Лев Леванда.     Горячее время. Роман из последнего польского восстания

Часть первая
Направо или налево?

I.

20-го июля 1861 года.

Лев Леванда. Горячее время. Роман из последнего польского восстания (Еврейская библиотека. Том I. С. Петербург: Типография К. Вульфа, 1871).          Сегодня мои имянины; виновата... день моего рождения: у евреев ведь нет имянин, потому что нет канонизированных святых. Потому-ли, что мы все должны быть святыми, божиими людьми, или потому, что синагога не признает рожденнаго в грехе человека святым?... Мы даже Моисея не празднуем! Это странно. Нужно когда нибудь спросить об этом у людей знающих.
         Родители, по обычаю, подарили мне дорогое платье и еще более дорогой браслет. Что им и делать-то, если не баловать свою единочку? Мои подруги наслали мне с полдюжины изящных безделушек и поздравительных карточек. Мама перебирает их, всматривается, любуется, пожимает плечами. «В наше время, — вероятно, думает она, — этого и в заводе не было». «Хорошо, хорошо», — говорит она поминутно. Это означает, что ей очень нравится, что и другие меня балуют.
          — Моше, Моше, — подзывает она папашу, — что это за фигурки? — спрашивает она, указывая на рисунок заинтересовавшей ее карточки.
          — Это, должно быть, ангелы, — отвечает отец, бросив взгляд на карточку.
          — Ах, да, ты прав, Моше. Это точно ангелы: и крылышки у них золотыя; ведь это крылышки?
          — Крылышки.
          — Я хотела-бы только знать, это наши ангелы, или ихние?
          — Ангелы, так ангелы, что у них, что у нас, отвечает отец.
          — Отчего же они без шапок?
          — А оттого, что это рисовали христиане. Они и нашего учителя Моисея рисуют с непокрытою головою.
          — Так, может быть, этих фигур нельзя держать в еврейском доме? — осведомляется моя набожная мать.
          — Ничего, — отвечает отец, — ведь это только игрушки.
          — Стало быть, в том нет никакого греха?
          — Никакого; беру это на себя.
          — Соня! Соньце! Сонюшка! — кличет меня мать.
         Нечего делать, придется идти.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

         Добрая мама! Она всегда предугадывает и предупреждает мои желания.
          — Знаешь что, Сонюшка? — начала она, когда я вошла в залу.
          — А что? спросила я.
          — А то, что мне кажется, что ты должна сегодня пригласить на вечер твоих подруг, которыя вспомнили, что ты сегодня имянинница.
         Я бросилась целовать руки у мамаши.
          — Я только-что хотела-было просить вас об этом, сказала я, растроганная предупредительностью моей доброй матушки.
          — А что, видишь, — сказала она, торжествуя, — и мы знаем новые порядки, даром, что старики и не образованы. Правда, в наше время, евреи имянин не справляли, не в обычае было. Но теперь не то, все на немецкий манер пошло. Лучше это или хуже — не нам разбирать; вероятно, так Богу угодно, а коли Богу угодно, так значит исполняй, что приказано. Имянины так имянины! Так ведь, Сонюшка?
          — Так, — ответила я, удивляясь безхитростному, но практическому взгляду мамаши на новые порядки, с которыми другие родители, как я знаю, не так легко мирятся.
          — Теперь, Сонюшка, ты мне скажи, на сколько персон ты рассчитываешь. Я, как хозяйка, должна это знать, чтобы распорядиться на счет посуды и всего прочаго. Я ужасно не люблю суетиться, когда гости на пороге. В попыхах сама не знаешь, что и делать. Все из рук валится: то того нет, то другаго, и подаешь не то и не так, как следует. Одним словом, срам да и только, а я срамиться не хочу: уже сорок лет хозяйкою, с Божиею помощью, стало быть, я порядки должна знать. И так, душечка, сколько человек гостей у тебя сегодня будет?
          — Я думаю, персон шесть или семь.
          — Это только подруги, а еще кого ты намерена пригласить?
          — Кого еще приглашать?
          — А учителя музыки?
          — Ах да, я чуть было не забыла про учителя музыки.
          — А панну Изабеллу?
          — Зачем панну Изабеллу? Она ведь мне уже не гувернантка.
          — Ишь, какая ты неблагодарная! Упрекнула меня мать. А кто научил тебя говорить по французскому? а? забыла? Фи, Соничка, не хорошо забывать старых друзей.
         Поддавшись лести хитрой польки, мама считала m-lle Изабеллу нашим домашним другом; но мне очень хорошо было известно, что m-lle Изабелла в душе ненавидит, презирает нас, завидует нам и в польских домах издевается над нами, в особенности же над моею доброю матушкою, которую она обвораживает своею поддельною любезностью. Я не вывожу матушку из заблуждения, потому что это глубоко опечалило бы ея добрую, верующую, любящую душу. Поэтому я и теперь согласилась пригласить Изабеллу на вечер, хотя мне всегда неприятно встречаться с нею и принимать ея предательския лобзания, на которыя она совсем не скупа. Не помню, от кого я это слышала, что чем человек хитрее, тем он расточительнее в раздаче ничего ему не стоющих ласк и любезностей. Должно быть, что это правда.
          — Теперь, Соничка, — начала опять мама: — условимся на счет угощения.
          — Даже и об этом нужно условиться? — возразила я, — что вы подадите, то и будет хорошо.
          — Для тебя ведь все хорошо, — сказала мама с укором, — даже ничего не подавай и то хорошо будет. Ты ведь однеми книжками да музыкой и живешь. Но я знаю, что есть люди, которые от книжек и музыки не бывают сыты, хоть ты им весь свой шкап с книгами отдай.
         Мамаша никогда не пропускала случая пожурить меня за мое легкое отношение к пище.
          — Тебе смех, — казала мама, заметив мою улыбку, — а мне совсем не до смеху, когда вспомню, как ты над книжками здоровье твое портишь. На, всмотрись в зеркало, разве такое должно быть лицо у молодой девушки нашего состояния? Другие, пожалуй, еще подумают, что мы скряги какие нибудь, есть тебе жалеем.
          — Ну, уж этого никто не подумает, — успокоивала я мама, — кто не знает, что вашей дочери разве птичьяго молока недостает? А что до здоровья, то будьте уверены, матушка, что в этом отношении могу поспорить с любою из моих ровесниц, которыя толще и румянее меня. Но послушаем лучше, чем вы намерены подчивать моих гостей?
          — Чем я намерена угостить? — переспросила мама, — а вот чем: сперва чаем, потом фруктами и вареньем, а потом закускою, а на последок.........
          — Чем еще? — полюбопытствовала я.
          — А напоследок — ничем — сострила мама, потирая руки от удовольствия, что ей удалось озадачит меня на секунду.
          — Ну и ладно, — ответила я.
          — Ладно-то ладно, но я еще не решила на счет того, какую закуску подавать, молочную или мясную.
          — Не все-ли равно? — заметила я.
          — В том-то и дело, что не все равно, — ответила мама. Пойду посоветуюсь с Ривой.
         И она ушла на кухню.

II.

21-го июля.

         Вечер вполне удался. Были даже кавалеры: m-lle Изабелла пришла со свои кузеном, паном Вацлавом, Полинька Кранц догадалась привести своего брата Адольфа, а учитель музыки, пожертвовав своими послеобеденными уроками, пришел не позже других гостей.
         Сначала, как водится, было немного скучно. Мужчины не были знакомы друг с другом, а дамы видимо стеснялись в присутствии m-lle Изабеллы, которой почему-то вздумалось разыгрывать роль grande dame. Она расположилась на диване и оттуда конфузила всех своими, то испытующими, то покровительственными взглядами. Ироническая улыбка не сходила с уст ея. Мэри Тидман то и дело краснела, задыхаясь в свое тугостянутом корсете; Полинька Кранц дулась, Анна Израельсон металась на своем стуле, поминутно поправляла на себе платье, не зная, куда девать руки; а Ревекка Гецель, завладев медальоном Сары Темкес, так впилась в него глазами, как будто она на его эмалевой покрышке, Бог знает, какия чудеса открыла. Все или молчали, или шопотом перекидывались самыми незначительными фразами. Всем было неловко, тем более, что ни от кого не ускользало, что grande dame от времени до времени перемигивается со своим кузеном и язвительно улыбается. Я, конечно, была вне себя; но, не привыкшая принимать гостей, я не знала, что делать. При том, я была сильно раздражена обидными манерами заносчивой гувернантки, вздумавшей разыгрывать в еврейском обществе роль какой-то графини. Заговори я с нею, как мне хотелось и как она заслужила, она сразу очутилась-бы в своей настоящей роли; но, уважая гостеприимство и во избежание скандала, я должна была молчать и, скрепя сердце, видеть, как мои добрыя, умныя и образованныя подруги тяготятся неловким положением, в которое я их поставила приглашением в наш кружок хитрой польки, вздумавшей импонировать жидувкам своим шляхетским происхождением. Я мысленно упрекала себя за то, что не догадалась пригласить Исидора Шапселевича. Как человек светский, бывалый, обращающийся в христианском обществе, он одним своим присутствием сделал-бы невозможным то натянутое положение, в котором мы находились, благодаря нашей неопытности, не-светскости Адольфа и скромности, почти запуганности моего учителя музыки.
         Я уже думала, что мы так и промучимся весь вечер, как вдруг дела приняли другой, совершенно неожиданный оборот. В гостиную вошла мама. Поклонившись всем гостям на новый манер, т. е. весьма церемонно, она с сияющим лицом и распростертыми объятиями приблизилась к своем другу, m-lle Изабелле.
          — Вот люблю, — сказала она, крепко сжимая протянутыя ей другом руки. Сонюшка сомневалась, придете-ли вы, а я сказала, что верно придете, не побрезгуете, потому что вы нас любите, хотя вы уж больше не даете у нас уроков. Ведь вы нас любите по прежнему, панна Изабелла.
         Теперь уже до панны Изабеллы дошла очередь краснеть и конфузиться, что она и делала. Приветствие мамаши, в особенности же фамильярность, с которою произнесено было это приветствие, сразу показало моим подругам, кто эта grande dame, под высокомерными взглядами которой оне за минуту чувствовали себя так не хорошо. Оне переглянулись между собою, пожали плечами и улыбнулись, а Полинька Кранц чуть не прыснула смехом.
         M-lle Изаьелла сидела, как вкопанная; она так растерялась от смешнаго положения, в которое она сама себя поставила, что мне даже жаль ее стало. Она с особенным усердием стала вертеть свой зонтик, и вертела до тех пор, пока он не сломался. Гости, от нечего делать, следили за ея странными движениями, что ее еще больше конфузило. Она не осмеливалась поднять глаз, боясь встретиться с насмешливыми взглядами торжествующих жидувек, которым она прежде импонировала. Ея замешательство не ускользнуло от внимания мамаши.
          — Что это с вами, панна Изабелла? — спросила она с участием. Вы сегодня как будто не в духе. Вы, может быть, нездоровы?
          — Голова что-то разболелась, — едва слышно проговорила гувернантка, задыхаясь от волнения.
          — Неудивительно, что разболелась, сказала мама, когда вы разселись и сидите себе в комнате при такой жаре. У нас разве сада нет? Сонюшка! Попроси гостей в сад. Я прикажу сервировать чай в павильоне. Эдак будет здоровее и веселее. Вы, кстати, побегаете и покачаетесь на качелях.
         Это была счастливая мысль, которой все обрадовались. В одну минуту мы уже были в саду. Очутившись на, так называемом, «лоне природы», мы почувствовали, как будто тяжесть какая-то с наших плеч свалилась. Мы повеселелеи и сделались развязнее. Мужчины закурили папироски и повели разговор между собою, а дамы, взявшись под руки, стали гулять по аллеям, останавливаясь перед клумбами цветов, и о чем-то разсуждая. Полинька Кранц, по обыкновению, защебетала, как беззаботная птичка. M-lle Изабелла, которая уже успела оправиться от своего замешательства, подцепив меня под руку, зашагала со мною по большой аллее и стала расправшивать меня о моих подругах.
         — Оне воспитанныя? — спросила она.
          — Некоторыя из них даже очень образованныя девушки, — ответила я.
          — Вот как! — воскликнула она удивленно и как будто не веря моим словам. — Это любопытно. Где же они обучались?
          — Одне в пансионах, а другия дома.
          — Кто эта стройная блондинка, что в шелковом платье?
          — Мэри Тидман.
          — Знаешь что, она со всем не похожа.... на.... — затруднилась гувернантка.
          — На жидувку? — подхватила я.
          — На старозаконную, — поправила гувернантка.
          — Она вам нравится?
          — Да. Elle a un air si distingué. Где она получила эту выправку?
          — В Риге.
          — Между немцами? — спросила гувернантка, изумляясь. Разве у немцев такия хорошия школы?
          — Лучшия, чем наши.
         Гувернантка закусила губы и с минуту молчала.
          — Знаешь что, Зося, — начала она потом, — если-бы я была мужчиной, то я бы остерегалась влюбиться в твою Мэри.
          — Почему так?
          — Потому-что она кажется мне очень гордою, недоступною, что называется с каменным сердцем.
          — Она собственно не горда, а только серьезна; но сердце у нея доброе и даже чувствительное.
          — А мне так кажется, что твоя рижанка принадлежит к тем Мариям, на одну из которых Мицкевич жаловался:

Maryla słodkie milośći wyrazy
Dzieliła skąpo w rachubie,
Choć jej kto kocham mówił po sto razy,
Nie rzekła nawet lubię.

         Едва гувернантка окончила эту цитату, как мы услышали за собою чьи-то шаги. Мы обернулись: перед нами стоял пан Вацлав.
          — Так и есть, — начал он немного конфузясь, но довольно развязно. — Где только моя любезная кузина, там уже miłość тут как тут. Панна Изабелла и milość — это две родные сестры.
          — А пан Вацлав и zuchwalstwo — два родные брата, — отшучивалась гувернантка, устремляя на своего развязнаго кузена взгляды, полные самой нежной дружбы.
          — Что ж, — продолжал молодой человек весело, — zuchwalstwo — это наша добродетель, наш национальный характер, которым мы можем гордиться. Что говорит Немцевич

Nie zniży Polak pzed obcymi czola,
Póki ma oręz odwagę!......

          — Т-с! — воскликнула гувернантка грозно, подняв руку, чтобы зажать рот своему смельчаку-кузену. — Ты разве хочешь прогуляться туда, где отец твой, swiętej pamięci, сложил свои кости?
          — Что-ж, — ответил Вацлав, покручивая свои усики, — когда нужно будет сложить кости, так и сложу, за этим дело не станет. Разве я не такой же честный поляк, как мой отец?
         Безпокойство Изабеллы возрастало.
          — Слушай, Вацлав, — сказала она в сердцах, — ты еще совершенное дитя. Именем праха твоего отца-мученика заклинаю тебя не играть с огнем. Разве здесь место говорить о нашей святой справе?
          — Надеюсь, что мы не у шпионов каких-нибудь, — ответил Вацлав, бросив на меня взгляд, от котораго я невольно затрепетала. — Разве панна Софья не такая же полька, как ты? Она ведь вскормлена тою же литовскою землею, как мы; стало быть, она — наша. Притом она твоя воспитанница, следовательно, она стократ наша. Панна Софья! — воскликнул Вацлав восторженно, ловко опустившись предо мною на одно колено, — благоволите принять hołd от вашего брата с тою искренностью, с которою он вам ее односит.
         И, схватив мою правую руку, он крепко ее пожал и поцеловал.
         Я чуть не пошатнулась от этой неожиданной патетической сцены. M-lle Изабелла также вспыхнула. Я чувствовала, что нервическая дрожь пробежала по ея телу. Она высвободила свою руку и приблизилась к своему кузену, который встал и выпрямился. Он смело смотрел мне в глаза и молчал, ожидая моего ответа. Я молчала, не зная, что отвечать. Она молчала, потому что она тоже растерялась. Наше положение было странно и в высшей степени неловкое. Бог знает, сколько оно продолжалось-бы, если бы не наша горничная Анеля, которая в эту минуту подошла к нам и объявила, что чай уже сервирован.
         Мы вошли в павильон. Все гости уже были там и ожидали нас. Мама хозяйничала. Гости были заняты собою, а потому они не заметили нашего замешательства, которое легко можно было прочитать на наших лицах. Мы, впрочем, вскоре оправились. Вацлав, с свойственною ему развязностью, повел разговор с Полиною, сидевшею с ним рядом, и с Мэри, находившейся с ним vis-a-vis. Он, должно быть, острил, потому-что Полина хохотала, а Мэри улыбалась. Я заняла место между Адольфом и учителем музыки, дабы быть защищенной от всегда неприятнаго для меня интимнаго разговора с Изабеллой. Я имела удовольствие заметить, что мои гости, по крайней мере, не скучают.
         Разговор, мало по малу, сделался общим; каждый имел случай вставлять свое слово. Но лучше и больше всех говорили Вацлав и Полинька, которые, казалось, старались перещеголять друг друга в остроумии. Вацлав ловко нападал, а Полинька еще ловчее защищалась. Гости хохотали и кричали браво, поддерживая то ту, то другую сторону. Было весело. Даже Адольф, расставшись с своею обычною хандрою, был весел, смеялся. Состязание его бойкой сестрицы с польским говоруном его почему-то особенно заинтересовало и каждый раз, когда оно угрожало прекратиться, он умел вставлять такое слово, которое давало новую пищу этому состязанию. Только Мэри почему-то была разсеяна и даже грустна. В разговоре она меньше всех участвовала, меньше всех и смеялась. Неужели между нею и Адольфом произошла какая-то размолвка?..
         Кто-то идет ко мне. Окончу завтра…

III.

22-го июля.

         После чаю, решено было пойти к качелям и провести там время до самых сумерек. На дороге туда я как то незаметно очутилась между Изабеллою и Вацлавом.
          — Замечательная девушка эта m-lle Полина, — сказал Вацлав весьма серьезно. — Она истинная находка для нашего дела.
          — Как-так? — спросила я машинально, избегая вопроса о самом деле, познакомиться с которым мне почему-то не хотелось.
          — Она в состоянии воспламенить полсотню юношей, которые по ея мановению полезут в огонь и в воду.
          — Ты, пожалуйста, не преувеличивай, — вставила Изабелла, которой, видно, не понравилось восторженное мнение ее кузена о какой нибудь еврейской девушке. — M-lle Полина — девушка ничего себе и только. Какая она для нас находка — я решительно не понимаю.
          — Но я понимаю, что говорю, — ответил Вацлав почти сердито и замолчал.
          — Какие мы ослы! — Начал он потом, ни к кому из нас не обращаясь. — Под самым носом имеем такие сокровища: ум, деньги, азиатскую кровь, железный характер, и не умеем пользоваться! Странные мы люди... Изабелла, — обратился он вдруг к гувернантке, — я... мы тобою недовольны. Заметь себе это. Мы после об этом поговорим...
         Мы подошли к качелям. Полинька Кранц уже качалась со всего размаху. Ее локоны и платье развевались по воздуху, потому что она качалась стоя и с возрастающею горячностью. Прочие гости следили за нею с удивлением и страхом.
          — Осторожно, бешенная! — кричал ей Адольф; но она отвечала ему звонким хохотом, еще больше увеличивая описываемую ею дугу.
          — Браво, m-lle Полина, — поощрял ее Вацлав, восторженно апплодируя. — En avant! En avant! Молодец — панна!
         В оправдание хорошаго о ней мнения Вацлава, Полина подбоченилась и стала качаться, держась за веревку одною рукою. Она была восхитительна в этой позе. Даже Изабелла не могла воздержаться, чтобы не сказать:
          — Настоящая вакханка!
          — Божество! — воскликнул восторженный Вацлав.
         Адольф стал безпокоиться не на шутку.
          — Г. Прачевский! — обратился он к учителю музыки, — сделайте одолжение, помогите мне зацепить качель. С нею иначе нельзя.
         Адольф и Прачевский уже хотели было взяться за дело, но Полина, заметив их намерение, закричала им с качели:
          — Прочь! если дотронетесь до качели, то я совсем выпущу веревку.
         Полина способна была и на это, а потому Адольф отстал от своего намерения.
         Но тут вмешалась Мэри, которая имела большое влияние на свою подругу.
          — Полина! — скомандовала она строго. — Будет тебе качаться, дай покачаться и другим.
          — Сию минуту, — ответила Полина. — Зацепите! — прибавила она потом и уже хотела спрыгнуть с качели.
          — Постой, чертенок! Закричал ей Адольф. Не торопись. Ты никак хочешь шею себе сломать.
          — Такия бравыя девушки, как m-lle Полина, не сломают себе шеи, — заметил Вацлав, — их бережет Господь Бог. Поздравляю вас, г. Кранц, с такою храброю сестрою.
          — А меня, monsieur, — сказала Полина, слезшая уже с качелей, — поздравьте с таким трусливым братом, который не позволяет мне даже пошалить немножко. Ему все кажется, что я себя искалечу, а мне кажется, что только на беднаго Макара шишки валятся, а кто не бедный Макар, тот сам рвет шишки и швыряет ими в ленивых и трусов.
         Адольф покосился на свою сестру, но ничего не ответил. Он и Вацлав подошли к качели, взлезли на нее и спросили, кому из дам угодно покачаться. На качель сели Анна Израельсон и Сара Темкес.
          — А m-lle Тидман? — спросил Адольф.
          — Не хочу, — ответила Мэри.
         Г. Прачевский и Полина, став у обоих концов качели, стали ее раскачивать.
          — Осторожно, осторожно, — завопила Сара Темкес, схватившись одною рукою за веревку, а другой обняв стан Анны Израельсон.
          — Постой, — ответила Полина, успеешь еще кричать. En avant, господа! — скомандовала она, подмигивая пану Вацлаву.
          — Не пугайся, Саша, — успокоивала между тем Полина свою подругу, — когда упадешь, а я вижу, что ты сию минуту упадешь, мы тебя подхватим.
         Саша молчала, но была бледна от страха.
          — Зачем ты ее пугаешь? упрекала ее Мэри.
          — Так, пусть не трусит.
         Качались поочередно все. После качанья, мы немножко отдохнули, освежились вареньем, а потом начали играть в фанты. Крику, смеху было довольно. Все были веселы, даже Адольф. Игры так сблизили всех, что гости стали обращаться друг с другом весьма фамильярно, как будто они уже несколько лет знакомы были между собою. Я была очень рада, что мои гости не скучают. Я этому особенно обязана была неистощимой веселости и находчивости Полины, которая никому не давала задумываться. Она подскакивала то к одному, то к другому, шалила, проказничала. Она расшевелила не только Адольфа и Мэри, но даже г. Прачевскаго, этого беднаго труженика, всегда боровшагося с нуждою, а потому всегда угрюмаго; за него я ей была особенно благодарна.
         Когда смерклось, мы возвратились в зал. Лампы уже были зажжены. Предложено было музыцировать. Все из вежливости обратились к m-lle Изабелле, как к самой старшей из дам. Она поломалась немного, — без этого ведь нельзя, — а потом подсела к роялю. Взяв несколько аккордов, она — как это ей не стыдно было, — заиграла La prière d’une vierge, эту вечную скучную и вечно приторную пьесу, от которой все польки почему то без ума. Даже Вацлав поморщился на свою кузину. Окончив молитву, за которую ее из вежливости поблагодарили, она заиграла полонез из оперы «Halka». M-lle Изабелла, по своей крайней односторонности, знала или признавала только двух поэтов: Мицкевича из мужчина и импровизаторку Деотиму из женщин, и двух композиторов: Монюшко из мужчин и Бондаржевскую из женщин. Поэтов и композиторов всех прочих народов она упорно игнорировала. Только за Байроном она признавала некоторыя достоинства, и то только потому, что его удостоил переводом Одынец. Она утверждала, а может быть и была убеждена, что Байрон в подлиннике слабее, чем в польском переводе. Эту свою односторонность и нетерпимость она старалась развить во мне, но это ей не удалось.
         За m-lle Изабеллой к роялю подсела Мэри и мы услышали музыку: она сыграла одну бетховенскую сонату, и одну из мендельсоновских «песень», вызвавшия громкие и искренние апплодисменты; она играла мастерски.
          — А панна Полина ничем нас не угостит? — спросил Вацлав, когда Мэри отошла от рояля.
          — Если почтенным гостям не жаль своих ушей, то я готова промурлыкать что нибудь, — ответила Полина, скорчив скромную мину.
          — Я думаю, mesdames и messieurs, что нам не предстоит никакой опасности от мурлыкания этого котенка, — сказал Вацлав, обратившись к гостям как бы за советом.
         Все, разумеется, были того же мнения.
         Полина спела два немецких романса, заслужившие неподдельныя одобрения публики. Я ей акомпанировала.
         Раскланявшись на все стороны с серьёзностью концертистки, Полина пристала к Вацлаву, чтобы и он что нибудь спел. Напрасно Вацлав отгваривался, что он совсем не поет. Полина не отставала. Делать было нечего, Вацлав принужден был повиноваться. Он запел любимый романс польских юношей: «Kolor czarny». Голос у него сильный, симпатичный, но необработанный. С особенною интонациею и чувством, переглядываясь с Полиной, пропел он следующую строфу:

Rozkazowi twemu karny,
Będe spiewał kolor czarny,
Bo to rozkaz twój,
Bo to rozkaz twój,

          — Да, mój, mój, — ответила Полина, хлопая в ладоши и заливаясь звонким смехом.
         За музыкой последовали танцы. Г. Прачевский взял на себя труд играть. И так как мы в своем распоряжении имели только двух танцующих кавалеров: Адольфа и Вацлава, поэтому решено было разыграть их в лотерею. Счастливый жребий достался Ревекке Гецель и Анне Израельсон. Мэрии и Полина, надев шляпки и перчатки для обозначения, что они кавалеры, ангажировали Изабеллу и Сару Темкес; таким образом составилась кадриль в четыре пары. Мне же поручено было смотреть, чтобы новые кавалеры не путали фигур. Танцы еще больше развеселили и оживили гостей. Кадрили чередовались с польками и вальсами. Вацлав был неутомим. Он перетанцовал со всеми, но Полину он почти не выпускал из рук; она тоже казалась неутомимою.
         Праздник закончился не легкою закускою, а формальным ужином. Вацлав произнес великолепный тост в честь еврейской молодежи вообще и еврейской женщины в особенности. Адольф же, поблагодарив его от имени еврейской молодежи, провозгласил тост за примирение наций.
          — Неужели всех? — спросил Вацлав.
          — Всех, — ответил Адольф.
          — Но, милостивый государь, — возразил Вацлав, с воодушевлением, — есть народы, с которыми мир невозможен.
          — Я таких народов не знаю, — спокойно ответил Адольф.
          — Стало быть, вы космополит?
          — Да.
          — И я тоже, — бухнула сумасшедшая Полина, кстати прервав объяснение молодых людей, — я тоже космополит. Люблю всех людей, в особенности не скучных, веселых. Люблю даже моего брата, который часто наводит на меня тоску своею серьезностью. И так, mesdames и messieurs, провозгласила она, подняв свой бокал, — за здравие веселых людей всех наций и племен — ура!!
         Смех самый веселый был ответом на этот оригинальный тост. Я хотела расцаловать Полину; своим вмешательством она весьма кстати предупредила объяснение, которое угрожало принять слишком серьезный оборот. Вацлав, немножко разгоряченный вином, не стеснялся бы нашим присутствием; Адольф, по обыкновению, был-бы колок и ядовит: таким образом скандал был очень возможен. Но слава Богу, до этого не дошло. Гости разстались между собою в самом веселом расположении духа и при самых теплых выражениях взаимного уважения.

IV.

27 июля.

         Я совсем не ожидала, что сцена в саду с Вацлавом так глубоко засядет в мою голову. Слова: «разве панна Софья не такая же полька, как ты?» — вот уже несколько дней не выходят из моей памяти.
         Что я, в самом деле, такое? — Полька? — Воспитание получила я преимущественно польское. Обучалась я в польском пансионе. Мои гувернантки были польки. Люблю польскую литературу, фонд моей библиотеки составляют польския книги, пишу этот дневник по польски. Но я чувствую, что между мною и полькою — целая бездна; я всегда чувствовала, что полька смотрит на меня, как на жидувку, а я смотрю на польку с чувством человека презираемого на человека презирающаго, т. е. с затаенною злобою. Я никогда не отдавала себе отчета в этом чувстве, но оно тем не менее существовало и существует. Случалось мне иногда забываться в польском обществе, т. е. думать и даже чувствовать, что я и они — одно и то же, тем более, что я была вся проникнута их интеллигенциею и произведения польской литературы понимала не только не хуже, но даже лучше многих родовитых полек; но достаточно было одного слова, сказаннаго, повидимому, без всякаго злаго умысла кем нибудь из родовитых, достаточно было одного брошеннаго на меня взгляда, одного лестнаго, но в сущности безтактнаго комплимента, чтобы я очнулась от моего минутнаго забытья, чтобы я почувствовала, конечно, с болью в сердце, что я одно, а они — совсем другое, что я, как евреи выражаются, пляшу на чужой свадьбе. Нет, я не полька, никогда полькою и не буду!
         Что же я, — немка? Но это уже ровно не имеет никакого смысла. Живем мы совсем не на немецкой земле; все нас окружающее не имеет ничего общего с немецким. Я знаю немецкий язык, немецкую литературу, но это еще не делает меня немкою, точно так, как если бы я знала китайский язык, я бы от этого не стала китаянкою. Мне смешны Жюль Перец, изучивший французский язык и воображающий себя поэтому французом, и Джон Беркович, изучивший английский язык и корчащий из себя кровнаго англичанина. Г. Перец и г. Беркович, может быть, и хорошие учителя французскаго и английскаго языков, но какие же они французы и англичане? Точно так же и мне, хоть и знающей немецкий язык, трудно воображать себя немкою. Корчить из себя таковую — глупо и смешно. Я всегда удивляюсь тем образованным еврейским семействам, которыя всю свою домашнюю жизнь поставили на немецкую ногу. С какой стати он на литовской земле образуют из себя какую-то немецкую колонию? Винить их, конечно, нельзя; этому, вероятно, были и есть причины и, может быть, очень важныя, законныя. Но их положение тем не менее фальшиво и подчас даже комично.
         Стало быть, что же, я — еврейка? — Без сомнения. Но смысл этого слова с каждым днем все более и более съуживается. За-границей, говорят, это слово обозначает уже только вероисповедание. Тоже самое со временем, вероятно, будет и у нас. Но ведь вероисповедание есть только часть жизни, а не вся жизнь. Моя мать, например, Еврейка, полная, целая Еврейка — по вере, понятиям, привычкам, чувствам, надеждам и стремлениям, а я уже только на половину, или даже только на четверть Еврейка. Что же я в остальных трех четвертях моего существа? Этот вопрос задают себе, вероятно, многия из подобных мне еврейских женщин. Мы чувствуем, что еврейская почва все более и более съуживается под нашими ногами, мы чувствуем, что нам становится уже тесно и неудобно на этой почве. Дойдет, вероятно, до того, что нам уже невозможно будет держаться на ней. К кому же примкнуть?
         И примыкаем мы каждый как Бог даст: один к одной народности, другой к другой. Мэри преимущественно Немка, я преимущественно Полька, Перец — Француз, Беркович — Англичанин. Дети одного племени, одного города распределились по разным народностям. Мэри случайно попала в Ригу, и вышла из нея Немка, я случайно попала в польский пансион, и вышла из меня Полька, Перец вероятно случайно попал на хороший учебник французскаго языка, и показалось ему, что легко сделаться Французом, а Беркович так и говорит, что Робертсон и The Vicar of Wackfield сделали его inglishman’ом.
         Положение странное, ненормальное, фальшивое и неприятное. Анализируя свои чувства, я нахожу, что из всего польскаго люблю только польскую литературу, все же прочее мне чуждо. Я равнодушна к полякам, их судьбе, их интересам и их ойчизне. Кто этому виноват, — я ли, что не умею любить Польшу, или они, что не умели внушить мне этой любви? Довольно того, что мне очень грустно задавать себе вопрос «что я такое?» и не находить в сердце своем прямаго на него ответа.
         Как счастливы были наши матери, что не задавали себе таких вопросов и не ломали себе голову над их разрешением. Они знали, что они еврейки, и этого было с них довольно...

 

Продолжение

 

Л. О. Леванда. Горячее время. Роман из последнего польского восстания // Еврейская библиотека. Историко-литературный сборник. Том I. Издание А. Е. Ландау. С. Петербург: Типография К. Вульфа, 1871. С. 1 — 15.

 

OCR © Лариса Лавринец, 2011.
Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии.


 

Лев Леванда   Проза

Обсуждение     Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2011

при поддержке