовской напоминает Ростопчину, но содержание их значительно уже, а самое выражение образов и чувств не столь глубоко и блестяще. У Жадовской «жажда небеснаго» (стихотворение того же имени) заключается в исцелении сердечных ран, услаждении недужной души. Одиночество заставляет поэтессу глубже уходить в себя и «в храме собственной души» искать успокоенья от житейских тревог. В стихотворении «Ангел Хранитель» Жадовская находит отраду в созерцании светлаго духа, чистаго заступника и утешителя, «кроткий лик» котораго «сиял святым приветом и осенял спасительным крылом». Ее отталкивают себялюбивые люди:

Не вспыхнуть светлым убежденьем
В них семена святой любви,
Не обновятся возрожденьем
Сердца, погрязшия во лжи.          («Тунеядцам».)

         «Признаний высших благодать» Жадовская ставит целью жизни и видит их в любви к ближним, обновляющей душу и вносящей в нее мир и успокоение. Она обращается с следующей молитвой к «Духу премудрости, и разума, и силы, всеобъемлющей, божественной любви»:

Пламенем иль бурей благодатной
Зачерствелых прикоснися душ,
Царство лжи и злобы невозвратно
Силою спасительной разрушь.
О, Дух жизни, света и свободы,
На сердца жестокия повей!

         Стихотворения «Кто мне родня» и «Мира Заступница, Матерь всепетая» представляют наиболее звучные и чистые аккорды ея лиры. Поэтессу не страшит
         «Житейской суеты губительная сила», так как эта сила легко побеждается молитвой и стремлением восприять
         «Радость духовную, жажду спасения».
         Проповедь любви и прощения прекрасно выражена в стихотворении «У креста и на кресте». Искупительная жертва Спасителя свидетельствует, что

от Него чудесно
Лился поток любви небесной,
И все в Нем ясно говорило,
Что Он — божественная сила.

         Ближайший сверстник Майкова Полонский (1820 — 1898 г.) оставил несколько религиозных стихотворений. В одном из них, озаглавленном «Ангел», поэт погружается в золотая грезы детства, полныя теплой и светлой веры.

Я весь проникнут был божественною силой.
Края одежд его (ангела) ловил и целовал,
И слезы радости в очах моих сверкали.
         С годами жизнь встала сложной загадкой перед поэтом; его отзывчивая натура страдала от тяжких сомнений, которыя «мрачили святые помыслы». Поэт жалуется, что

         Жизнь тянется, как непонятный сон»;

         он не может примириться со слепой случайностью, царящей в людских делах и отношениях, как это видно из следующих строк:

Случайность не творит, не мыслит и не любит,
А мы — мы все рабы случайности слепой,
Она не видит нас и, не жалея, губит;
Но верит ей толпа, и долго, долго будет
Ловить ее в потьмах и звать ее судьбой.

         Творческая работа мысли и сила любви вносит примирение разума с сердцем и придают жизни глубокий смысл. Стихотворение «Молитва» служит выражением лучших заветов Полонскаго; в нем выражаются следующия желания верующаго и мыслящаго человека:

Боже! Спаси ты от всяких целей,
Душу проснувшуюся
И ужаснувшуюся
Мрака и зла и неправды людей!
Братскую дай нам любовь на земли!..
Сердце Ты в нас освежи, обнови!..
Дай силу страждущему!
Разуму жаждущему
Ты вожделенныя тайны открой!..
И цепенеющую,
В лени коснеющую
Жизнь разбуди на святую борьбу!

         Человек для Полонскаго есть «живая, непорванная нить» в мировой ткани (стих. «Мировая нить», одно из безчисленных звеньев в длинной цепи, связывающей природу с ея Творцом. Красота и гармония создания возвышают в глазах поэта цену жизни и настраивают его душу на высокия религиозныя мысли. Это прекрасно выражено в его стихотворении «У храма» (1886 г.)

Крест над храмом сиял,
Он один затмевал
Сотни наших свечей,
Весь в багрянце лучей
Он сиял от зари....
Маловерный, молись!
Как журчанье волны
Пронеслось с вышины.
И уж я сознавал,
Что я в храме стоял,
В храме, полном огней,
Перелетных лучей,
И невидимых крыл,
И неведомых сил.
Та же чисто лермонтовская идея развивается в одном из ранних стихотворений Полонскаго «Бэда Проповедник».
И старца лицо прошло мгновенно,
Как ключ, пробивающий каменный слой,
Из уст его бледных живою волной
Высокая речь потекла вдохновенно...
Без веры таких не бывает речей!
Казалось, слепцу в славе небо являлось,
Дрожащая к небу рука поднималась,
И слезы текли из потухших очей!
.... но только замолк он — от края до края:
Аминь! ему грянули камни в ответ.
Чуткая природа внемлет голосу Бога, и проповедник Божьяго слова почерпает в этом незримом сочувствии новыя силы, как и Лермонтовский пророк, которому
Завет Предвечнаго храня,
Тварь покорна вся земная.

         Основными мотивами поэзии Розенгейма (1820 — 1587 г.) являются искание нравственных идеалов, служение родине в духе истины и любви. Для поэта жизнь есть исполнение долга по отношению к отечеству, ближним, самому себе. Он сожалеет тех, в ком

нет стыда душевной нищеты,
Ни веры, ни любви, ни мужества, ни воли.

         В мире, «во очию творятся чудеса»; они захватывают человека, находящаго силы расторгнуть оковы греха и душевной косности, послушаться голоса, зовущаго к лучшей, возвышенной жизни. В этом смысле характерно небольшое стихотворение «Измучен жизни битвою», в котором поэт выражает мысль о необходимости страдания, как искупительной и обновляющей силы.

Ты путь покрыл мне терпением,
Дал крест на том пути, —
Дай сил его, Создатель мой,
До гроба донести.
Ты чашу дал мне горькую...
Не буду я молить,
Чтоб мимо шла, но мочи дай
До дна ее допить.
В стихотворении «Дума» Розенгейм указывает на заслуги «левитов истины поборников спасенья», которые жили, сознанья безотраднаго
Томимые безвыходной тоской,
Неся ярмо разлада невозвратнаго
С удушливой, окрестной» средой.
Для него высок подвиг людей, уподобляющихся древним пророкам, созидающих счастье последующих поколений.
— Вы, обращается к ним поэт,
Столько лет пустыню проходившие,
Не повстречав спасительный Синай,
Права сынам страданьем уступившие
Вступить без вас в обетованный край!
Развитие нравственных идеалов идет рука об руку с строгим отношением к себе. Это выражается в стихотворении «Дума»
И совесть, как призрак могильный, встает
И строгая требует грозно отчета:
«Как понял и как ты исполнил его,
Высокий удел на земле человека»?
И нет мне ответа на грозный вопрос!
Напрасно ищу я в душе оправданья!
И давит мне сердце, и больно до слез
Обидное жизни безплодной сознанье, —
Сознанье, что если я пал пред судьбой,
То пал не затем, чтобы бой был неровный,
Но не было в битве проявлено мной
Достаточно воли и силы духовной!
В трогательном стихотворении «Не осуждай» выражается христианское чувство примирения с ближним.
Не осуждай — затем, чтоб обличеньем
Не пал бы на тебя тот камень с высоты,
Тяжелый камень осужденья,
Которым в брата бросишь ты.
Не осуждай!... не люди злы душою,
А жизнь людей бывает часто зла;
Сперва узнай какою их стезею
Она к погибели вела.
Не осуждай! Дерзнешь ли поручиться,
Что ты пристрастием не будешь увлечен?
Не осуждай! Ты можешь ошибиться.
Не осуждай — не будешь осужден!...
Высочайший образец милосердия и любви к ближнему поэт видит в Распятом.
Тихо склонил он чело, изможденное
Жгучим, терновым венком;
Но и в предсмертной истоме мучения,
В кротких Страдальца очах
Было так много любви и прощения,
Слез о своих палачах!...
         («Крест и скала»)
Целью жизни пророка, глашатая правды, является служение ближнему; Господь говорит пророку:
Мне нужен истины пророк,
Мне нужен муж для смелой битвы,
Мне нужен молот на порок.
Избранник неба оказывается достойным возложеннаго па него высокаго служенья.
Я иду — набат немолчный
Глаголов правды — до конца.
Не кроюсь, — пусть в меня каменья
Бросают ближние мои, —
Иду без злобы и смущенья
Во имя правды и любви.
И для родины Розенгейм желает нравственнаго обновления. Так он говорит в стихотворении «Молитва»:
Не помяни гордыни нашей
Н суесловье отпусти,
И тем, что бранной славы краше,
Нас духом правды просвети.

         «Царства крепки правотой» — вот основа общественных взглядов Розенгейма, приближающих его к Хомякову.
         В произведениях Мея (1822 — 1862) религиозныя темы обнимают большею частью события ветхозаветныя; таковы стихотворения: «Сампсон», «Эндорская волшебница», «Притча пророки Нафана», «Юдифь», переложения из книг Моисея, псалмов и книги Иова. Мей старается соблюсти точность в передаче библейскаго текста, уловить дух древней религиозной поэзии. Дорожа местным колоритом и формою, он находил наиболее яркое отражение их в этой поэзии, в ея величавых образах, вдохновенном голосе сердца, придающих ей высокий общечеловеческий характер. Как воскреситель мотивов древней поэзии, Мей стоит особняком в русской литературе, где подобные сюжеты встречаются редко (у Жадовской «Видение пророка Иезекииля», у Голенищева-Кутузова «Подражание Исаии», у Полонскаго «Агарь». 3) Выбор и обработка религиозных тем обусловливается складом творчества автора «Псковитянки», отдававшаго предпочтение и в родной поэзии величавым образам прошедшаго. Немногие новозаветные сюжеты проникнуты у него тем же духом величия.
         Наиболее оригинальный из них «Отойди от меня, Сатана», изображение искушения Христа в пустыне. Победа нестяжательности и смирения над великолепием древняго мира с его разнообразным складом жизни в Египте, Индии, Элладе и Риме изображена широкою и смелою кистью. Обладание боковыми сокровищами человеческаго труда и гения ничто в сравнении с той любовью, которая изливается из кротких очей Небеснаго Учителя. Русская литература обладает еще одним художественным наброском на такую же историческую тему в «Арабесках» Гоголя, под заглавием «Жизнь». Перед сыном пустыни во сне проносятся то грациозныя, то очаровательныя картины жизни на Востоке, в Элладе и Риме, чтобы уступить место явлениям духа, венцом которых является христианство.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Н. Страхов, «Заметки о Пушкине и других поэтах», стр. 211.

2) Некролог А. Толстого в сочин. Тургенева.

3) В последнее время весьма удачные образцы переложения ветхозаветных мотивов встречаются в произведениях М. А.Хитрово (1830 — 1896).

 

Окончание: Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов

 

Адр. Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд. Дозволено цензурою. Вильна 9 июня 1900 г. Поневеж: Типография Н. Д. Фейгензона, 1900. С. 19 – 36.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Адриан Круковский   Критика и эссеистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012