Адриан Круковский.     Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов.   Историко-литературный этюд

Окончание: Начало

         Религиозные мотивы не чужды поэзии таких деятелей отечественной литературы, как Алмазов (1827 — 1876 г.), Голенищев-Кутузов (род. 1848 г.), Алексей Жемчужников (род. 1821 г.), Некрасов (1821 — 1877 г.) и Плещеев (1827 — 1898 г.). Лучшим из религиозных стихотворений Жемчужникова является переложение притчи о сеятеле и семенах (1851 г.). Алмазов в форме, напоминающей поэмы Жуковскаго, передал житие Алексия Божьяго человека; Плещеева в стихотворениях «Молитва», «Мольба» и др. выразила «жажду веры и любви», сочувствие людям, которые, скорбя о «назначении великом человека», Адр. Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд. Дозволено цензурою. Вильна 9 июня 1900 г. Поневеж: Типография Н. Д. Фейгензона, 1900. Титульная страница

Больше зла и тьмы
Добро и свет возлюбили...
Из глубины души больной,
Души измученной взывали:
У нас на подвиг нету сил!
Исходит сердце наше кровью;
Неравный бой нас истомил;
Взгляни, взгляни на нас с любовью.
Поэт верит, что «не вовсе заглушили
В нас голос истины корысть и суета;
Еще настанет день... Вдохнет и жизнь и силу
В наш обветшалый мир учение Христа.

         Некрасову, с любовью изображавшему жизнь русскаго народа, принадлежит несколько стихотворений, проникнутых чувством глубокой набожности. В известном стихотворении «Влас» (1854 г.) воспевается сила «всей души великая», которая «в дело Божие ушла»; в других произведениях поэт с глубоким умилением рисует чистую народную веру.

Храм Божий на горе мелькнул
И детски чистым чувством веры
Внезапно на душу пахнул...
Войди с открытой головой...
Войди! Христос наложит руки
И снимет волею святой
С души оковы, с сердца муки
И язвы с совести больной...
В годины общественных бедствий
Народ, стекаясь к алтарям,
Хвалу усердную возносит
Смирившим громы небесам.
         («Тишина», 1857 г.)
Сила веры дает народу тот высокий нравственный облик который, поэт выражает в следующем восторженном гимне (1876 г.):
Золото, золото,
Сердце народное!
Сила народная,
Сила могучая,
Совесть спокойная,
Правда живучая! —
Теплым чувством проникнуто у Некрасова описание храмов Божиих, лучшаго украшения родной земли, выростающих по ея лицу «из лепты трудовой».
В стороне от больших городов,
Посреди безконечных лугов,
За селом, на горе невысокой,
Вся бела, вся видна при луне,
Церковь старая чудится мне, —
И на белой церковной стене
Отражается крест одинокий.
Да! я вижу тебя, Божий дом!
Вижу надписи вдоль по карнизу
И апостола Павла с мечом,
Облаченнаго в светлую ризу.
Поднимается сторож старик
На свою колокольню — руину...
Поднимись! — и медлительно бей,
Чтобы слышалось долго гуденье!
В тишине деревенских ночей
Этих звуков властительно пенье:
Если есть в околотке больной,
Он при них встрепенется душой
И, считая внимательно звуки,
Позабудет на миг свои муки;
Одинокий ли путник ночной
Их заслышит — бодрее шагает,
Их заботливый пахарь считает
И, крестом осенясь в полусне,
Просит Бога о ведряном дне.
         («Рыцарь на час», 1860 г.)

         У Голенищева-Кутузова есть стихотворение «Старик», повторяющее тему, разработанную Вяземским («На церковное строение») и Некрасовым. В этом стихотворении изображен величавый облик любимаго народом богомольца, поддерживающаго среди темной массы светлыя религиозныя чаяния. Сила веры, добровольныя, но тяжелыя странствования, общение со святыней налагают особый отпечаток на личность человека.

Видел много он далеких страна...
Молчалив, что ночь дремучая;
На морщинистом челе видна
Вера старая, могучая...
Он идет не озирается,
Твердо знает к правде путь прямой, —
И широко разстилается
Перед ним простор Руси родной.

         Другой, более высокий тип религиознаго подвижника изображен в драматической хронике «Смерть Сятополка» в лице отшельника Варфоломея. Оставшись наедине с безумным, мучимым угрызениями совести Сятополком, он произносит трогательную молитву о спасении души братоубийцы. Беседа его с князем дышит сознанием святости назначения человека; тщетно старается Варфоломей направить на истинный путь Святополка; подвижник падает жертвой злобы и подозрительности безумца и умирает с молитвою на устах. После Пушкина это первая попытка изобразить личность отшельника в одну из тяжелых минут, когда ему грозит неизбежная смерть.

* * *

         Вне влияния школы Майкова стоят два поэта — Надсон и Апухтин. Надсон (1862 — 1887 г.) молодой, рано умерший поэт. Это отзывчивая душа, мало видевшая в жизни радости. На нем отразилась переходная эпоха в развитии нашей литературы. Искание положительных идеалов, при отсутствии условий общественной жизни, удовлетворяющих поэта, определяет основной тон поэзии Надсона. Борьба с эгоизмом, с отсутствием возвышенных стремлений, любви к поэзии, правде и добру, торжество тех начал, которыя Надсон определяет именем Ваала, придает творчеству Надсона скорбный оттенок. Драматизм положения поэта осложняется тем, что он с ранних лет обладал полнотою звуков, яркостью красок, чутким пониманием многих сторон человеческой души. Но развиться в полной мере, всем этим прекрасным задаткам мешали многия обстоятельства, как то: молодость поэта, отсутствие в нем силы воли, способности энергично отстаивать и проводить в жизнь свои идеалы. Самые эти идеалы были слишком отвлеченны, не соприкасаясь тесно ни с сущностью народности, как у Пушкина и Лермонтова, ни с историческим прошлым родины, как у большинства наших поэтов, ни с широкими образами античной и общечеловеческой жизни, как у Майкова. Не удивительно поэтому, что поэзия Надсона производит впечатление звучнаго, но меланхолическаго аккорда, не имеюшаго прочнаго основания и ищущаго содержания преимущественно в личных чувствах отзывчивой, но больной души. В его произведениях много женственно нежнаго, но в них не слышится голос убежденнаго певца. Сам он признает, что «поэзия теперь — поэзия скорбей», что мир светлых образов закрыть для нея.
         В области религии Надсона привлекаете высокий образ Спасителя, провозвестника чистой любви к ближнему. Искупитель для Надсона есть высокая любовь, Страдалец, прощающий врагов своих.

За род людской, за род лукавый
Христос моленья возсылал...
Он в мир вошел с святой любовью,
Учил, молился и страдал —
И мир Его невинной кровью
Себя навеки запятнал...

         Надсон преклоняется перед подвигом мученичества, но и тут у него играет известную роль личное чувство. В поэме «Христианка» (1878 г.) блестящий патриции Альбин поражен зрелищем смерти любимой им женщины христианки, гибнущей на арене цирка. Это не Деций, не Марцелл — Майкова, это вполне пассивная личность; — героизм в нем вспыхивает сразу под влиянием охватившаго его порыва горячей привязанности и жалости к гибнущему человеку. Личность молодой христианки обрисована рельефнее. В ея смиренной преданности вере много прекраснаго и трогательнаго. Тот же мягкий колорита лежит и на описательной стороне этой небольшой поэмы, написанной весьма картинно и задушевно. — В другой юношеской поэме «Иуда» (1879 г.) Надсон сделал попытку изобразить личность предателя — апостола. Желание тронуть еще звучащия струны раскаяния в этой падшей душе, силящейся позднею жертвою загладить свой незамолимый грех, побудило поэта обрисовать вообще редкую в религиозной поэзии отрицательную личность. Иуда является у подножия креста Спасителя, но не обретает слез Магдалины; он видит шествие своего Учителя на искупительную смерть, и это торжество истины и добра заставляет Иуду еще глубже чувствовать весь ужас своего падения.
         Народный элемент отсутствует в произведениях Надсона. Только в одном случае поэт обратил внимание на весьма благодарный сюжет — влияние монастырей на религиозную жизнь русскаго народа. Тему о святителе он обрабатывал три раза. Более законченным является третий вариант отрывка «Святитель» (1883 г.) В нем указано значение обители, как лучшаго убежища в минуты житейских невзгод и скорбей.

Если ты обездолен людьми и судьбой,
Если горе к тебе залетело,
Если тяжкий недуг, присосавшись змеей,
Как огнем изсушил твое тело,
Если нет от тоски тебе сна по ночам,
Если труд твой в руках не спорится, —
Приходи в монастырь приложиться к мощам,
Приходи в монастырь помолиться.
Любит Божий угодник рабский народ
И видна наша немочь святому:
Как рукой с тебя снимет он бремя забот,
Как туман с тебя свеет истому;
Словно камень свалил с облегченной груди,
И следа нет кручины постылой...
В поэзии Апухтина (1840 — 1893) видную роль играет пессимизм, Поэт немногаго ждет от жизни; он, очевидно, утомлен ею. Ему часто вспоминается жизнь,

         «безплодно в мечтах прожитая».

         Причиною душевнаго разлада является борьба разума, склонностей и страстей. Слабость воли не дает возможности выйти победителем не только из житейской борьбы, но и из борьбы с самим собою, препятствует ему установить ту гармонию, которая одна может удовлетворить истиннаго поэта.

Кто так устроил, что страсти могучи?
Кто так устроил, что воля слаба?

спрашивает Апухтин в стихотворении «Реквием». Человек изнемогает в этой борьбе, которая не вызывает наружу лучших свойств его натуры. Сам поэт не видит разумной цели этой борьбы. Так, оплакивая смерть человека, он задает следующий вопрос:

Боже! к чему он родился и рос?
Эти сомненья, измены, страданья —
Боже! зачем же он их перенес?!

         Ни сильное чувство, ни горячая вера не приходят на помощь страждущему человеку. Самый разум не может быть в этой борьбе надежным союзником, так как его роль у Апухтина чисто отрицательная. Он является у него не братом веры, а ея врагом.

Пусть разум веры враг и нас лукаво учит,
Но нехотя внимаю я врагу —

говорит у него беглец большого свита, попавший в монастырь.
Нельзя сказать, чтобы поэт не сознавал спасительной силы веры, важности воли и пользы труда. Один из его героев завидует вере старца Михаила, с которой

         Легко и жить и умирать.

Он молит о ниспослании ему этих благ.

Пошли же, Господи, мне силу на пути,
Дай мне источник слез и чистые восторги,
Вручи мне крепкое копье,
Которым, как святой Георгий,
Я б раздавил прошедшее мое!

         Его трогает непоколебимое духовное мужество молодого послушника Кирилла, оставившаго горячо любимых им родителей для служения Богу; но тут же неисправимый скептик замечает:

Так наша жизнь идет: везде борьба, разлад...
Кого ж ты осудил, о, правосудный Боже?
И правы старики, и сын не виноват,
И долгу своему игумен верен тоже...
Как разрешить вопрос? Что радость для одних,
Другим — причина для страданья.
Не удивительно, что один удар, одна житейская невзгода может разбить этот скудельный сосуд, потопить утлый челн.
И хлынула вода, и тонет бедный челн
В виду земли обетованной.
Слабость душевных сил приводить к тому, что жизнь имеет для человека мало цены; в минуты тяжких испытаний он готов роптать на благое Провидение, он молит смерти.
Пошли мне смерть, пошли мне смерть скорее,
Чтоб дикий стон последней муки
Не заглушил молитвенный псалом;
Чтоб на себя не наложил я руки
Перед Твоим безмолвным алтарем!

         Если поэту и его героям не удается провести в жизнь те стремленья, которыя украшают человека, то ничто не мешает им сознавать их важность. Герой поэмы «Год в монастыре» (1883 г.), наиболее законченнаго произведения Апухтина, в мирных стенах обители хочет учиться терпению, отречению от себялюбивых помыслов, служению ближнему. Он готов верить и молиться, он уповает на Бога.

Господь поможет мне: Его любви нет меры,
И милосердью нет границ!

В стихотворении «Голгофа» (1854 г.) указывается на высокий подвиг веры и служения духовным нуждам человека, самоотвержение и любовь к ближнему. Поэт говорит об апостолах:

Старцы разумом и юные душою
С молитвой пламенной, с крестом на раменах
Они пришли — и пали в прах
Слепые мудрецы пред речию святою.
Поэт возвышается до настоящаго религиознаго лиризма в произведении «Моление о чаше» (1868 г.)
О, если б я мог
В саду Гефсиманеком явиться с мольбами
И видеть следы от божественных ног,
И жгучими плакать слезами!
О, если б я мог
Упасть на холодный песок
И землю лобзать ту святую,
Где так одиноко страдала любовь,
Где пот от лица Его падал, как кровь,
Где чашу он ждал роковую!

Апухтину принадлежит переложение великаго канона и трогательныя погребальныя песни.
Приводим некоторыя выдержки из переложений.
Из великаго канона:

Помощник, покровитель мой!
Явился он ко мне, и я от мук избавлен,
Он — Бог мой, славно Он прославлен,
И вознесу Его я скорбною душой.

С чего начну свои оплакивать деянья;
Какое положу начало для рыданья
О грешном пройденном пути?
Но, милосердый, Ты меня прости!...

Адам достойно изгнан был из рая
За то, что заповедь одну не сохранил;
А я какую кару заслужил,
Твои веленья вечно нарушая?

Из погребальной песни:
I.

Вечный покой отстрадавшему много томительных лет
Пусть осияет раба Твоего нескончаемый свет!
Дай ему, Господи, дай ему наша защита, покров,
Вечный покой со святыми Твоими во веки веков

 

II.

О, что за день тогда ужасный встанет,
Когда Архангела труба
Над изумленным миром грянет
И воскресит владыку и раба!...
Дела и мысли строго разбирая,
Возсядет Вечный Судия,
Прочтется книга роковая,
Где вписаны все тайны бытия...
И добраго, и вреднаго посева
Плоды пожнутся все тогда...
То будет день тоски и гнева,
То будет день унынья и стыда!

* * *

         Заключительную ступень в развитии религиозной отечественной поэзии представляют произведения К. Р. Примыкая к школе Майкова, поэт вносит в свои произведения струю чистаго лиризма, придающаго имъ, по выражению Гончарова, «задушевную искренность в сочувствии к людям и природе, страстность к поэзии». 1) Те же свойства обнаруживаются и в области религиозных мотивов. В наиболее законченном произведении «Возрожденный Манфред» (1885 г.) выражаются основные взгляды на значение веры в жизни человека.

Одно познания, иное вера,
Блажен, кто эти разныя начала
В душе своей имеет примирить!
Ты мнишь одною силою мышленья
Все мировыя истины обнять, —
Без веры все познания твои
Не принесут желаннаго плода.

Иную силу я уразумел:
Святую силу безграничной веры;
Она под гнетом многих заблуждений,
Как под золою тлеющая искра,
Дотоль таилася на дне души.
И лишь постиг душою обновленной
Я высшую смиренья благодать, —
Та искра вспыхнула в костер великий,
И заблистали, ярко пламенея
В его лучах, надежда и любовь.

         Таким образом, вера есть светоч жизни; разум сам по себе есть лишь одна искра «священнаго небеснаго огня»; он возносит человека над всем живущим, он оживляет душу Прометея, но исключительное и одностороннее его владычество порождает «безумный бред и ропот отрицанья и безразсудную гордыню». Жребий человека исполнить свое высокое назначение в этой жизни и перейти в иной мир. Небесный голос говорит человеку:

Угодно мне твое великое служенье,
Угоден покаянный подвиг твой!
Я за него тебе дарую всепрощенье,
Блаженство, вечность и покой.
Полна любви Моя небесная обитель,
Дверь милосердия отверзлася тебе.

         В одном из лучших лирических стихотворений («Молитва» 1886 г.) поэт указывает на те стороны души, которая ближе раскрываются в жизни под благотворным влиянием религиознаго чувства. Это ряд христианских добродетелей. Целью жизни является не только стремление «любить Бога всем умом и всем помышлением», но и ряд добрых подвигов, высокое служение правде, примирение с жизнью и ея невзгодами. Ближайшим выражением религиознаго чувства является молитва, значение которой поэт определяет так:

Всесильна, несравненна власть молитвы;
Мир видимый она соединяет
С незримым человеческому взору;
И мы с тобой за всех должны молиться,
Чтобы вкусить в молитвенном общенье
Духов безплотных высшее блаженство.
Образец молитвы указан в Евангелии:
Не говори, что к небесам
Твоя молитва недоходна.
Верь, как душевный фимиам,
Она Создателю угодна:
Когда ты молишься, не трать
Излишних слов; но всей душою
Старайся с верой сознавать,
Что слышит Он, что Он с тобою.
В молитве и в Евангелии, которому поэт посвятил задушевное стихотворение (1883 г.), слышен
Зов милосердый Того,
Кто дал человеку душевныя муки
И в горе утешит его.
Образец христианскаго гимна, изображающаго торжество веры, представляет стихотворение «Ты победил, Галилеянин» (1882 г.)
Расторгнем же сети порока и зла,
К свету воспрянем из тьмы усыпления;
Вновь да раздастся и наша хвала:
Ты победил, Галилеянин!

         Изображение высшаго христианскаго подвига, страдания за веру, представляет поэма «Севастиан мученик» (1887 г.)
         Произведение это распадается на две части. В первой, заключающей 48 восьмистиший, мы знакомимся с страданиями доблестнаго римскаго трибуна, не устрашившагося угроз Максимиана, радостно принимающаго муки за веру.

Не могу я, говорит мученик, кланяться Венере,
Исповедуя Христа.
Он мой Бог! Его святою кровью
Грешный мир искуплен и спасен;
Лишь Ему с надеждой и любовью
Я молюсь коленопреклонен.
Небеса он создал, создал землю,
Создал все, что дышит и живет.
Привязанный к стволу кипариса в Палатинских садах цезаря, мученик ждет наступления утра, когда для него
настанет час предсмертной муки,
И окончен будет жизни путь.
В минуты тяжелаго раздумья мученика поддерживают воспоминания пережитого, мысль о матери, от которой
услышал он впервые
Про Того, кто в мир тоски и слез
Нам любви учения святыя
И грехов прощение принес.
Полная бранных тревог жизнь на далеком Западе не очерствила молодого, отзывчиваго сердца. Севастиан
жалел подвластных и щадил;
С ними он доступный, благодушный,
И печаль и радости делил.
Кто был горем лютым иль несчастьем,
Или злой невзгодой удручен, —
Шел к нему — и всякаго с участьем
Принимал центурион.
Став преторианским трибуном,
Он остался воином смиренным,
Ни наград не ждавшим, ни похвал,
И, горя усердьем неизменным,
Честно долг свой исполнял.
Готовясь принять смерть от рук злобных нумидийских палачей,
Все темное мученик забыл;
Полн восторга, в сладком упоенье,
В небесах мечтою он парил.
Перед ним отверзлись двери рая;
Озарен сияньем неземным,
Звал его, венец ему сплетая,
Лучезарный серафим.
Трогательно изображены медленныя муки Севасшна, поражаемаго стрелами нумидийцев.
И стрела вонзалась за стрелою...
Он терпел с молитвой на устах;
Кровь из жгучих ран лилась струею,
И мутилося в глазах...
В область тьмы, забвения и сна
Погрузился дух... Земных мучений
Чашу он испил до дна.

Самоотвержение двух верующих женщин спасло от поругания честное тело мученика, которому Господь сохранил жизнь, чтобы прославить его перед лицом римскаго народа.
Вторая меньшая часть поэмы изображает духовное торжество Севастиана, который пришел принять двойной венец. На угрозы Максимиана мученик твердо отвечает:

Погубить ты властен это тело,
Но не дух безсмертный мой.
Он предвидит конечное торжество истины:
Верю я! Уж время недалеко:
Зла и лжи с земли сбегает тень...
Тьму неправды властно расторгая,
Словно солнце пламенной зарей,
Засияют истина святая
И любовь над грешною землей.
И тогда, в день радости и мира,
Осенятся знаменьем креста
И воспрянут все народы мира,
Славя Господа Христа!
Подобно Майкову, автор поэмы противополагает гордый пышный Рим,
Этот Рим порочный и мятежный,
С ханжеством, с безверием своим,
Утопавший в неге сладострастной,
Пресыщенный праздной суетой, —
новому венценосцу, борцу за истину, который
возстанет, Промыслом хранимый,
Укрепленный Господом Христом.

         Близость к Майковским приемам творчества проявляется особенно в описательной стороне поэмы, изящно и пластично изображающей всю роскошь южной природы и чудеса зодчества вечнаго города. Обрисовка отдельных сцен и эпизодов полна нежной поэзии. Религиозный тон и исторический колорит вполне выдержаны; они придают этим «строфам» вполне художественную цельность и законченность.
         Помимо передачи на поэтический язык отдельных ветхозаветных событий и образов («Псалмопевец Давид», «Царь Саул» и др.), пользуются заслуженной известностью переложения некоторых церковных песнопений и мест из Евангелия и Апокалипсиса. Наиболее возвышенным характером отличаются стихотворения «На Страстной неделе» (1887 г.) и первое переложение из Апокалипсиса «Стучася у двери твоей я стою» (1883 г.)

О, да исправится, как дым
Благоуханнаго кадила,
Моя молитва пред Тобой!
Я с безутешною тоской
В слезах взираю издалека
И своего не смею ока
Воздеть к чертогу Твоему.
Где одеяние возьму?
Высоким духом мира и отрады проникнуты следующия строки второго из указанных стихотворений:
Ты слаб, изнемог ты в труде и борьбе, —
Я силы прибавлю тебе.
Ты плачешь — последния слезы с очей
Сотру Я рукою Моей.
И буду в печали тебя утешать
И стану с тобой вечерять...
Стучася у двери твоей Я стою,
Впусти меня в келью свою!

* * *

         Таким образом, мы видим, что развитие религиозной поэзии в отечественной литературе есть явление вполне органическое. Поэзия эта верна тому духу, которым проникнута наша словесность, верна заветам Пушкина, ставившего целью художественнаго творчества изучение нашей народности. Этим определяется воспитательное значение религиозной поэзии и, в частности, роль ея в жизни школы.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Русский Архив 1900, май, стр. 73.

 

Адр. Круковский. Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов. Историко-литературный этюд. Дозволено цензурою. Вильна 9 июня 1900 г. Поневеж: Типография Н. Д. Фейгензона, 1900. С. 36 – 49.

 

Подготовка текста © Лариса Лавринец, 2012.
Публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2012.


 

Адриан Круковский   Критика и эссеистика

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2012