Павел Лавринец.   И. С. Лукаш в берлинско-ковенском еженедельнике «Эхо»


         Участие И. С. Лукаша в берлинско-ковенском еженедельном иллюстрированном издании «Эхо» не является в творческой биографии писателя особенно значительным эпизодом. Однако рассмотреть его необходимо для уточнения сложившихся представлений о его творчестве, деталей берлинского периода жизни и, в частности, уточнения скупых и не вполне верных сведений о сотрудничестве Лукаша в периодических изданиях 1920-х годов.
         Еженедельник «Эхо» выходил в Берлине с начала августа 1923 г. до середины августа 1925 г. в качестве воскресного приложения к одноименной ежедневной литературно-политической ковенской газете. Ее редактором значился М. Каплан, издателем — А. С. Бухов, который фактически определял лицо газеты. Те же имена стояли и в выходных данных берлинского еженедельника, но к ним добавился ответственный редактор Б. С. Оречкин (“Verantwortlich für die Redaktion: Dr. B. Oretschkin”), известный журналист, сотрудник ряда берлинских русских газет и журналов, впоследствии корреспондент рижской «Сегодня» и сотрудник нескольких каунасских газет. В метрике некоторых номеров (1 и 8 июня, 28 декабря 1924 г.) имена Каплана и Бухова отсутствовали, а редактором и ответственным редактором значился Оречкин, издателем — издательство «Русское эхо» (Verlag “Russisches Echo”). Печатался еженедельник в той же типографии “Feilchenfeld’s Buchdruckerei A.-G.” на Beuthstrasse, 19, где в 1925 г. под маркой писательского товарищества «Арзамас» вышел роман Лукаша «Граф Калиостро».
         У еженедельника при постоянном названии, логотипе, формате и объеме в 12 – 16 страниц (за исключением рождественских и пасхальных выпусков) время от времени менялись заголовки: в части номеров название сопровождалось литовским заглавием “Aidas” и подзаголовком «Иллюстрированное приложение к газете “Эхо”», в части литовское название отсутствовало, в подзаголовке стояло «Иллюстрированный еженедельник» указывались адреса «редакции и конторы (берлинское отделение)» и «главной контора и отд. редакции для Прибалтики» в Ковно. В 1924 — 1925 гг. название с подзаголовком «Иллюстрированное приложение к газете “Эхо”» и литовским переводом “Aidas” изредка сменялись вариантом «Эхо. Aidas. Иллюстрированный еженедельник. Редактор Бор. Оречкин» (2 ноября 1924 г.), летом 1925 г. несколько номеров вышло с заглавием «Эхо. Aidas» без подзаголовка.
         В начале 1924 г. издание рекламировалось как «единственный иллюстрированный еженедельник на русском языке», но с конца марта 1924 г. в Берлине начал выходить «Наш мир» — аналогичное иллюстрированное приложение к «Рулю» (меньшего объема и формата; выходило до середины марта 1925 г.); очевидно, по этой причине реклама прекратилась. Выпуски берлинского приложения к ковенской газете не датировались, так что даты отдельных номеров можно определить по анонсам содержания, помещавшихся с весны 1924 г. почти в каждом субботнем номере, и по воскресным номерам газеты «Эхо» с соответствующими пометами (в зависимости от объема газеты и приложения — «Сегодня в номере 16 стр.», «Сегодня в номере 20 стр.», и т. п.).
         В каждом номере иллюстрированного «Эха», помимо фотохроники и развлекательных материалов, присущих изданиям такого типа, публиковались рассказы и очерки популярных «газетных» писателей, преимущественно пребывавших к тому времени в Берлине (/archive/Nemir/Nemir_0.html Вас. И. Немирович-Данченко, Л. Н. Урванцов, В. А. Амфитеатров-Кадашев, А. А. Яблоновский, В. Е. Татаринов, В. Я. Ирецкий), стихотворные фельетоны Жака Нуара и П. П. Потемкина, стихи и рассказы Сергея Горного и Владимира Сирина, стихи Д. М. Ратгауза, Г. П. Струве, Е. Л. Шкляра, со второй половины 1924 г. — стихи Игоря Северянина, рассказы А. Т. Аверченко и других, — и тех, кто оставил заметный след в истории русской литературы, и тех, чьи имена известны лишь знатокам литературной периодики межвоенного двадцатилетия. Литературные материалы иллюстрированного «Эхо» до сих пор, насколько известно, не рассматривались. Лишь участие Сирина-Набокова в еженедельнике лаконично отмечалось, — при этом издание называлось «Русское эхо»: «Зато ему (т. е. Набокову. — П. Л.) удавалось продать почти все: что не пошло в “Руле”, можно было отослать в Ригу или отдать в “Русское эхо”»; Носик 1995: 185), — либо более или менее подробно рассматривались опубликованные в еженедельнике, опять-таки именуемом «Русское эхо», рассказы В. В. Набокова (Польская 2000; Бойд 2001: 258 – 273). С тем же неточным названием указан еженедельник (с неверными предположительными данными о нем «Прага, 1922 — ? Берлин, 1925 — ?»), в котором состоялись первопубликации четырех рассказов Набокова, с ошибками в датах и номерах, в наиболее основательном на сегодня собрании сочинений (Набоков 1999: 757, 759, 761, 762). Примечательно, что опубликованный в «Эхо» в декабре 1924 г. рассказ Набокова «Удар крыла» отнесен к тем, от которых «до нас дошли только названия» (Носик 1995: 194); рассказ «Пасхальный дождь» также считался утерянным (Набоков 1999: 761; Польская 2000: 227).
         На страницах еженедельника Лукаш впервые был представлен рассказом «Судьба императора» с рисунками известного художника Л. Н. Голубева-Багрянородного в № 10 (7 октября) за 1923 г. Герой рассказа — одинокий мелкий петербургский чиновник, коллежский регистратор Андрей Сорочкин. Его служба состоит в сшивании бумаг; в мечтах о машинистке Нине Ивановне и фантазиях, в размышлениях о превратностях судьбы и пьянстве с копиистом Ванюшиным Сорочкин все чаще воображал себя Наполеоном, — и однажды в помрачении рассудка залил резолюцию министра чернилами, рядом написал свою, от имени императора Наполеона Бонапарта, устроил дебош и с трудом был повязан дворником «на набережной Английской, в Санкт-Петербурге, у министерства».
         Рассказ не может не вызвать ассоциаций с прозой Гоголя, наиболее отчетливых и непосредственных — с «Записками сумасшедшего»: тождествен сюжетный мотив погружения в умопомешательство чиновника; аналогичен эпизод с резолюцией «Фердинанд VIII»; с сосредоточенностью гоголевского героя на «ее превосходительстве» Софи сопоставимы мечты о недоступной машинистке («Оне, Нина Ивановна, в пенсне, образованная. Старшая их сестрица надзирательницей в институте, а папаша был в чине полковника. <...> С ними все образованные: помощники столоначальников»); созвучны сомнения в адекватности своего места в социальной иерархии: «Коллежский регистратор и коллежский регистратор: тот, что бумаги сшивает. А может, кто другой: в темноте не видать... Наполеон, Нина Ивановна сказали Наполеон, а было их два – один бритый в черной треуголке и сером сюртуке, а другой с острой бородкой и красные брюки винтом, а назывался Наполеон III» (ср. с характерным повтором чина: «Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник? Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так кажусь титулярным советником? <…> Мне бы хотелось знать, отчего я титулярный советник? Почему именно титулярный советник?»; Гоголь 1938: 206, курсив мой — П. Л.).
         Помимо того, рассказ Лукаша с «Записками сумасшедшего» и, в особенности, с повестью «Шинель» соотносим манерой сказа (в понимании Б. М. Эйхенбаума). Фамилии Башмачкин изоритмична и созвучна фамилия Сорочкина, носящего аналогичное удвоенное отчеством имя — Андрей Андреевич. На это сходство имен и фамилий, ведущее к сопоставлению их носителей, внимание читателя должно обратить начало характеристики одного из сослуживцев Сорочкина, напоминающее знаменитый каламбурный комментарий в «Шинели» («Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака <...>»): «Экзекутор Агафангелов — действительно фамилия! — чешет на лысину волосы прилизанным коровьим языком». Ту же тему чиновничества писатель разрабатывал и в «Повести о точке», с аналогичными обстановкой, сюжетными мотивами и чертами главного героя коллежского регистратора Мити Шушелькина, в самом тексте рассказа соотносимого с Акакием Акакиевичем («Руль», 1924, №№ 1209, 1210, 1212; 23, 25, 27 ноября). Отдельные аспекты разработки этой темы в «Судьбе императора» близки и «Мертвым душам». Мечтания героя («Если бы лошадей в карете государя, когда понесли, на всем скаку задержать, на дышле повиснуть. А государь бы, в благодарность, в супруги любую великую княжну на выбор и генерал-губернатором в Самарканд... А то проект выдумать, — скажем, хлеб на воздухе сеять, или чтобы фальшивые деньги государственная экспедиция печатала, а все бы думали, что настоящие, и его за это в министры»), по беспочвенности и неосуществимости, можно назвать маниловскими («<...> что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество, в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами <…>»; Гоголь 1951: 39). Впрочем, от бесцельности последних мечты Сорочкина отличаются своего рода целесообразностью: «Тогда бы он на Нине Ивановне женился» (ср.: «Желал бы я сам сделаться генералом, не для того, чтобы получить руку и прочее»; Гоголь 1938: 205).
         С поэмой Гоголя «Судьбу императора» сближает специально наполеоновский мотивный пласт. Текст предваряет эпиграф — две строки песни «Шумел, горел пожар московский» (названной здесь Лукашем «Песней о Наполеоне»), представляющей собой, как известно, переделку стихотворения Н. С. Соколова «Он» о Наполеоне: «Судьба играет человеком, / Она изменчива всегда...». Общеизвестное продолжение куплета («То вознесет его высоко, / То бросит в бездну без стыда») задает ожидание сюжетного движения. Песня стала особенно популярной в 1912 г., когда праздновалось столетие Отечественной войны 1812 г.; к юбилейному году приурочено действие рассказа Лукаша. Цитата из песни естественно вплетается в речь пьяного Сорочкина: «Оне образованные, в пенсне, мы — мрачные Наполеоны... Судьба играет человеком... Темна, Ваничка, наша судьба: у нее, у меня, у всех...». В трактире «Париж» под доносящуюся из оркестриона песню о Наполеоне («Горит-шумит пожар московский») Сорочкин спорит с собутыльником «о вращении вселенной». Если Ванюшин настаивает на бессмысленности человеческой жизни («земля вертится и все, значит, вертится, и жить не стоит: одно кружение, все, как карусели в Петровском парке: — родился — помер, помер — родился, а к чему — никому непонятно»), то Сорочкин в «вращении вселенной» видит движение колеса Фортуны («ежели вертится, значит каждый всякие судьбы испытывает: был, скажем блохой, а довертится до птицы. А то графом кто был, или министром, а свернет на младшего дворника — и прочее»), примеряя его принцип на себя и Наполеона: «Слышишь ты: стоял он в сюртуке — Сорочкин говорил. — А может, это я, самый, стоял, — хотя вот и коллежский регистратор...»
         Спустя полгода в иллюстрированном «Эхо» появился следующий рассказ Лукаша — «Капитан Гаттерас», напечатанный с шестью рисунками автора. Действие рассказа относится также к предвоенным годам, место действия — неназванный российский город, а герой — в сущности такой же «маленький человек», мелкий чиновник, второй кассир по приему квитанций в уплату по третям в Газовом обществе Петр Карлович Митрушкин. «Единственно достопримечательным в нем» было его отчество, и оно же служило поводом для шуток сослуживцев. Вместе с тем он — мечтатель, в убогой, но подлинной действительности тоскующий по яркой жизни, «жизни настоящей, о какой пишут в романах, какая мелькает в кинемо». Но мечты обманчивы, чаемая интенсивность переживаний герою не доступна и поэтому отрицается (ср.: «Все вранье, все мечта, все не то, что кажется!»; Гоголь 1938: 45):
         «Все вранье...
         Все вранье, что пишут в газетах, трезвонят в стихах и что мелькает в кинематографе: все эти прыжки в пропасть, бегство из подземелий, танцующие скелеты, внезапные наследства, избиения сотен бандитов, благодетельные графы, красота, любовь — все чепуха, какой на свете не бывает...» На каждом шагу скептическое умонастроение Митрушкина получает новые и новые подтверждения: в шутку один из сослуживцев предполагал, что отчеством Митрушкин обязан романической истории и на самом деле он — «какой принец дармштатский, Каролинг», а Митрушкин знал от матери, что отец на самом дел был «негодяй, выделывал меха для гармоний и трактирных оркестрионов и в трактире от винища погиб»; пишут «о благородных графьях, как они спасают от нищеты бедных, но прекрасных девиц», а на самом деле «из благородных, дворянин» агент по сбору похоронных объявлений Панцержинский «так спас одну бедную, но прекрасную девицу, накрашенную модистку с Губернского проспекта, что она его, благородного дворянина, серной кислотой с головы до ног облила»; сидя за окошком кассы, Митрушкин мечтает «до увлажнения глаз, до нежной бледности, до чуткого дрожания губ — об Африке, прериях, странах невероятных», но оказывается, что и в Африке есть газовые конторы и кассы; единственная любовь Митрушкина — цирковая актриса Элла Гарсиа, но и она при ближайшем рассмотрении оказывается не такой уж красавицей, с несвежим бельем и вовсе не испанкой.
         Наученный опытом, Митрушкин не поверил появившимся в городе афишам о воздухоплавателе капитане Гаттерасе, к тому же с обещанием: «По желанию для господ любителей из уважаемой публики подъем и спуск на парашюте с небесной высоты». Заимствовавший имя у героя романа Жюля Верна капитан Гаттерас оказался маленьким человечком, бывшим помощником аптекаря в Бобруйске Шмулевичем, однако он действительно поднимался на воздушном шаре и у Митрушкина на самом деле появилась возможность, — за три рубля, — подняться вместе с ним и на парашюте спуститься. В восторге от долгожданной встречи с настоящим («Вот когда настоящее. Это он сам, и никто другой, — знаменитый капитан Гаттерас, открыватель новых земель, охотник, герой, воздухоплаватель. Пусть безумно любит его Элла Гарсиа, но он летит на луну, на невероятные планеты, на Марс: весь земной шар жадно следит за его воздушным кораблем — газеты, кино, пушечные салюты, с Эйфелевой башни искровый телеграф...»), не желая возвращаться в унылую действительность («Нет, он полетит еще выше, он полетит туда, где звезды и синий ветер и немые просторы, где нет обмана и все светло и где встретит его настоящая Элла Гарсиа, птица...»), — герой не раскрыл парашют и разбился насмерть (1924, № 20 (40), 11 мая, с. 6 – 8).
         Выступление Лукаша в амплуа художника-иллюстратора не выглядит неожиданным в свете жизнеописаний писателя, в которых, как правило, отмечается то, что отец служил швейцаром в Академии художеств, позировал И. Е. Репину для картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» (и поэтому считается натурщиком), мать воспитывалась художником А. П. Боголюбовым и заведовала столовой академии (ср.: Любимов 1963: 217; Kasack 1992: 704; Чанцев 1994: 401; Петрова 1997а: 249; Петрова 1997б: 249; Запевалов 1998: 768). Переиздания рассказов и очерков Лукаша в журналах конца 1980-х — начала 1990-х гг. сопровождались вступительными заметками Р. Тименчика («Даугава», 1988, № 6), Н. Гринкевича («Простор», 1989, № 6), В. Еременко («Кубань», 1990, № 11), А. Н. Богословского («Человек», 1992, № 2; «Москва», 1994, № 4), также не обходившихся без упоминаний об отце и детстве писателя в связи с Академией художеств. Биографический штрих, эффектный для представления писателя, позволяет объяснять особую пластичность текстов Лукаша и его видение Петербурга. Знаменательно, что один из повторяющихся элементов в изображениях столицы в прозе писателя — здание Академии художеств и расположенные по соседству сфинксы: «змеистые губы сфинксов, что смотрят друг на друга на набережной у Академии Художеств» в «мистерии» «Дьявол» (Лукаш 1922а: 34), особый запах «буро-кирпичных зданий Академии Художеств» в предисловии «Сквозь стеклянный шар» к сборнику «Черт на гауптвахте» (Лукаш 1922б: [5]) и фантастическая сцена ночного прихода покойного скульптора Козловского в Академию художеств в рассказе «Карта Германна» из того же сборника, «спины гранитных сфинксов у Академии художеств» в романе «Бел-цвет» (Лукаш 1923а: 204), «деревянные переходы и лесенки вокруг возводимой Академии Художеств» в повести «Граф Калиостро» (Лукаш 1925: 18), «фронтоны Академии Художеств, что на набережную выходят» в «Повести о госпоже Марии-Анне Коллот» (Лукаш 1928: 103). «Мой отец был художником, но совсем неизвестным художником, у меня нет ни одного его рисунка и ни одного кусочка его этюдов. — В симптоматичном направлении сдвигает реальные обстоятельства рассказчик в повести «Облака». — Это я узнал по наслышке, уже потом, что был мой отец учеником Академии Художеств и делал из мозаики иконы, и что маму мою не хотели отдавать за него замуж...» (Лукаш 1923в: 14). Эссе с автобиографическими элементами «Завет» начинается справкой, — более близкой к действительности: «Отец мой был из крепостных крестьян Полтавской губернии, отбывал службу в лейб-гвардии Финляндском полку, вышел ефрейтором и принят был в Академию Художеств натурщиком». Следующий абзац — о матери: «Мать моя — воспитанка художника Боголюбова» (Лукаш 1927: 1054). Семейная причастность к изобразительному искусству, детство, проведенное «среди картин и художников», в постоянном соприкосновении с живописью и скульптурой, в общении с художниками, отозвавшееся в автобиографических пассажах, — таких, как в рассказе «Портрет» («Мы жили в Академии художеств»; Лукаш 1928: 31), — как будто предопределяют графические опыты Лукаша в еженедельниках «Эхо» и «Наш мир».
         Графические опыты продолжились в серии иллюстрированных стихотворных фельетонов двух авторов: стихи С. Авдеева, рисунки Ив. Сазонова. Первая такая публикация — «Прежде и теперь (Обозрение)» о дамских прическах (№ 26 (46), 21 июня, с. 9). Затем в каждом номере следовали «Беженская “кривая”» (№ 27 (47), 29 июня, с. 8 – 9) о неблаговидных способах заработка эмигрантской пары, кочующей из страны в страну; «Эмигранты на курорте (Разноголосица)» (№ 28 (48), 6 июля, с. 8 – 9) о нелепости политических разногласий на пляже, примиряющем белогвардейца и эсдека; «Сказание о G. M. B. H. (Ария берлинского Пимена)» (№ 29 (49), 13 июля, с. 10 – 11) о бесчисленных «обществах с ограниченной ответственностью», создававшихся русскими эмигрантами в Германии в судорожных попытках удержаться на плаву во время чудовищного кризиса и невероятной инфляции; «На арене (Параллели)» (№ 30 (50), 20 июля, с. 8 – 9) с сопоставлением современного бокса и римского цирка. Последняя публикация такого рода состоялась после перерыва и представляет собой политический стихотворный фельетон «Политика на даче (Письмо из Рима в Мадрид)» (№ 34 (54), 17 августа, с. 9). Ив. Сазонов — псевдоним Лукаша, как указано, например, в «Кратком биографическом словаре русского Зарубежья», приложенном к третьему изданию известной книге Струве (Вильданова, Кудрявцев, Лаппо-Данилевский 1996: 331); «С. Авдеев» варьирует псевдонимы «А. Авдеев», «Ал. Авдеев», к которым еще до Первой мировой войны прибегал Александр-Марк Авдеевич Оцуп (Сергей Горный; см. Масанов 1956: 84). Но, даже если не знать о принадлежности псевдонимов, догадаться об авторстве этих текстов и карикатурных иллюстраций к ним позволяют фотографии, напечатанные рядом с обозрением «Эмигранты на курорте» с подписями «Ив. Лукаш», «Сергей Горный». Уместно добавить, что во второй половине того же 1924 года в ежедневной ковенской газете напечатано два стихотворных фельетона «Осеннее» (№ 243, 8 сентября) и «О “Лиге Наций”» (№ 249, 15 сентября) под тем же псевдонимом «С. Авдеев» — в отличие от десятка очерков и фельетонов, опубликованных там же с июля по октябрь 1924 г. и подписанных псевдонимом «Сергей Горный».
         Одновременно с рисунками автора печатались также рассказы И. Лукаша в берлинском «Нашем мире», см.: «A quoi pense l’Empereur?» (1924, № 15, 29 июня, с. 176 – 177; включен позднее в парижский сборник «Дворцовые гренадеры», 1928), «Чембарский разговор» (№ 33, 2 ноября, с. 321 – 324), «Динабургская Дева (Из старинных анекдотов)» (№ 38, 7 декабря, с. 361 – 363), «Императрица. Старинная история» (№ 40, 21 декабря, с. 378 – 380). Заняться иллюстрированием стихотворных фельетонов Сергея Горного и собственных рассказов Лукаша побуждали, вероятно, стимулы не столько творческие, сколько материальные, — те же, по которым он, женившись, «начал писать по одному рассказу в неделю, чтобы содержать семью» (Бойд 2001: 237); ср.: «Энергичный и способный Лукаш вынужден был работать много, у него уже была семья» (Носик 1995: 184).
         Во второй половине 1924 г. в иллюстрированном приложении к газете «Эхо» были напечатаны еще два рассказа Лукаша с его же иллюстрациями — посвященный жене Тамаре Лукаш «Часы» и «Пикако». Первый рассказ — о нелюдимом одиноком докторе Зоммере; старый холостяк полюбил было свою ассистентку, но предпринять ничего не решился, а та вышла замуж и уволилась. С тех пор доктор годами из ночи в ночь задушевно общался только с фарфоровой маркизой или пастушкой, которая опускалась на качелях из старинных прабабушкиных часов в двенадцать дня и ночи. Однажды часы испортились; у часового мастера врач встретил бывшую ассистентку, оказавшуюся дочерью часовщика, к тому времени уже вдовой, при этом часы упали. Любящие сердца соединились, часы были починены, а потерявшуюся фарфоровую пастушку заменил целлулоидовый бэби с коком на лбу (№ 32 (52), 3 августа, с. 4 – 6).
         Герой второго рассказа — старый жестокий клоун-эксцентрик, которого в цирке не любили и побаивались. Он домогался гимнастки и был избит ее партнером (по арене брат и сестра Гарри и Иветта в действительности муж и жена Ганс и Магда). Клоун отомстил, Гарри разбился во время представления. Рассказ завершает эпилог:
         «История о клоуне Пикако, акробате Гансе и его подруге Магде — стара, как мир. Это вечная игра странных масок Арлекино, Пьеро, Коломбины, та наскучившая игра, которую люди будут играть всегда...
         А я хочу только сказать вам, что в программе номер Пикако теперь изменен: он работает вдвоем с Магдой. Она отличная партерная гимнастка.
         Музыкальные братья говорят шепотом, будто бы Магда иногда плачет в темных уборных, что подлец Пикако ее бьет, но лысые братья, кажется, сплетники, потому что эта молчаливая Магда еще никому не жаловалась на своего нового партнера» (№ 53 (73), 28 декабря, 4 – 6).
         В «Кратком биографическом словаре русского Зарубежья» в перечне изданий, с которыми сотрудничал Лукаш, среди газет названо и «Эхо» (Вильданова, Кудрявцев, Лаппо-Данилевский 1996: 331). Эта информация может ввести в заблуждение и нуждается в уточнении: в ежедневной ковенской газете «Эхо» 1920-х годов публикаций писателя не обнаружено и в действительности тексты и рисунки Лукаша печатались лишь в иллюстрированном еженедельном приложении к газете. Четыре рассказа писателя, не выделяются из ряда аналогичных произведений малой художественной прозы Лукаша, публиковавшихся в берлинских и рижских повременных изданиях первой половины 1920-х гг. Недавнее прошлое русской жизни, нюансированное отсылками к Гоголю, бюргерский happy end, цирковая космополитичная среда изображены в этих рассказах без использования собственно стилизации. К ней писатель неоднократно прибегал при разработке сюжетов иного типа — национально-исторических. Лишь к ним приложима формула мемуариста, знавшего Лукаша в позднейшие времена совместной работы в парижском «Возрождении»: «Писания его были стилизацией <…>» (Любимов 1963: 218).
         Здесь же парафразируются узнаваемые сюжетные положения и знакомые характеры персонажей. Та же интертекстуальная стратегия еще откровеннее проявлена в выписанном по мотивам «Пиковой дамы» рассказе «Карта Германна» в сборнике «Черт на гауптвахте» (1922), в рассказе «Портрет», с одноименной повестью Гоголя в основе, в соседствующем с ним в сборнике «Дворцовые гренадеры» (1928) рассказе «Поликсена» с самим писателем в роли героя (ср. реминисценции той же повести и упоминания писателя в рассказе «Черт на гауптвахте»). Такой установкой рассказы в «Эхо» отличаются и от опытов крупной прозы 1922 — 1923 гг. («Дьявол», «Дом усопших», «Бел-цвет») с принципиально иной организацией повествования, не нацеленной на актуализацию литературных прототипов. Реализованная в опубликованных в берлинско-ковенском «Эхо» рассказах Лукаша ориентация на известные литературные образцы, сопровождаемая игрой с нарративными стереотипами массового сознания, функционально оправданна, являясь, очевидно, оптимальной для беллетристики в периодической печати, рассчитанной на достаточно широкую читательскую аудиторию.

 

ЛИТЕРАТУРА

Бойд 2001 — Брайан Бойд. Владимир Набоков: русские годы: Биография / Пер. с англ. Москва: Издательство Независимая Газета; Санкт-Петербург: Симпозиум, 2001

Вильданова, Кудрявцев, Лаппо-Данилевский 1996 — Р. В. Вильданова, В. Б. Кудрявцев, К. Ю. Лаппо-Данилевский. Краткий биографический словарь русского Зарубежья // Глеб Струве. Русская литература в изгнании. Издание третье, исправленное и дополненное. Париж – Москва: YMCA-Press, Русский путь, 1996 С. 263 – 417.

Гоголь 1938 — Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. 3: Повести. Издательство Академии наук СССР, 1938.

Гоголь 1951 — Н. В. Гоголь. Полное собрание сочинений. Т. 6: Мертвые души. I. Издательство Академии наук СССР, 1951

Запевалов 1998 — В. Н. Запевалов. Лукаш Иван Созонтович // Русские писатели, ХХ век. Биобиблиографический словарь. В 2 ч. Ч. I. А – Л. Редкол. Н. А. Грознова и др. Под ред. Н. Н. Скатова. Москва: Просвещение, 1998. С. 768 – 772.

Лукаш 1922а — Ив. Лукаш. Дьявол. Мистерия. Берлин: Труд, 1922.

Лукаш 1922б — Иван Лукаш. Черт на гауптвахте. Три петербургских истории. Берлин: Издательство Е. А. Гутнова, 1922.

Лукаш 1922в — Ив. Лукаш. Облака. Маленькая повесть // Жар-птица. 1922. № 8. С. 14 – 20.

Лукаш 1923а — Иван Лукаш. Бел-цвет. Роман. Берлин: Медный всадник, 1923.

Лукаш 1923б — Иван Лукаш. Дом усопших. Поэма. Берлин: Медный всадник, 1923.

Лукаш 1925 — Иван Лукаш. Граф Калиостро. Берлин: Издательство писателей «Арзамас», 1925.

Лукаш 1927 — Иван Лукаш. Завет // Перезвоны. 1927. № 33. С. 1054 – 1056.

Лукаш 1928 — Ив. Лукаш. Дворцовые гренадеры. Paris: Книгоиздательство «Возрождение», 1928.

Любимов 1963 — Лев Любимов. На чужбине. Москва: Советский писатель, 1963.

Масанов 1956 — И. Ф. Масанов. Словарь псевдонимов русских писателей, ученых и общественных деятелей. Т. I. Москва: Издательство всесоюзной книжной палаты, 1956.

Набоков 1999 — В. В. Набоков. Собрание сочинений в 5 томах. Русский период / Сост. Н. Артеменко-Толстой. Предисл. А. Долинина. Прим. М. Маликовой. Санкт-Петербург: Симпозиум, 1999

Носик 1995 — Борис Носик. Мир и дар Набокова. Первая русская биография писателя. Москва: Пенаты, 1995.

Петрова 1997а — Т. Г. Петрова. Лукаш Иван Созонтович // Литературная энциклопедия Русского Зарубежья (1918 – 1940). Т. I: Писатели Русского Зарубежья. Москва: РОССПЭН, 1997. С. 249 – 251.

Петрова 1997б — Т. Петрова. Лукаш Иван Созонтович // Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть ХХ века. Энциклопедический биографический словарь. Москва: РОССПЭН, 1997. С. 373 – 374.

Польская 2000 — Светлана Польская. О рассказе Владимира Набокова «Пасхальный дождь» // Культура русской диаспоры: Владимир Набоков – 100. Таллинн, 2000. С. 227 – 240.

Спроге 2000 — Людмила Спроге. Пушкинский миф Ивана Лукаша // Пушкинские чтения в Тарту. 2. Тарту, 2000. С. 331 – 343.

Чанцев 1994 — А. В. Чанцев. Лукаш Иван Созонтович // Русские писатели. 1800 – 1917. Биографический словарь. Т. 3. Москва, 1994. С. 401 – 403.

Kasack 1992 — Wolfgang Kasack. Lukaš, Ivan Sozontovič // Lexicon der russischen Literatur des 20. Jahrhunderts: vom Beginn des Jahrhunderts bis zum Ende der Sowjetära. 2., neu bearbeitete und wesentlich erweiterte Auflage. München: Verlag Otto Sagner in Kommission, 1992. Sp. 704 – 705.

 

П. М. Лавринец. И. С. Лукаш в берлинско-ковенском еженедельнике «Эхо» // Русско-латышские литературные контакты. Вып. 2: Иван Лукаш: приближение к творчеству / Red. Eduards Mekšs. Daugavpils: Daugavpils Universitātes izdevniecība “Saule”, 2006. C. 33 — 45.

 

Сетевая публикация © Русские творческие ресурсы Балтии, 2010 с любезного разрешения автора.


 

Иван Лукаш.    Обсуждение

Статьи и исследования      Балтийский Архив


© Русские творческие ресурсы Балтии, 2010