Павел Лавринец. Мицкевич alias Ленин: к семантике персонажа вильнюсского текста


РЕЗЮМЕ

         В статье рассматриваются семантическая нагрузка и функция персонажа «вильнюсского текста» в одной из его разновидностей. Исследуются посвященные Вильнюсу тексты на литовском, польском, белорусском, русском языках, преимущественно стихотворные, в которых важной характеристикой городского локуса выступает образ поэта прошлого, деятеля культуры, военной или политической истории. Обычно такой герой прошлого связан с Вильнюсом историческим или биографическим эпизодом; часто его образ и эпизоды с его участием подразумеваются или вводятся развернутым тематическим мотивом в связи с конкретными топонимами, достопримечательными зданиями, памятниками: гора Гедимина, дворик Мицкевича, памятник Пушкину. Таким способом обозначается присутствие той национально-культурной, конфессиональной, идеологической традиции, с которой отождествляет себя субъект текста. Вместе с тем такой персонаж означает прецедент, воспроизводимый в настоящем или подлежащий воспроизведению в будущем. Исследование выявляет прецедентность как фундаментальное свойство вильнюсского локуса – открытого будущему пространства вечных возвращений к первоначальной интенсивности существования и возобновления причастности к высшим ценностям.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: белорусская культура, «вильнюсский текст», коммунизм, литовская поэзия, локус, миф, национальное возрождение, персонаж, русская литература, семантика, субъект текста

 

МИЦКЕВИЧ ALIAS ЛЕНИН: К СЕМАНТИКЕ ПЕРСОНАЖА ВИЛЬНЮССКОГО ТЕКСТА

         Вильнюсский (виленский) текст относим к тому же классу текстов, к которому принадлежат хорошо изученный петербургский текст 1) и отличающийся от него по ряду признаков ленинградский 2), а также московский текст, недостаточная разработанность проблематики которого объясняется, с одной стороны, его соотнесенностью с петербургским текстом, с другой — незавершенностью самого текста, который «продолжает создаваться на наших глазах» 3), и киевский текст (сама возможность последнего, впрочем, некоторыми исследователями отрицается 4)). Понятие пермского текста конструируется по аналогии с текстами петербургским и московским и вместе с тем понимается как локальная структурно-семантическая категория русской культуры, функционирующая в сознании регионального сообщества в качестве важной для формирования территориальной идентичности инстанции 5). Предпринят опыт исследования и иерусалимского текста в русской литературе ХХ в. как «набора семиотических клише и культурных функций» 6).
         Иногда неким городским текстом именуется тема или образ того или иного города в творчестве одного или нескольких авторов. Например, делалась попытка наметить «общие координаты» так понимаемого одесского текста в романе «Пятеро» и в творчестве В. Жаботинского в целом 7). Другой исследователь венецианским текстом И. Бродского обозначил совокупность текстов поэта, посвященных Венеции. Они, в свою очередь, включены в ряд «венецианской литературы», «литературы о Венеции», одним из основных текстов которой названо конкретное произведение — «Чайльд Гарольд» Байрона 8). Широкий резонанс имел доклад Томаса Венцловы о кенигсбергском тексте русской литературы и кенигсбергских стихах И. Бродского, представленный сначала на VI Всемирном конгрессе Международного совета по изучению Центральной и Восточной Европы в Тампере (2000), затем на посвященных Бродскому чтениях, организованных издательством «Слово-Word» и альманахом «Стрелец» в Нью-Йорке в октябре 2000 г., и, наконец, опубликованный в виде статьи. По словам ученого, «было бы преувеличением говорить о кенигсбергском тексте русской литературы (по аналогии с петербургским и московским текстами)», однако со времен Болотова и Карамзина сложилась вполне определенная пространственно-тематическая топика этого локуса «инициации в Европу» 9).
         В настоящей статье вильнюсский текст понимается как связанный с соответствующим локусом корпус изоморфных в формальном и содержательном отношении произведений, характеризующихся сходными предметно-образными рядами, однотипными сюжетно-композиционными решениями, устойчивыми семантическими комплексами. Выделяемая совокупность констант представляет собой инвариант, соотносящийся с конкретными произведениями отчасти аналогично тому, как соотносится тип сказки с ее вариантами. В такой перспективе вильнюсский текст может определяться так же, как определяется петербургский В. Н. Топоровым, а именно — как «синтетический сверхтекст, с которым связываются высшие смыслы и цели» 10). Он обладает единством и семантической связностью, материальной выраженностью и границами начала и конца, свойственными всякому отдельно взятому тексту. Его образуют многие тексты, но не механическим соположением: вильнюсский текст «вычитывается», формируется на основании многих действительных текстов разных авторов, написанных в разное время, в разных жанрах и на разных языках.
         Цель работы составляет анализ семантики и функции образа поэта прошлого, деятеля культуры или политического деятеля, различными способами вводимого в стихотворные тексты о Вильнюсе и тем самым становящегося, если цитировать «Литовский дивертисмент» Бродского, «деталью местного барокко», т. е. элементом вильнюсского мифопоэтического локуса и персонажем вильнюсского текста. Расхожее перифрастическое обозначение город Гедимина, рассмотренное в другой нашей работе, и уступающие ему в частотности город Ягелло, город Ягеллонов 11) — далеко не единственные возможные формулы: Вильнюс — это город Мицкевича, город Даукантаса, также Даукши, Пушкина, Шевченко. Ряд можно продолжить, и позволяет это делать распространенность в поэтических описаниях города упоминаний героя культуры / истории. Материал исследования — стихотворные тексты о Вильнюсе литовских, польских, белорусских, русских поэтов разных поколений, различных творческих ориентаций, также некоторые русские художественно-прозаические и очерковые тексты второй половины ХХ в. Привлечение произведений еврейской литературы 12), насколько можно судить, не внесло бы в общую картину радикальных коррективов. За пределами работы остаются «реставрации», если воспользоваться авторским обозначением цикла стихотворений Ю. Вайчюнайте «Кейстутовичи» (“Kęstutaičiai. Restauracija”), т. е. произведения на темы прошлого — такие, как поэтическая драма «Собор» или поэма «Древо познания» Ю. Марцинкявичюса, цикл «Витраж Вильнюсскому университету» Вайчюнайте, «Пир князя Радзивилла» В. А. Асовского, многочисленные стихи исторической тематики.
         К такого рода произведениям близок особый тип стихотворных биографий деятелей культуры, в которых существенную роль играет образ Вильнюса, – например, в стихотворениях «Рождение скульптора» о М. Антокольском и «Тарасу Шевченко» В. Мозурюнаса, «Тарас Шевченко в Вильнюсе» А. Венцловы или «Пушкину» К. Корсакаса, где излагаются основные исторические и биографические факты, благодаря которым «немеркнущее имя» русского поэта «в нашем Вильнюсе старинном» начертано «на стенах городских» – крещение Петром Великим арапа Ибрагима, дружба с «певцом Литвы» Мицкевичем, жизнь Г. А. Пушкина, сына поэта, в предместье Вильнюса, в имении Маркучяй, где, чудится, жил сам поэт 13). Преимущественный предмет этого исследования — оды и гимны Вильнюсу, поэтические прогулки по городу, лирические зарисовки городского пейзажа. В текстах такого рода, как правило, упоминаются герои истории культуры, военной и политической истории, указываются или воссоздаются связанные с их именами исторические эпизоды. Массив предварительно изученного материала достигает 200 текстов восьмидесяти авторов; объем статьи вынуждает ограничиться лишь незначительной частью возможных примеров, достаточной, однако, для установления общих закономерностей.
         Использование означенного приема в разных национально-литературных традициях по сути не различается. В стихах литовских поэтов, посвященных Вильнюсу, помимо имен основателя города и других литовских князей, фигурируют имена и образы многих деятелей культуры, преимущественно истории литературы – прежде всего Адама Мицкевича и Симонаса Даукантаса. Даукантас и Мицкевич присутствуют, например, в стихотворении Й. Грайчюнаса «С Туровой горы» 14). Мицкевич в качестве певца Литвы символизирует патриотически окрашенную поэтическую традицию, а ключевые фигуры национальной культуры, такие, как Даукантас, Стуока-Гуцявичюс (дух Стуоки в «Ажуре Старого города» Грайчюнаса 15)) или неназванный М. Даукша в стихотворении Мозурюнаса «Уже на колокольне бьет шесть…» 16), — историческую глубину высокой профессиональной литовской культуры. Здесь уместно вспомнить замечание Т. Венцловы о том, что ему была известна и в чем-то близка традиция Мицкевича, шубравцев и филоматов, но он чувствовал, что его традиция «восходит скорее к Пошке (Пашкевичу), чудаку, над которым издевались шубравцы, и к Даукантасу (Довконту), который был связан с филоматами, но все-таки выбрал другой путь и стал первым литовским историком» 17).
         Имена и образы исторических персонажей часто выступают в связи с конкретными достопримечательными зданиями и памятниками. Например, у Вайчюнайте упоминается Христофор Пац (“bažnyčios fundatoriui Kristupui Pacui” 18)), якобы фундатор костела Св. Петра и Павла; в действительности им был Михаил Казимир Пац, и исправление ошибки вызвало вариант “bažnyčios fundatoriui Mykolui Pacui” 19). Тем любопытнее тексты, подобные стихотворению того же автора «Улица Тилто», где строчка “iš po juodų skarelių žvelgiančios barboros…” 20), — или, при переиздании, “žvelgiančios Barboros…” 21), — отсылает к фигуре Варвары Радзивилл (Барборы Радвилайте), образ которой воссоздается в открывающемся городским пейзажем стихотворении «Барбара» 22) и «Каноне Варваре Радзивилл».
         В вильнюсских стихах литовских поэтов также отдается дань уважения таким «литвинам», как Зан или Кондратович. Например, в стихотворении Грайчюнаса «Контрфорсы Вильнюса» среди тех, кто прославил город, чьи имена неотделимы от его образа, — Сарбевий, Мицкевич, Станявичюс, Кондратович, Даукантас, Стуока и Балис Сруога 23). Иначе говоря, представители сугубо литовской традиции ставятся в один ряд с теми, чью идентичность очерчивает формула «поляк, литовец или гражданин Вильнюса», использованная в стихотворении Б. Балтрушайтите-Масенене «О Лелевель, который умирает...» (“lenke, lietuvi ar Vilniaus pilieti”) 24).
         В сцене, рисуемой стихотворением Б. Мацкявичюса «Сквер Монюшки» («Весна в сквере Монюшки»), пьедестал памятника бронзового Монюшки превращается в дирижерский пульт, маэстро дирижирует радостью, растопляющей льды, сквозь гранитную плиту пробиваются первые весенние цветы для Монюшки 25). Не композитор, но памятник ему и, с метонимией, костел Св. Екатерины (“šventosios Kotrynos balandžiai”, «голуби святой Екатерины») 26) названы в стихотворении Вайчюнайте «У памятника Монюшко». Тексты с имплицитной отсылкой к историческому персонажу через упоминание памятников или микротопонимов, таких, как двор Скарги (например, в названном стихотворении Балтрушайтите-Масенене) и т. п., можно выделить в особый тип. К нему относятся, например, «Дворик Мицкевича» Д. Самойлова или «В дворике Словацкого» Мозурюнаса — о месте, где ветер пришедшим первый раз шепчет: смотри, вот дом и те ворота, которые помнят поэта 27). Цитация мемориальной надписи “Tu mieszkał Juliusz Słowacki” в стихотворении Вайчюнайте «Двор» 28) акцентирует принадлежность поэта другой национальной культуре.
         Польские стихи о Вильнюсе зависят от мифологии города, овеянного легендой филоматов, города Мицкевича, Словацкого и Крашевского; эта специфическая мифология сложилась в польской культуре ужe во второй половине XIX в. С Мицкевичем и его поэзией тесно связан центральный образ польской литературной типологии города — Остра брама (Аушрос вартай) вместе с чудотворной иконой Божьей матери. Исключительное положение образа Острой брамы и его мицкевичевские истоки отмечались в работах о межвоенной виленской польской поэзии 29). Примеры других комбинаций локусов и героев истории культуры: берега родной Мицкевичу (“krewnа Mickiewicza”) Виленки, правый, с Бельмонтом и креслом филоматов, и левый — с тяжелым башмаком Новосильцева (“ciężki but Nowosilcowa”) в стихотворении вильнюсского польского поэта С. Воротынского «Над Виленкой»; вильнюсский Булонский лес (“Buloński lasek mego miasta”) — парк Вингис и Словацкий (“Tu wczoraj Julka Słowackiego / Ludwisia nie pocałowała”) в его же стихотворении «Парк Вингис» 30).
         Т. Позьняк в исследовании вильнюсского текста в белорусской литературе, выявляя его образно-идейные компоненты в творчестве таких поэтов, как Я. Колас, Я. Купала, М. Богданович, З. Бядуля, подчеркнул отчетливую связь вильнюсского текста с польской романтической традицией. Наблюдения польского ученого ограничены периодом начала ХХ в. 31); для белорусских авторов следующих поколений в произведениях о «кривицкой Мекке» (В. Жилка) закономерно обращение к прошлому — своему личному и историческому, связанному преимущественно с важнейшими событиями истории белорусской культуры и фигурами ее культовых деятелей. Примером могут служить стихотворения М. Танка «В Вильно» («Балладу виселиц костлявых / Читает с ветром Калиновский» 32)) и «Вильнюс», где поэт аллюзивно напоминает «обвитую в печаль» молодость в городе, где сейчас, спустя годы, тенью идут «Певец Литвы, принеманских полей, / Идет в плаще дорожном пилигрима», т. е. Мицкевич, также Калиновский и его друзья, «летает светлый дух Скорины» над страницами города-книги 33).
         Стихотворения П. Марциновича, замечает А. Лапинскене, ясно показывают, что Вильнюс дорог и близок поэту прежде всего потому, что здесь жили и творили Янка Купала, Франциск Скорина, Максим Богданович, Тётка 34). Это наблюдение распространимо на творчество других белорусских авторов. Так, в стихотворении П. Приходько «Литве» Вильнюс оказывается городом друзей-поэтов, близким оттого, что здесь дружили Гира и Купала, жили В. Тавлай и М. Танк 35). Любопытный пример — написанное по-польски стихотворение белорусского литератора и журналиста А. Анищука «Моя столица»: в нередком для текстов такого рода жанре прогулки-обозрения перечисляются персонажи легенд и преданий (“O Starym Mindowgu i Krywe-Krywejcie, / I o Świntorogu [...]”, “[...] o pięknej Birucie, / O dzielnym i mądrym prastarym Kejstucie, / O czynach Olgierda i dziejach Ringolda, / O bitwach, potędze i sławie Witolda…”), у Острой брамы поэт молится о счастливом будущем Литвы и славит подвиги своих предков, Франциска Скорины (“Sławię mych przodków dzieła i czyny, / Wielkiego drukarza — Franciszka Skaryny...”), кажется, слышит их голоса из-под надгробий кладбища Россы, задумчиво вопрошает: “O, gdzie Wy — Ogińscy i Tyszkiewicze, / Sapiehów i Paców, Radziwiłłów rody [...] ?..” 36)
         Захороненное на Россе сердце Ю. Пилсудского и легенда Маршала, начавшая во второй половине межвоенного двадцатилетия формировать образ города в польской поэзии 37), нашли отражение в русских текстах: в стихотворении «Сердце маршала. Польская рапсодия» В. Асовского 38), в повести Г. Кановича «Шелест срубленных деревьев», персонажа которой хоронят «на кладбище Росу, где покоилось сердце его великого тезки» 39), в повести П. Улитина «Поплавок», один из героев которой «в 25-й раз» рассказывает «про сердце пана Пилсудского»: «Чтобы окончательно закрепить Вильнюс за Польшей, Пилсудский завещал похоронить его сердце в Вильнюсе рядом с могилой матери». Аналогичный смысл, как можно понять, имело захоронение останков советского генерала: «Опять разговор про сердце пана Пилсудского и кости генерала Черняховского» 40). Стоит отметить, что образы Черняховского, площади его имени, сооруженного в 1945 г. обелиска, сменившего его в 1950 г. памятника встречаются в стихах Ю. Вайчюнайте, В. Вальсюнене, В. Мозурюнаса, Ю. Палецкиса, В. Сириос-Гиры, М. Танка, В. Устинова, Ю. Кобрина.
         В реальной истории города его национально-культурное, идеологическое и политическое присвоение осуществлялось не только и не столько захоронениями, сколько возведением соответствующих монументов и водружением мемориальных досок (и устранением других), но главным образом — эффективными топонимическими революциями. Такие меры аналогичны введению образа героя истории культуры, его имени и эпизодов биографии в бегло рассмотренных и подобных текстах, означающему присутствие в городе той или иной национально-культурной, конфессиональной или идеологической традиции (традиций). Вместе с тем такой прием сообщает вильнюсскому локусу временную глубину: в настоящем Вильнюса присутствует или повторяется прошлое. Ту же функцию характеристики пространства длящегося или повторяющегося прецедента выполняют расхожие эпитеты города — «старый», «старинный», «древний». Тем самым вильнюсский локус выделяется из остального пространства, маркируется как особый и соотнесенный с высшими религиозными, идеологическими, культурными ценностями, что повышает его статус. Наконец, таким способом сигнализируется причастность субъекта текста к этой традиции. Но, в отличие, например, от тютчевского «Над русской Вильной стародавной», специфика рассматриваемого приема заключается в персонификации своей, близкой или привлекательной для субъекта текста традиции. Поскольку субъект текста обычно выступает в роли поэта, подразумеваемой или выраженной в тексте эксплицитно, то и персонаж произведения на вильнюсскую тему — нередко другой поэт-предшественник.
         Эту позицию занимает чаще всего образ Мицкевича. Певцом «роскошных берегов» Вилии, воспетых «автором “Гражины”», поэт перифрастически обозначен в стихотворении С. Плаксина «Вильне» 41). В стихотворении А. И. Кленова «Древний город» поэт оказывается певцом виленских женщин: «Помнят вильнюсские женщины: / Им еще Мицкевич пел...» 42). В роман Кленова «Поиски любви» стихотворение включено с вариацией: «Знают виленские женщины, / их еще Мицкевич пел...». Герой романа, среди прочего, оказывается в замкнутом дворике; вспоминаются «строки поэта, который когда-то там жил: “Litwo! Ojczyzno moja! Ty jesteś jak zdrowie...”» 43). Польскоязычная цитата “O, Litwo! Ojczyzno moja!” становится лейтмотивом стихотворения Самойлова «Дворик Мицкевича», организующим его рифменную структуру 44). В форме «О Литво, ты — как здоровье!» знаменитый стих из вступления к эпической поэме «Пан Тадеуш» введен в стихотворение Асовского «Сердце маршала» как возможное кредо Пилсудского. Та же строка в виде “Litwo! ojczyzna moja...” цитируется в стихотворении Э. Межелайтиса «Вильнюс» с упоминанием Гедиминаса и Мицкевича 45). Мицкевич, польскоязычная цитата из «Оды к молодости» и «ветер-филомат» присутствуют в настоящем — вернее во вневременности — его же «Переулка поэтов» 46). В стихотворении В. Рудокаса «Пребывание в гостях», посвященном польскому поэту Я. Пшибосю, одну пару поэтов образует лирический субъект и его польский коллега, вторую — тот же польский поэт и обозначенный перифразой и цитатой Мицкевич (“Kaip dainiaus maldą kartoja”):

И, словно голос крови,
Вторит он слову певца:
— Litwo!.. ty jesteś jak zdrowie...
Плачет, не пряча лица 47).

         Фигура Мицкевича осеняет также стихотворение «Улочка» Рудокаса; в сонете «В тени ельников» А. Венцловы в первом катрене город обозначен как место, в котором вдохновенный Мицкевич пел «красоту отчизны, борьбу и друзей», навеки вплетя улочки, дворцы и поля в свою песнь 48). В стихотворение Ю. Л. Кобрина «Костел Св. Анны» введены фигуры Мицкевича и Калиновского, касающихся «кружев алых» костела 49). Образ Мицкевича и отсылающее к его эпохе и окружению уподобление «скользну филоматом» присутствуют в стихотворении того же вильнюсского поэта «Память» 50), в литовском переводе А. Дабульскиса, озаглавленном «Воспоминание о Вильнюсе» 51). В стихотворении «Вильнюс», публиковавшемся и как главка поэмы «Мостовые» (в вариантах включавшей также «Костел Св. Анны» и «Память»), обозначены, как явствует из авторского примечания, не названный Шевченко («Здесь мальчик плакал крепостной»), и только по именам названные Пушкин и Мицкевич: «Здесь пел над быстрою водой / друг Александра, юный Адам» 52).
         Тема деградации в стихотворении Р. Мечковского «Во дворе у Мицкевича» раскрывается в картине города с приметами запущенности («запал засов», «мертвая тишина», «следы гари»), оставленного поэтом, где и Бернардинский переулок «ведет в никуда», а образ героини знаменитой поэмы деформирован («покорившаяся Гражина»). Минорное по тональности стихотворение, однако, допускает возможность иной, желательной ситуации, кодируемой как возвращение:

Вернется ли когда-нибудь сюда поэт,
который вместе с городом терпел
и прославлял его на чужбине 53).

         К Мицкевичу, увязывая с ним образ Вильнюса в произведениях современных поэтов, ведут, помимо цитаций, другие виды интертекстуальных отсылок. Например, в романе в стихах Л. И. Михелева «Юрий Сонин» строки из «Пана Тадеуша» об основании Вильно Гедимином в эпиграфе к главе, описывающей город 54), куда переселился автобиографический герой, окрашивают образ Вильнюса поэтической экзотикой и стариной. Особый случай отсылки через аллюзию на известные обстоятельства биографии Мицкевича и в то же время его тексты представляют собой «извечные марыли» (ср. «барборы» и «христофоры» у Вайчюнайте) в стихотворении А. Малдониса «Вильнюсский дворик».
         Присутствие в русских текстах на тему Вильнюса ключевого имени русской культуры мотивировано памятниками, достопримечательностями и связанными с ними эпизодами. «Лик Пушкина, с мудрой улыбкой» глядящий на автора-поэта, в финальном четверостишии «В Вильно» В. Я. Брюсова означает и памятник, и наличие в городе русской культуры, одновременно отсылая к мифологии дружбы Пушкина и Мицкевича как прообразу славянского единства, актуализированному мировой войной. Помимо того, в стихотворении не назван, но реминисцентно обозначен Тютчев («У ног “стародавняя Вильна”» 55)) в третьем четверостишии.
         Другой памятник — с бюстом работы Б. Вишняускаса (1955), «памятник Puškinasu», как он назван в рассказе Э. Гера «Казюкас» 56). Метонимическое замещение памятника поэтом создает возможность метафорических построений в стихах Кобрина «Шашлычные размышления»: «Ему все равно, где стоит Пушкин», «Мицкевич пускай стоит у речки, / под аркой Донелайтис сидит» 57). В его же «Бедности богатых» строка «Пушкин сослан в Маркучяй» говорит о переносе бюста из центра города, из Пушкинского сада у подножия Замковой горы, к музею в Маркучяй весной 1992 г. как симптоме морального упадка города, «где забыли Майрониса и Шекспира» 58).
         В стихотворении Кленова «Древний город» в пестром образе Вильнюса, издревле находящегося на перекрестке культур, русский компонент сочетает представления о православии с пушкинскими ассоциациями:

Перед каменной церквушкою
Я в волнении стоял:
В ней крещен был прадед Пушкина —
Абиссинец Ганнибал 59).

         «Я долго стоял у фасада Пятницкой церкви, — вспоминал первый приезд в Вильнюс на Неделю русской поэзии в 1959 г. критик и литературовед В. Ф. Огнев. — Здесь, по рассказам литовцев, Петр I крестил прадеда Пушкина — Ганнибала…» 60). Крещение арапа Петра Великого упомянуто в очерке о Вильнюсе В. П. Аксенова «Земная, солнечная кровь…» 61). «Здесь некогда крестили Ганнибала…» — с обращения к тому же событию начинает Н. К. Старшинов стихотворное «Размышление в виленском соборе» о спасительной для человеческой судьбы причастности России: «Мол, будь любого цвета и породы, / Не пропадешь бесследно на Руси [...]» 62).
         В стихотворении Кобрина «Пушкинский юбилей» герой-поэт, Майронис, Мицкевич, Шевченко, покинув зал торжественного заседания, отправляются к «церквушке, там Петр крестил Ганнибала», где «встретил их Пушкин в простенке» 63). В тексте, печатавшемся и как отдельное стихотворение «Равноденствие», и, с незначительными вариациями, в составе цикла «...Из васильков и руты» и поэмы «Мостовые», крещенье Ганнибала выступает важным знаком фундаментальной особенности «земли литовской»:

О перекресток на пути!
Крещенье Ганнибала...
Литву в пути не обойти.
И в этом смысл немалый 64).

         С фигурой и именем Пушкина связан еще один реальный вильнюсский объект — Литературный музей А. С. Пушкина в предместье Маркучяй, в народной молве называемом Пушкиновкой. Формально русский топоним соседствует с экзотичным в строке «мимо Пушкиновки и Бельмонта» в вильнюсском стихотворении Асовского «Голоса 1989 года» 65). Так назван и сам музей в заключительных строках «ни ясный свет / из окон Пушкиновки» верлибра Т. А. Яблонской, заглавие которого «Вечерний дождь на Пушкиновке» содержит тот же топоним 66). В ее же стихотворении «На Пушкиновке» посещение музея предстает восхождением, приобщающим к тайне поэзии, к памяти о поэте («Хотя его нога здесь никогда не ступала») и к некоему «субстрату гениальности» 67). С посещением музея в Маркучяй увязаны темы связи поколений и прикосновения к истине в стихотворении Кобрина «В час сердца» 68) (включалось в цикл «...Из васильков и руты» и поэму «Мостовые»).
         Советизированный пантеон героев вильнюсского прошлого вобрал участников национально-освободительной борьбы (З. Серакаускас, К. Калинаускас) и деятелей коммунистической партии. Знаменательно начало стихотворения «Вильнюс» А. Венцловы:

Šios gatvės Leniną regėjo,
Kai slėgė dar naktis žiauri,
Dzeržinskis čia į kovą ėjo
Jaunų drąsių draugų būry 69).

         По полноте охвата персонификаций национально-культурной и классово-идеологической традиций образцово большое стихотворение (печатавшееся в разделе «Поэмы») «Вечный Город» («Вечный наш город»): Гедиминас, Мицкевич, Даукантас, Калинаускас, Ленин (“Senųjų gatvių labirintai / Išlaikė Lenino žodžius / Iš tų dienų, kai jį sutiko / Čia seno Vilniaus darbininkai”), Дзержинский, Капсукас, Басанавичюс 70). «Классовые» герои отсутствовали, а ряд «национальных» был шире в ранней редакции этого стихотворения: Гедиминас, Мицкевич, Даукантас, Станявичюс, Пошка, Чюрленис, Басанавичюс 71). Таким же образцовым представляется «ленинский» вариант типичного сюжетного мотива вильнюсских стихотворений — обозрение панорамы города с размышлениями о прошлом и будущем Вильнюса и Литвы в стихотворении начинающего поэта «С горы Гедимина»: окинув взглядом окружающие школы, библиотеки, фабрики, лирический субъект зрит статую «нашего дорогого Ильича» (“Regiu Iljičiaus mūsų brangiojo stovylą”) — Ленин гостил здесь когда-то (“viešėjo čia kadais”), и теперь здесь теплятся воспоминания о вожде, о нем говорит каждый кирпич (“Prisiminimai vado šiandien čia rusena, / Kiekviena plyta kalba apie jį”), бессмертные идеи Ленина живут в самом сердце Советской Литвы 72).
         Лирический мотив обнаружения в вильнюсском пространстве деятеля той культуры, с которой отождествляет себя поэт, объективирован в сюжетном мотиве прибытия в Вильнюс такого деятеля — “Atėjo basas Daukantas [...]” — в «Старом Вильнюсе» В. Бложе 73). Советский вариант прототипического сюжета прибытия в Вильнюс основоположника своей традиции, в данном случае коммунистической, представляют стихотворения о В. И. Ленине в Вильнюсе Э. Сялялениса, Й. Лапашинскаса и многих других. Фрагменты поэмы В. Вальсюнене «Ленин в Вильнюсе» относятся к типу «реставраций», но примечательны набором мотивов, по отдельности или в комбинациях повторяющихся у других авторов: казнь Серакаускаса, борца за лучшую долю народа, на Лукишкской площади; приезд Ленина, открывающий новую страницу борьбы, хлопоты жандармов; узкие улочки, скрывающие Ильича от сыщиков; размышления Ленина на горе Гедимина (“Jis stovėjo kalne Gedimino, / Savo gilią dūmodamas dūmą…”) о народной недоле и светлом завтра для Вильнюса; светлое настоящее, воплощенное в утопающей в цветах площади Ленина 74).
         А. Балтакис в стихотворении «Ленин в Вильнюсе» сначала изображает хлопоты властей, обеспокоенных ожидаемым приездом, затем формулирует основанный на метафорике тезис: сыщики не напали на следы Ленина, но они глубоко впечатались в землю, по которой он прошел, и по ним пошла Литва 75). В одном стихотворении В. Мозурюнаса с тем же заглавием Ленин едет в поезде; приехав, прошел по кварталам старого города, где живут рабочие, верящие в дорогого Ильича; идеи его осветили будущее. В другом, так же названном, описывается площадь, на которой были казнены Серакаускас и Калинаускас; они не могли знать, что в Вильнюс прибудет Ленин; Ленин пришел и навеки остался на нашей земле, стоит на площади Вильнюса, пророчески воздел руку, разрушив виселицы и тюрьмы, собирая смельчаков на новые подвиги 76).
         Как существенный элемент вильнюсского пространства площадь Ленина представлена также в стихах Ю. Григорьева, Ю. Кобрина, В. Устинова. Знакомые с топографией Вильнюса второй половины прошлого века без труда распознают, о каком памятнике говорится в стихотворении Р. Мечковского “Wódz rządzi Placem Łukiskim…”: неназванный вождь правит Лукишкской площадью, командует отрядами милиционеров, придает бодрости «господам с печальными лицами», заглядывает в зарешеченные окна на улице Жертв, т. е. реальной улице Ауку (в начале прошлого века Судебная, перед последним переименованием — С. Шимкаус), на которую выходит правое крыло здания бывшего КГБ 77).
         Сказанного достаточно не только для установления функционального и семантического тождества образов Гедимина, Даукантаса, Мицкевича, Ленина и т. п. в стихотворных произведениях о Вильнюсе, но и для определения двух обязательных сюжетных компонентов вильнюсского текста — по меньшей мере в описанном типе его реализаций. Первый — это фиксация лирическим субъектом особого, необычного пространства / фиксация себя в таком пространстве. Второй сводим к констатации того, что оно уже открыто, освоено, освящено предшественником. Лирический субъект и герой прошлого оказываются родственными персонажами, образующими пару. В глубинно тождественных модификациях чужое, экзотичное пространство предстает освоенным тем же лирическим субъектом в годы детства и юности или в предыдущие приезды («Нет, в Вильнюсе я не впервые...» Л. А. Озерова; «Я был здесь лучше, был здесь, кажется, моложе...» Е. Б. Рейна) — либо героя прошлого замещает поэт-современник, бывавший или пребывающий в Вильнюсе.
         В реальных произведениях мотивы разных модификаций могут вступать в сложные сочетания. Например, в «Вильнюсе» А. П. Межирова поэт прибывает в город, где ему «из местных старожилов / Кое-кто уже знаком», далее речь идет о поэте из «дзукийского крестьянства» (по любезно предоставленной справке О. В. Шульской, имеется в виду Ю. Марцинкявичюс). Парность персонажей корреспондирует с повторами имени города и кольцевой композицией, выражающей повторяемость ситуации: стихотворение начинается «Вильнюс, Вильнюс, город мой! / Мокрый воздух так целебен» и заканчивается «Но целебен воздух твой, / Вильнюс, Вильнюс, город мой!» 78); ср. “O Vilniau, Vilniau, mylimas vaike!” (С. Нерис), “…Vilniau, Vilniau… aš kaip muziką girdžiu” (Я. Дягутите), «Ах, Вильна, Вильна, город чудный» ( А. Жиркевич), «Вильно, Вильно, Вильно, чары красоты» ( С. Нальянч), «Говорю я — Вильно, Вильна, Вильнюс, / повторяют — Вильнюс, Вильно, Вильна...» (В. Асовский), многочисленны также примеры повторов звукового комплекса, образующего название города, — «В славном имени Вильнюс / Я слышу звучание — вольность» (Е. Долматовский), «Дыханье древности и воли» (Л. Озеров) «Как вольно дышит Вильно по холмам» (Н. Горбаневская) и т. п. Заложенная в стихотворении Межирова специфически вильнюсская тема возврата или повторного пребывания выявлена в рассказе Шульской «Встреча в пиццерии», где герой, неоднократно приезжающий в Вильнюс, «почти всегда по приезде» вспоминает запомнившиеся строки этого стихотворения неназванного поэта 79). Особенный случай двойного удвоения представляет стихотворение В. Реймериса «Владимир Луговской в Вильнюсе»: сюжетную основу образует повторный приезд русского советского поэта в город 80), где В. А. Луговской ранее бывал, участвуя в качестве военного корреспондента в военной кампании против Польши в сентябре 1939 г. и в октябре 1940 г. вместе с Е. А. Долматовским читая стихи на вечере встречи писателей с командирами Красной Армии 81), а два поэта образуют своего рода близнечную пару.
         Неточное цитирование Брюсовым тютчевского стихотворения 1870 г., имея смысл обращения к предшественнику и его тексту на ту же тему, обращает приезд Брюсова в очередной, повторяющий приезд другого поэта. Если в стихотворении Рейна, опубликованном в журнале «Знамя» (1997, № 1) под заглавием «Вильнюс», в сборнике «Балкон» (Москва, 1998) — с названием «Вильна», раскрывается ситуация повторного пребывания 82), то в поэме «Три воскресенья» упоминание «известной / всем “двуглавой Катарины”» 83), отсылая к «Леиклос» («и видеть сад, / кресты двуглавой Катарины»), соотносит приезд поэта в Вильнюс с пребыванием здесь другого поэта (и возможного иного воплощения автора «Литовского дивертисмента»: «Родиться бы сто лет назад [...]»).
         Парность или сходство персонажей вильнюсского текста является сюжетно-тематической проекцией идеи прецедентности, выражаемой также парностью архитектурного антуража («двуглавая Катарина»; собор Св. Петра и Павла, также пара костелов Св. Анны и бернардинцев, частотой упоминания в различных текстах превосходящие другие объекты) и ландшафтных элементов (среди которых наиболее существенны, разумеется, Вилия и Вильня). Идея прецедентности различными способами выражена во множестве произведений, содержание которых сводится к свершившемуся или желаемому возобновлению в Вильнюсе прежней интенсивности личного или общенародного существования, — идет ли речь об обретенном здесь благодатном круговороте обыденного существования, соприродного суточным и годовым ритмам, освежающем припоминании чистоты детских впечатлений, национальном возрождении или установлении справедливого социального порядка. В основе таких и схожих сюжетов и мотивов лежит архетипическая конструкция мифологемы творения и религиозной идеи восстановления времени начал, периодического воспроизведения первособытия и установления космического порядка, повторения действий демиурга и культурного героя.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) ТОПОРОВ В. Н. Петербург и петербургский текст русской литературы (Введение в тему) // ТОПОРОВ В. Н. Миф. Ритуал, Символ, Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. Москва, 1995. С. 259 — 367; см. также другие работы В. Н. Топорова, из новейших работ других исследователей – ряд принципиальных статей в сборнике: Петербургский текст. Выпуск 2: Из истории русской литературы ХХ века. Сборник статей и публикаций. Санкт-Петербург, 2003.     К тексту

2) КАЦИС Л. Ф. Ленинград Михаила Козырева (К проблеме построения «ленинградского текста») // «Вторая проза». Русская проза 20–30-х годов ХХ века. Trento, 1995. С. 329 — 354.    К тексту

3) ЩУКИН В. [рец. на:] Москва и «московский текст» русской культуры: Сборник статей. Москва: Российский гос. гуманитарный ун-т, 1998. 225 с. – 1000 экз. // Новое литературное обозрение. 1999, № 39. С. 412.    К тексту

4) ЕВДОКИМОВА О. В. Юношеские воспоминания Н. С. Лескова о Киеве («Печерские антики») // Русская литература. 2000. № 1. С. 134.    К тексту

5) АБАШЕВ, В. В. Пермь как текст: Пермь в русской культуре и литературе XX века. Пермь, 2000.    К тексту

6) ХАЗАН В. Тема и образ Иерусалима в русской литературе ХХ века: текст как «палимпсест» // Jerusalem in Slavic Culture (Jews and Slavs; vol. 60). Ljubljana; Jerusalem, 1999. С. 327 — 328.    К тексту

7) ВАСИЛЬЕВА Э. Г. Одесса в романе В. (Зеева) Жаботинского «Пятеро» // Чинновский сборник. Даугавпилс, 2003. С. 87 — 94.    К тексту

8) ТУРОМА С. Метафизический образ Венеции в венецианском тексте Иосифа Бродского // Проблемы границы в культуре (Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia, IV). Тарту, 1998. С. 282 — 289.    К тексту

9) ВЕНЦЛОВА Т. «Кенигсбергский текст» русской литературы и кенигсбергские стихи Иосифа Бродского // Как работает стихотворение Бродского. Из исследований славистов на Западе. Москва, 2002. С. 43 — 63.    К тексту

10) ТОПОРОВ, сноска 1, с. 275.    К тексту

11) ЛАВРИНЕЦ П. М. Формула старый город Гедимина // Slavistica Vilnensis 1997. Kalbotyra. 46 (2), 1998. С. 229 – 241.    К тексту

12) См.: ŠAPIRA N. Vilnius naujojoj žydų poezijoj. Kaunas, 1935; БРИО В. Литовский Иерусалим в польской и еврейской литературе XIX — начала XX вв. // Между Востоком и Западом. Евреи в русской и европейской культуре. Таллинн, 2000. С. 221 — 247.    К тексту

13) KORSAKAS K. Poezija. Vilnius, 1990. P. 126 — 127. В переводе Л. А. Озерова см.: КОРСАКАС К. Стихи. Вильнюс, 1975. С. 251 — 252.    К тексту

14) GRAIČIŪNAS J. Prie Hipokrenės versmės: Rinktinė. Vilnius, 1978. P. 269.    К тексту

15) GRAIČIŪNAS, сноска 14, p. 271 — 272. См. в переводе: ГРАЙЧЮНАС Й. Стихи. Пер. М. Двинского // Вильнюс. 1994. № 2 (132). С. 19.    К тексту

16) MOZURIŪNAS V. Raštai. Vilnius, 1971. T. I. P. 188.    К тексту

17) МИЛОШ Ч.; ВЕНЦЛОВА Т. Вильнюс как форма духовной жизни // Вильнюс. 1994. № 9 (139). С. 136; ср. литовский текст: VENCLOVA T. Vilties formos: Publicistika, esė. Vilnius, 1992. P. 198.    К тексту

18) VAIČIŪNAITĖ J. Klajoklių saulė. Vilnius, 1974. P. 184.    К тексту

19) VAIČIŪNAITĖ J. Gatvės laivas. Vilnius, 1991. P. 62.    К тексту

20) VAIČIŪNAITĖ J. Po šiaurės herbais. Vilnius, 1968. P. 21.    К тексту

21) VAIČIŪNAITĖ J. Nemigos aitvaras. Vilnius, 1985. P. 239.    К тексту

22) VAIČIŪNAITĖ J. Pakartojimai. Vilnius, 1971. P. 8.    К тексту

23) GRAIČIŪNAS, сноска 14, p. 284 — 285.    К тексту

24) BALTRUŠAITYTĖ B. Žolynų prieglaudoj. Vilnius, 1980. P. 24 — 25.    К тексту

25) MACKEVIČIUS B. Šermukšnių skonis. Vilnius, 1979. P. 173 — 174.    К тексту

26) VAIČIŪNAITĖ J. Pilkas šiaurės namas. Vilnius, 1994. P. 43.    К тексту

27) MOZURIŪNAS, сноска 16, p. 223 — 225.    К тексту

28) VAIČIŪNAITĖ, сноска 19, p. 67.    К тексту

29) BUJNICKI T. Obraz Wilna w międzywojennej poezji wileńskiej (1922 — 1939) // Wilno – Wileńszczyzna jako krajobraz i środowisko wielu kultur. Materiały I międzynarodowej konferencji. Białystok, 1992. T. I. S. 338.    К тексту

30) WOROTYŃSKI S. Kontrasty i analogie. Kaunas, 1990. S. 114, 115.    К тексту

31) POŹNIAK T. “Tekst wileński” literatury i kultury białoruskiej początku XX wieku” // In Slavia Orientalis. 2002. Nr 2. S. 279 — 294.    К тексту

32) Перевод П. Карабана, см.: ТАНК М. Собрание сочинений. В 3-х т. Т. 1: Стихотворения; Поэмы, 1930 — 1954. Пер. с белорус., Москва, 1985. С. 83. Ср. в литовском переводе А. Балтакиса (под названием “Vilnius”): “Su vėjais Kalinauskas trokšta / Dainuoti kartuvių baladę”, см.: TANKAS M. Gurkšnis vandens: eilėraščiai. Iš baltar. k. vertė A. Baltakis ir kt. Vilnius, 1986. P. 12.    К тексту

33) Перевод В. Саянова, см.: ТАНК, сноска 31, с. 358 — 359. Ср. в литовском переводе А. Венцловы (под таким же названием “Vilnius”): “Praeina dainius Lietuvos laukų / Su apsiaustu plačiuoju piligrimo. / Ir Kalinauskas su savais draugais […]”; “Šviesi dvasia Skorinos suplasnoja”, см.: VENCLOVA A. Kovoti, degti, nenurimti. Vilnius, 1953. P. 140 — 141.    К тексту

34) LAPINSKIENĖ A. Lietuvių-baltarusių literatūriniai ryšiai // Literatūra ir kalba. Kn. XVIII: Literatūrinai ryšiai. Vilnius, 1985. P. 216 — 217.    К тексту

35) Перевод на литовский язык см.: MOZURIŪNAS, сноска 16, p. 478 — 479.    К тексту

36) ANISZCZYK A. Życie do żywych należy. Wilno, 1996. S. 10 — 11.    К тексту

37) BUJNICKI, сноска 29, p. 346.    К тексту

38) АСОВСКИЙ В. Вильнюсский дивертисмент. Вильнюс, 1991. С. 26 — 28; АСОВСКИЙ В. Другое пространство: Стихи и переводы. Vilnius, 1998. С. 8 — 10.    К тексту

39) КАНОВИЧ Г. Шелест срубленных деревьев: Невымышленная повесть // Вильнюс. 2000. № 1 (166). С. 77.    К тексту

40) УЛИТИН П. Поплавок / публикация М. Айзенберга // Знамя. 1996. № 11. С. 110, 111.    К тексту

41) ПЛАКСИН С. Вильне // Виленский вестник. 1888. № 108, 22 мая.    К тексту

42) КЛЕНОВ А. И. Неназванная книга. Москва, 1957. С. 154.    К тексту

43) КЛЕНОВ А. И. Поиски любви: Роман с лирическими отступлениями. Москва, 1967. С. 395, 380.    К тексту

44) САМОЙЛОВ Д. Избранные произведения: в 2-х т. Москва, 1989. Т. I. С. 69.    К тексту

45) MIEŽELAITIS E. Laida: Eilėraščiai. Vilnius, 1992. P. 37.    К тексту

46) MIEŽELAITIS E. Mano lyra: Rinktinė. Vilnius, 1979. P. 382. См. перевод Л. Мартынова: МЕЖЕЛАЙТИС Э. Собрание сочинений: в 3 т. Москва, 1978. Т. 2. С. 123 — 124.    К тексту

47) RUDOKAS V. Sietynas: Rinktinė. Vilnius, 1978. P. 75 — 76. Цитируется перевод Д. Петрова: Антология литовской советской поэзии. Вильнюс, 1980. С. 319.    К тексту

48) VENCLOVA A. Šalies jaunystė. Vilnius, 1947. P. 140.    К тексту

49) КОБРИН Ю. Литовский акцент: Избранное. Вильнюс, 1996. С. 157.    К тексту

50) КОБРИН Ю. Час сердца: Стихи. Вильнюс, 1979. С. 7.    К тексту

51) KOBRINAS J. Atsiminimas apie Vilnių, išvertė A. Dabulskis // Nemunas. 1975. Nr 2 (95). P. 11. Переиздание: KOBRINAS J. Gėlės ant akmens. Vilnius, 1987. P. 7.    К тексту

52) КОБРИН Ю. Дневник любви: Стихи. Москва, 1987. С. 17.    К тексту

53) MIECZKOWSKI R. Dźwięki ulicy Szklanej. Wiersze Wileńskie. Bydgoszcz, 1999. S. 57. Цитируется перевод: МЕЧКОВСКИЙ Р. Во дворе у Мицкевича. Пер. В. Асовского // Вильнюс. 1992. № 2 (117). С. 103 — 104.    К тексту

54) МИХЕЛЕВ Л. Юрий Сонин (роман в стихах). Москва – Вильнюс, 2001. С. 177.    К тексту

55) БРЮСОВ В. Собрание сочинений: в 7 т. Москва, 1973. Т. II. С. 148.    К тексту

56) ГЕР Э. Казюкас // Знамя. 1994. № 10. С. 128.    К тексту

57) КОБРИН Ю. Вильнюсский синдром: Стихи. Вильнюс, 1991. С. 7.    К тексту

58) КОБРИН, сноска 49, с. 41.    К тексту

59) КЛЕНОВ, сноска 43, с. 153.    К тексту

60) ОГНЕВ В. Горизонты поэзии. Избранные работы: в 2 т. Москва, 1982. Т. 1. С. 270.    К тексту

61) АКСЕНОВ В. Земная, солнечная кровь… Из блокнота писателя // Литературная газета. 1962. № 123 (4556), 13 октября. С. 2.    К тексту

62) СТАРШИНОВ Н. Размышление в виленском соборе // Юность. 1980. № 2 (297). С. 47. Литовский перевод В. Реймериса “Apmąstymai Vilniaus cerkvėjė”: STARŠINOVAS N. Pirmoji rytšala: Eilėraščiai ir poema. Iš rusų kalbos vertė V. Reimerys. Vilnius, 1988. P. 27 — 28.    К тексту

63) КОБРИН Ю. Возмущение сирени: Книга стихов и эссе. Вильнюс, 2001. С. 436.    К тексту

64) КОБРИН Ю. Выздоровление. Вильнюс, 1971. С. 20.    К тексту

65) АСОВСКИЙ В. Вильнюсский дивертисмент. Вильнюс, 1991. С. 25.    К тексту

66) ЯБЛОНСКАЯ Т. Бельмонт и другие пейзажи. Вильнюс, 1997. С. 20.    К тексту

67) ТИМОНИН В. На краю ночи; ЯБЛОНСКАЯ Т. Вечные предметы. Вильнюс, 1990. С. 123.    К тексту

68) КОБРИН Ю. Час сердца: Стихи. Вильнюс, 1979. С. 17 — 18.    К тексту

69) VENCLOVA, сноска 33, p. 61.    К тексту

70) VENCLOVA A. Mėlyno Nemuno vingis: Poezija. Vilnius, 1969. P. 203 — 211.    К тексту

71) VENCLOVA A. Obelis kur augalota. Kaunas, 1945. P. 196 — 207. Ср. перевод О. Колычева: ВЕНЦЛОВА А. Край Немана: Стихи. Переводы с литовского. Москва, 1948. С. 88.    К тексту

72) DŽIAVAČKA E. Nuo Gedimino kalno // Komjaunimo tiesa. 1953. Nr 209 (2060), spalio 23.    К тексту

73) BLOŽĖ V. Iš tylinčios žemės: Eilėraščiai. Vilnius, 1966. P. 74.    К тексту

74) VALSIŪNIENĖ V. Rinktiniai raštai: 2 t. T. I: Poezija. Vilnius, 1957. P. 354 — 356, 366 — 371, 385 — 387.    К тексту

75) BALTAKIS A. Rinktiniai raštai: 2 t. T. I: Eilėraščiai, poemos 1947 — 1965. Vilnius, 1983. P. 18. Ср. перевод Л. Озерова: БАЛТАКИС А. Пешая птица: Избранное. Вильнюс, 1969. С. 39.    К тексту

76) MOZURIŪNAS, сноска 15, p. 206; 286 — 287.    К тексту

77) MIECZKOWSKI, сноска 53, s. 55.    К тексту

78) МЕЖИРОВ А. Поздние стихи. Москва, 1971. С. 216 — 217.    К тексту

79) ШУЛЬСКАЯ О. У жизни на краю: Рассказы. Вильнюс, 2001. С. 87.    К тексту

80) REIMERYS V. Rūpestis: Rinktinė. Vilnius, 1979. P. 333 — 335.    К тексту

81) С. Вечер встречи начальствующего состава РККА с советскими писателями // Новая жизнь. 1940. № 91, 12 октября.    К тексту

82) См.: ЛАВРИНЕЦ П. «Вильнюс» Е. Рейна и вильнюсский текст русской поэзии // Literatūra. 1998. T. 38 (2). С. 103 — 112.    К тексту

83) РЕЙН Е. Предсказание: Поэмы. Москва, 1994. С. 59.    К тексту

 

Павел Лавринец. Мицкевич alias Ленин: к семантике персонажа виленского текста // Respectus Philologicus. 2004. Nr. 5 (10). Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla, 2004. ISSN 1392-8295. C. 64 — 76.

 

Сетевая публикация с любезного разрешения автора
© Русские творческие ресурсы Балтии, 2009.


 

Обсуждение

Статьи и исследования     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2009.