Павел Лавринец. Пространственные и временные характеристики вильнюсского топоса


         В обширном наследии И. В. Трофимова значительное место занимает цикл исследований провинциального текста, преимущественно в прозе русского авангарда, и другие опыты анализа тех или иных топосов, связанные главным образом с темой «Пространство и время в литературе и культуре», как известно, плодотворно разрабатываемой кафедрой русской литературы и культуры Даугавпилсского университета с 1984 г. Вильнюс — город студенческой юности ученого; позднее профессор Трофимов не раз бывал здесь на научных конференциях и по другим академическим делам; но вильнюсский топос не стал предметом его исследования, о чем сегодня приходится жалеть. Нижеследующие заметки о некоторых пространственных и временных характеристиках Вильнюса в русских стихотворных и прозаических текстах XIX — XX веков в значительной мере складывались в опоре на работы И. В. Трофимова и представляют собой опыт проекции некоторых выявленных ученым параметров провинциального топоса и отдельных закономерностей различных систем локусов на другой материал.
         Предмет исследования позволяет не обращать внимания на качественный уровень привлеченных текстов, поэтому среди них немало слабых, не оставивших заметного следа в истории литературы. Материалом служат стихотворные и прозаические произведения различных жанров XIX — XX вв., также некоторые тексты публицистического, краеведческого, историографического характера. Авторов рассматриваемых произведений друг от друга отличают разница происхождения и социального положения, различия в степени причастности к Литве и Вильнюсу, в эстетических, политических и идеологических ориентациях. Тем примечательнее сходство постоянных вильнюсских мотивов в их произведениях разных жанров и тем.
         Вильнюсскому топосу присуща подчеркнутая вертикальная ориентированность, задаваемая прежде всего символическим центром, важнейшей деталью и обязательным элементом ландшафтного и историко-архитектурного антуража едва ли не всякого описания города — Замковой горой (иначе горой Гедимина или Гядиминаса), башней Гедимина и флагом на ней. Восхождение на гору и башню («По тропинке крутой / Мы восходим на холм Гедимина»; Долматовский 1947: 32), уподобляемые либо так или иначе соотносимые с высокими духовными ценностями (или высшими официальными ценностями в идеологически окрашенных текстах), во многих произведениях выступает сюжетным мотивом, — например, в стихотворении С. Куняева «Братство»: «всходил на башню Гедимина, / высокую, как годовщина». Лирический субъект в стихотворении дан в типичной «вильнюсской» позиция — осматривая панораму города, он вместе с тем вглядывается в прошлое его и всей земли «по имени Литва» (цит. по: Встреча с Литвой 1965: 191). Из этой позиции внешний и внутренний облик города открывается герою стихотворения А. А. Прокофьева «С горы Гедимина»: «Я таким вижу Вильнюс / С горы Гедимина» (1976: 602); ср. «Под горой у замка Гедимина» в стихотворении «Твоя улица» Н. К. Старшинова (1972: 85). В стихотворении «Гора Гедимина» К. Французовича «с башни чудный вид» открывается на леса, «стен руину» и мрачное прошлое (Французович: 1922). Ф. А. Кудринский в своей брошюре, предназначенной для детского чтения, переходит к назидательному очерку истории города от описания горы Гедимина, завершающегося перемещением в соответствующую позицию:

Всякий, кто бывает в Вильне, считает своей обязанностью побывать на Гедиминовой горе и полюбоваться городом. Отсюда открывается чудный вид во все концы города и на все его предместья.

( Кудринский 1905: 4).

         В стихотворении Владимира Устинова «Гора Гедимина» (1950) поэт поднимается с сыном «на эту гору, где трава / растет из трещин старой башни», восхищается открывшимся простором и обращается к мальчику (Устинов 1953: 42):

Взгляни, мальчишка мой, внизу
цветет тобой любимый город,
большую выдержав грозу.

Персонажам романа А. И. Кленова «Поиски любви» (1967) город сверху открывается таким видом:

в замкнутой холмами, просторной долине, развернулся темно-красный, черепичный ковер ручной старинной работы. Улицы сверху просматривались мало: запутанные, узкие, они сливались и прятались за домами. Зато одна к одной, обгоняя друг друга, стремились в небо звонницы и башни костелов — как их здесь много!

(Кленов: 1967, 361).

         Это описание, как и множество сходных, содержит инвариант поэтической картины Вильнюса во многих произведениях: вид сверху, с Замковой горы, реже с Турьей или Трехкрестовой; акцентированное визуальное восприятие элементов пространства, с выделением мотивов башен костелов, лабиринта улочек и переулков, долины рек и окружающих город лесистых холмов.
         Действие рассказа О. В. Шульской «Бедный Эрик» происходит в неназванном городе. Но открывающее рассказ описание позволяет его безошибочно локализовать:

Если посмотреть на город, в котором произошло не столь уж необычное для нашего времени событие [...], если посмотреть на этот город солнечным утром с высоты старинной башни, как бы сросшейся с холмом, то можно увидеть множество красных, коричневых черепичных крыш, утыканных узкими и широкими трубами, колокольни монастырей, занимающих большие территории, глубокие пролеты улиц с тесно прижатыми друг к другу старыми и усталыми домами. Даже осенью (а событие произошло в октябре), даже в туманные дни многие улицы Старого города хорошо просматриваются с высоты холма.

(Шульская 1998: 92).

         Различные, но сходные литературные виды города выражают красоту его пейзажа, живописность Вильнюса и предполагают зрительное восприятие лирического субъекта, чей «глаз» чуток к цвету, освещению, рисунку пространственных элементов. Отмеченное польским исследователем взаимодействие в создании образа Вильнюса поэтического слова и произведений живописи, графики, фотоискусства (Bujnicki 1992: 324 — 325, 332) и бегло обозначенное В. Брио формирование, параллельно литературной, интереснейшей изобразительной «вильнианы» (Брио 2000: 245 — 246) достойны особого разговора. Здесь же уместно обратить внимание на то, что заряд изобразительности поэтических текстов о Вильнюсе закономерно вызывает идею иллюстрации. О книге стихов В. Асовского литовский поэт и переводчик писал:

Если бы «Воздушную тропу» задумал иллюстрировать художник (вернее, если бы издательство предложило художнику проиллюстрировать ее), весьма кстати пришлись бы в ней графические силуэты реки Нерис, той же Вильняле, Кафедрального собора, вильнюсских двориков, укрывшихся под сенью вековых деревьев…

(Геда 1988: 181).

         Внутреннее пространство города сегментировано и характеризуется теснотой, влекущей перечисления множества объектов: «Картина сбившихся домов, / Церквей, костелов и садов» в поэме «Картинки детства» А. В. Жиркевича (1890: 171); «Сеть улиц, строений и крыш» в стихотворении «В Вильно» В. Я. Брюсова (1973: 148); «Маленькие дворики, ограды. / Домики под старой черепицей. / Серый камень тротуарных плит» в стихотворении «Твоя улица» Н. К. Старшинова (1972: 85); сниженный вариант концентрированной ущербности:

Знакомый с детства виленский пейзаж:
Извилистые, старые дворы,
Дымящиеся кучи у помоек,
Углы сырых, заросших грязью стен
И желтые навозные ручьи.

(Черный 1996: 54)

         Перечисления создают образ оформленного, насыщенного и достаточного пространства; ср. перечисления «и карта, и флаг, и вывеска», «Казимир, Иоанн, Михаил, Кафедральный», «обходя костёлы, кафе, пивные» (Рейн 1997: 72) или необычное по конкретности и отбору социофизических реалий в стихотворении вильнюсского поэта:

Сад мой! Как воспою зданья, в тебя глядящие!
Консерватория, КГБ напротив костела, роддом,
Шахматный клуб, Совет Министров, Дом ученых

(Григорьев 1968: 35 — 36).

         Образ наполненного городского пространства глубинно противостоит архетипу Пустого Города, который есть «форма социума, лишенная его души и не ждущая наполнения, труп, никогда не бывший живым телом» (Манн 1992: 28 — 33), и потому наделен особой жизнью и живительностью. Становясь основой композиции стихотворного текста, развернутые перечисления превращают стихотворение о Вильнюсе в своего рода поэтическую экскурсию, некий аналог экфразиса. Примерами могут служить стихотворения и прошлого века ( «Аделаиде Романовне Гейнрихсен (Воспоминания о Вильне»; Кукольник П. 1861: 77 — 86), и наших дней («Вильнюсу»; Фоменко 1997).
         Прозаические тексты также содержат перечисления как своего рода «вильнюсскую» стилистическую фигуру; например, в фрагментарном, мозаичном тексте повести Павла Улитина «Поплавок»:

Белый памятник архитектуры. Польский костел, башня Гедимина, сердце пана Пилсудского.
В другом месте:
Посадили какую-то женщину и возим ее по улицам Вильнюса. Костелы, храмы, монастыри, башня Гедимина, университет.

(Улитин 1996: 100, 111).

         В романе Кленова «Поиски любви» литературная экскурсия сюжетно мотивирована прогулками приезжих. Сходна мотивация в рассказе Э. Гера «Казюкас»: действие разворачивается в прогулках рассказчика с приезжими по переулкам Старого города, от улицы Антокольского к двору на месте Большой синагоги, от памятника Кристофору по галереям Доминиканского монастыря к Острой браме, оттуда — к Вилейке, Саду Молодежи и памятнику Пушкину, на другой день — в костел Петра и Павла и на ярмарку на Кальварийском рынке с ее невероятным многолюдством, толчеей и насыщенностью, «на проспект (Ленина, Сталина, Гедимина, Мицкевича, он же Брод, он же “Ерек”, то есть Георгиевский проспект)» (Гер 1994: 125 — 138).
         Существенную роль в картине городского пространства в романе «Поиски любви» играет лейтмотив узких и тихих улиц и дворов: «узкие, тесно застроенные улочки и проулочки», «в тесные тихие улочки», «с узкими каменными двориками», «в узкий, как тропка, переулок», в котором «прижались друг к другу дома», «замкнутый дворик» и т. п. (Кленов 1967: 364, 378, 380). Ощущение насыщенности усиливают узкие «проулки-улицы, / Где втроем не разойтись» («Древний город»; Кленов 1957: 152). В одном из стихотворений А. П. Баршева «Убегают улицы к реке / Узкие, забытые, кривые…» (Ивинский 1997: 147); ср. в стихотворении «Вильнюсу» другого автора: «Узких улиц извив, / Череда переулков» (Фоменко 1997). Камерность реалий связана и с интимной уютностью пространства, и с представлениям о вневременной повседневности, домашней вечности: «маленькие дворики», «домики» (Н. Старшинов), «дворик» (Д. Самойлов), «ракушки двориков» (Ю. Щуцкий), «чудесные дворики» (М. Фоменко), «дворики», «в глубине уютного дворика», «в средневековых улочках» (Э. Гер), «в городочке», «в номерочке», «улочки еврейского квартала», «во дворик» (Е. Рейн); «улочки» и «Аннушка» — костел Святой Анны (Д. Чкония), «улочки кривые» (Л. Озеров), «на улочках узких», «в узких улочках» (Ю. Кобрин), «по узким и старым улочкам», «по другим кривым улочкам», «узкая улочка» (О. Шульская).          Для вертикальной ориентированности вильнюсского пространства показательно движение взгляда снизу вверх в «Литовском дивертисменте» И. Бродского:

Весенний полдень. Лужи, облака,
бесчисленные ангелы на кровлях
бесчисленных костелов [...]

         Оно соответствует символическому сюжету всего цикла (см.: Венцлова 2005: 8 — 25; ср. там же в «Кафе “Неринга”» о луне над ночным пространством Вильнюса: «Потерявший изнанку пунцовый круг / замирает поверх черепичных кровель»). Вертикальную ось вильнюсского пейзажа, помимо башни на Замковой горе, формируют другие башни и шпили: «шпиль городской думы и медные широкие чашки башен на двух замках» ( Кукольник Н. 1842: 47), варианты «Город, башнею увенчанный» и «Вильнюс, шпилями увенчанный» в стихотворении «Древний город» Андрея Кленова (1957: 154; 1967: 395); «башни Вильнюса» в стихотворении «Очарован тобой я, Литва» М. В. Кудрявцева (1997: 30, 76). Но преимущественное и особое значение имеют колокольни, кресты, купола храмов: «кресты деревянных церквей» ( Кукольник Н. 1842: 47), «Над русской Вильной стародавной / Родные теплятся кресты» (Тютчев 1900: 343 — 344); «Над рябью крыш вставали колокольни» в стихотворении «Американец» Саши Черного (1996: 56); «И гусиной вереницею / Уплывают вдаль кресты», «Колокольни костелов / И церквей купола» (Кленов 1957: 152 — 153), «звонницы и башни костелов» (Кленов: 1967, 361), «в распятом над костелом и рекой / в еще не остывавшем к ночи своде» (Велецкий 1991: 29), «Собор Петра и Павла / над паствою вознес ажурный крест» в стихотворении «Антакальнис» Юрия Кобрина (2006: 159), «колокольни монастырей» (Шульская 1998: 92), «Дивных храмов кресты» в стихотворении «Вильнюсу» М. Фоменко (1997), едва ли не хрестоматийные «кресты двуглавой Катарины» Бродского, к которым отсылает упоминание «известной / всем “двуглавой Катарины”» в поэме «Три воскресенья» Рейна (1994: 59).
         Доминирующая роль сакральных зданий в реальном вильнюсском пейзаже объяснима как религиозными и эстетическими, так и историческими причинами: при многократных разрушениях города о его прошлом и непреходящем смысле существования свидетельствуют прежде всего уцелевшие храмы. Вместе с тем они составляют differentia specifica литературного топоса города, характеризуя его не только с архитектурной точки зрения, но как духовное пространство, как город-храм во славу Божию:

Этот город — крестами вышит,
во Твою он поднялся славу,
храм единый и многоглавый!

(Асовский 1991: 27; 1998: 10)

         Ср. «Весь в церковных свечах, / город спит» в стихотворении Е. Свечиной-Шиховцовой «Ночью» (Шиховцева 1993). Помимо православных церквей и католических костелов, в поэтическом пейзаже Вильнюса, скорее как исключения, изредка встречается (Велецкий 1991: 30) или мусульманская мечеть и минарет ( Соколова 1936). Образ Вильнюса — города-храма или города храмов отражается и в далеких от поэзии текстов, например, в любопытном противопоставлении Варшавы и Вильнюса в одной из статей межвоенной поры: «[...] в Вильне с утра молятся во всех костелах (церкви, конечно, закрыты), в Варшаве — работают...» (Бохан 1936). Вертикальная организация вильнюсского пространства, открытость верху символизирует его духовный характер и доступ к высшим ценностям.
         В стихотворениях, например, В. Асовского, М. Фоменко, Д. Чкония, Е. Шиховцевой, Ю. Щуцкого так или иначе подчеркивается вертикальная ось костела Святой Анны и его устремленность вверх; образ этого храма нуждается в особых пояснениях. Героем-рассказчиком «маленького романа» Исаака Фридберга «Компромисс» (1982) костел Святой Анны назван одним из «самых популярных памятников готической архитектуры в нашем небольшом городе», и это единственный конкретный архитектурный объект в неназванном городе — месте действия романа, в котором без труда распознается Вильнюс (Фридберг 1982: 180). Этот храм также самый популярный, если можно так выразиться, памятник архитектуры, после башни Гедимина, в разнообразных текстах о Вильнюсе. Показателен глагол в стихотворении «Все чаще» Брюсова: «Подымает собор святой Анны / Красоту точеных венцов» (Брюсов 1973: 149). Вертикальная ориентация костела в стихотворном отступлении в романе Кленова «Поиски любви» подчеркивается метафорами «три стрелы, устремленные ввысь», «три сосны», «три свечи» (Кленов 1967: 381). «Красный костел» уподобляется огню «костра / однажды зажженного от неба» (Яблонская 1997: 9), факелу («окаменевший факел, / недвижно дремлющий во мраке / и пробудившийся от сна»; Асовский 1987: 5), костру («Невиданный в Литве костер пылал, / вздымая пламя в притяженье звездном [...]»; Асовский 1991: 9), пламени зари («полыхнула зарей»; Кобрин 2006: 172; ср.: «в пламени застывшего огня / догорают годы мотыльками», Кобрин 2006: 135), одновременно и костру, и заре («Три костра — / три баховские фуги, / три зари — три радуги в одной…»; Кленов 1967: 381).
         Настойчивые персонификации костела, метафорические сопоставления готической ажурной вязи его облика с женскими кружевами (В. Асовский, Ю. Кобрин), тенденция метонимически замещать образом этого костела образ города (Т. Яблонская, Е. Шиховцева) позволяет усматривать в глубинной основе выбора в качестве доминантной детали Вильнюса, если воспользоваться выражением В. Н. Топорова, «спациализацию женского персонажа, или феминизацию [...] пространства», иными словами — архетипическую семантическую универсалию города-женщины (ср. Смирнов 1995: 35 — 38, 43), что, вероятно, в некоторой степени касается и башни Гедимина. В еврейской поэзии Вильнюс олицетворяют женские образы. В образах «матери», «рабыни», «одалиски» выступает Вильна в стихах И. Воронко и Е. Шкляра: «Тебя рабыней, одалиской / Надменный сделал властелин?!...», «Свои я кликну легионы, / И Вильну-мать освобожу» (Воронко 1921); «Вильна, — как мать в изгнаньи, / Мать, похищенная у детей» (Шкляр 1927: 11)
         Мужской род официального названия города, в отличие от традиционной русской формы Вильна, во второй половине XX в. препятствовал олицетворению в женском образе. Аналогию представляет собой польская литература: средний род Вильно давал большую идеологическую гибкость в изображении города как амбивалентного в гендерном отношении и вместе с тем поощрял к представлению города в образе Остробрамской Божией Матери и, в межвоенные годы, в связанной с ним фигуре «литовской невесты», ожидающей спасения и защиты от польского освободителя. Специфически «мужской» характер образа Вильнюса в литовской традиции, зависящий от мужского рода названия города и его связи с мифологизированными образами прадедов — великих князей литовских, прежде всего основателя столицы, требует отдельного исследования.
         В стихотворении Л. Озерова «И вот опять на новом месте» в цикле «Из литовской тетради» в двух строфах даются два перечисления. Первое задает направленность вильнюсского пространства вверх:

Холмы, и купола, и кроны,
Зеленые до черноты,
И затуманенные склоны,
И неоглядность высоты.

Второе фиксирует нижние границы этого пространства:

Вильняле, улочки кривые
И голуби на мостовой.

(Озеров 1969: 207)

         Аналогично в стихотворении «Ветра поднялись…» Вильнюс располагается между небом с просветами синевы и весенними ветрами, с одной стороны, и раскисшим снегом и шугой, плывущей «вниз по Нерис»; вместе с тем город занимает особое место цикле времен года (с соответствующей символикой) — между уходящей зимой и наступающей весной (Озеров 1969: 209). В стихотворении Т. Яблонской «Город» Вильнюс пребывает в чередовании времен года («зимы и лета»), а лирический субъект располагается между двумя крайними пределами вертикали: «под ногами искрят лениво камни / над головой стынут священные звезды» (Яблонская 1993: 63).
         Верхний предел вертикальной оси — небо и открытое воздушное пространство над городом, выступающее в качестве атрибута Вильнюса, например, в неоднократно цитировавшемся стихотворении Кленова «Древний город» («Старый город с небом палевым»). В стихотворении Л. Озерова «Ветра поднялись…» башня Гедимина устремлена в весеннее небо («В эту синь / Башня летит»; Озеров 1969: 209), в стихах Т. Яблонской красный костел «острием распарывает небо» (Яблонская 1997: 9). Образы и мотивы воздушного пространства, воздуха, ветра как движения воздушных масс сопрягаются в комплексе приравнивания воздуха — ветра — дыхания с душой: «Как легко здесь дышать / Чистым воздухом новых времен!» (Долматовский 1947: 32); «Мокрый воздух так целебен» и «Но целебен воздух твой» (Межиров 1971: 216 — 217); «Как вольно дышит Вильно по холмам» (Горбаневская 1991: 104). Лирический субъект стихотворения Асовского «Городу и другу» характеризуется привязанностью к Вильнюсу «по исповеданью, / со-чувствию и со-дыханью / с фасадом каждым и крыльцом» (Асовский 1987: 6). Ветерок становится своего рода персонажем лирического сюжета стихотворения Озерова «Ветерок над Вильняле» (1953): пролетев над рекой и улицей, качнул занавеску и утих:

Но это уже не ветер —
Мое дыхание

(Озеров 1966: 89)

         В другом стихотворении суть особого вильнюсского эмоционального состояния заключена в формулу «Дыханье древности и воли» («И вот опять на новом месте»; Озеров 1969: 208). В стихотворении Кузмина «Шведские перчатки» (1914) с посвящением Ю. И. Юркуну дух его виленского романа (названием которого озаглавлено стихотворение) характеризуется сравнением: «И надо всем, как ветер Вильны, / Лукавства вешнего полет» (Кузмин 1996: 428). У вильнюсского поэта Вильнюс — «город, / ветрами продутый» (Кобрин 2006: 157). В стихотворении Юрия Щуцкого «Костелу Св. Анны» ветер, «позабыв мятежные заботы, / забросив мельницы, спустившись на бульвар», что-то шепчет чудесному зданию (Щуцкий 1995).
         Акцентированная вертикаль архитектуры корреспондирует с устремленностью вверх вильнюсской природы (холмы и кроны деревьев внутри города, опоясывающие его горы и леса), отчасти утрачивающей тяготение к горизонтали и аморфности. С другой стороны, вильнюсская архитектура «уподобляется природной неорганизованности и даже хаотичности: кривизна и извилистость улиц и даже домов» (Брио 2000: 234). Особенностям реального вильнюсского пространства соответствует изоморфность культурного и природного в описаниях города. Иллюстрациями могут быть синтаксический и семантический параллелизм «Изгиб реки между домов, / Извивы улиц меж домов» в стихотворении А. П. Баршева (Ивинский 1997: 147) или сравнения и метафоры «береза как колокольня», «рощей колонн Кафедральная площадь» (Кобрин 2006: 165). Гармония и единство естественной среды и архитектуры, не обращая Вильнюс в феномен природы, акцентируют в сотворенном городском пространстве нормальность, естественность, органичность как его свойство, причем свойство культурного происхождения.
         Вертикальной ориентацией вильнюсского пространства, его открытостью верху подчеркивается и его выделенность в горизонтальной плоскости. Пространство города замкнуто «радужным венком» лесов, «темным лесом, что кругом / Нерукотворным лег кольцом» (ср. в той же поэме Александра Жиркевича «город чудный, / В венце крутом песчаных гор, / В садов оправе изумрудной»; 1890: 167, 176; ср. «Кольцо лесов на дальних мягких склонах / Узорной лентой окружало город»; Черный: 1996: 56). Замкнутостью мотивируются образы гробницы («Как обновленная гробница, / Лежит литовская столица...»; l Жиркевич: 1890, 166), темницы («О, город старый! О, темница / Где я десяток лет прожил»; «О город старый, о темница, / Как узник связан я с тобой»; Тычинский 1936) или монастырской кельи, как в бездарном стихотворении «В Вильне» дилетанта-самоучки: «Как мних я был здесь диким» (Чалеев 1913: 11).
         Пространство города исключено из необратимого потока исторического времени: «Спокойная тишь» Вильнюса отделена «кругом холмистым» от пространства, в котором «буйствует шумно война» ( Брюсов 1973: 148). Вместе с тем «окружная панорама» (Рейн 1997: 72), опоясанная поросшими лесами крутосклонами («Не здесь, не здесь, на крутосклонах Вильнюса…», Озеров 1966: 99) представляет собой пространственную проекцию циклической модели времени. Упорядочивающая определенность границ соотносима с осмысленной регулярностью круговорота времен года и суток. В него включен Вильнюс: «Литовский дивертисмент» Бродского охватывает «полный суточный цикл — от полудня через вечер и ночь опять ко дню» (Венцлова 2005: 19). Образ Вильнюса составляют приметы уходящей зимы и наступающей весны в стихотворении «Ветра поднялись…» Льва Озерова (1969: 209). Многочисленны примеры хронологического маркирования, отсылающего к представления о цикличности времени и символике взаимозаменимых времен года и суток, например, в стихотворениях Юрия Кобрина «Черная лебедь…» («город в майском цвете [...] город в сквозящем рассвете»; 2006: 165), «Чем пахнет асфальт» («Пахнет Вильнюс мой в июне / свежескошенной травою»; 2006: 177), Виталия Асовского «Городу и другу» («осенний этот катаклизм», «октябрьский вечер»; 1987: 6), «В Вильнюсе осень» его же (1987: 30). Лето, осень, зима сменяют друг друга в стихотворении «Золото Вильнюса» Михаила Кудрявцева (1997: 39), как и в стихотворении «Вильнюс» Межирова («Сыро в Вильнюсе весной, / Летом, осенью, зимой»; 1971: 216). В сменах времен суток, года, столетий протекает сюжет стихотворения «Осень в садике Монюшко» Михаила Дидусенко (1988: 7—8). Характерным переживанием вильнюсского вида во всякое время года и суток наделен герой рассказа «Ноэль» Ольги Шульской:

В любое время года Ноэлю нравился этот вид: и ранним солнечным весенним утром, когда какое-нибудь пронзительно-острое воспоминание просыпалось в нем, и в полумраке ноябрьского утра, то дождливого, то туманного, когда все казалось расплывчатым, нереальным. И замирало время, и было только одно пространство этой тихой утренней улицы.

(Шульская 2001: 27).

         Представление о круговороте суток подразумевает такое же ритмическое повторение природных циклов, как и чередование времен года и дней недели. Названия времен года (месяцев) и суток часто сочетаются. В стихотворении Устинова «Утро после войны» «сверкает солнце вильнюсской весны», «весны послевоенной утро — / Оно рождает новый день в Литве» (Устинов 1953: 30). Стихотворение Даниила Чкония «Vilnius» (1992) отмечено «тихим воскресным днем» и осенью (Чкония 1995: 8). В «Литовском дивертисменте» Бродского, помимо отмеченного «весеннего полдня», «снег» выступает приметой уходящей зимы, «суббота» — знаком недельного цикла. Примеры сочетаний маркеров времен суток и года: «Помнишь зимнюю полночь?.. Помнишь / Нас, затерянных в той ночи?» (Старшинов 1972: 99); «вечерний август» и «синие сумерки» (Щуцкий 1995: 222). В стихотворении Тамары Яблонской «В конце сентября» — осень, закат, метафорическая «эра терракоты» и «средневековые постройки»; в ее же «На набережной» — пережившие «тяжелое лето» осенние «постаревшие листья»; ср. «Снег в апреле», завершающееся строками «пока в свежих сугробах / спит время» (Яблонская 1997: 3, 33, 17).
         Цитировавшийся рассказ Шульской начинается эпизодом раннего утра, когда герой выводит собаку гулять «на улицы спящего города», пока «город и дом спали»; в жизни героя важное место занимают ночные погружения в сновидения, причем ему «все чаще и чаще» снится один и тот же пророческий сон о Всемирном потопе (Шульская 2001: 25, 26; 30 — 31). Тем же временем суток означены стихотворения «Древний город» Андрея Кленова: («День у нас на славу выдался, / То есть — славно начался») и «Осень в садике Монюшко» М. Дидусенко («Едва дымится утро над домами»). Строками «Над горой Гедимина / Занимается день» заканчивается стихотворение «Не лазурною синью» Александра Прокофьева (1976: 603). Цитированное стихотворение Куняева «Братство» начинается строками «Я просыпался по утрам, / всходил на башню Гедимина». Примеры может продолжить «Письмо в Литву» Старшинова, в котором упоминание Вильняле позволяет локализовать местопребывание адресата в Вильнюсе: «Солнце, вырвавшееся из плена, / Бьет по граням промерзших крыш. / Здравствуй, милая. Лаба дена. / Или ты еще крепко спишь?» (1972: 87). Картина раннего («чуть свет») утра, когда «еще над старой Вильной / Не слышен гром автомобильный», в стихотворении «Старая Вильна» Давида Самойлова (1994: 4) предваряет череду повторяющихся будничных сцен с одними и теми же персонажами. Высокой вневременностью будничности утверждается самоценность жизни, не нуждающейся в каких бы то ни было оправданиях и санкциях, и соотносится с символикой времен суток. Она, в свою очередь, связана с идеей цикличности и естественного течения жизни, упорядоченного чередования событий и их участников. В локусе идиллически неизменного времени и соразмерного с человеком величия протекает понятная и обычная непритязательная жизнь. Сцена, повторяющаяся в Вильнюсе изо дня в день, рисуется в стихотворении Старшинова «Твоя улица»: лирический субъект, разлученный со своей возлюбленной, воображает улицу, где она живет, и тротуарные плиты: «Ты по ним ступаешь ежедневно» (1972: 85). В приземленном быте, густоте общения и национальной пестроте предстает городская жизнь в «Первой оде пятнице в коммунальной квартире» Дидусенко (1988: 26 — 27). Сочетание вневременности и бытовой приземленности города декларируется в цитировавшемся стихотворении Прокофьева «Не лазурною синью»:

...Он какой-то домашний,
Но во власти времен
Не седой, не вчерашний,
А сегодняшний он!

(Прокофьев 1976: 600)

         Мотив циклически повторяющихся временных состояний реализуются в разнообразных сюжетных и идейно-тематических вариантах обновления, восстановления, возврата в некую изначальную ситуацию. С ним отчасти связаны также мотивы сна и утреннего пробуждения в различных темпоральных модальностях и осмыслениях, в том числе метафорических и символических, ср.: «все дремлет» патрон города святой Казимир и сравнение костела святой Анны со «сном далеких веков» в стихотворении «Все чаще» Брюсова (1973: 149); «Старый город просыпается» (Кленов 1957: 152 — 154; 1967: 393 — 395); «[...] город в сквозящем рассвете / и дворики, дремлющие в смиренье» (Кобрин 2006: 165), «над спящими людьми» (Самойлов); «Я просыпался по утрам» (Куняев); «Или только приснилось мне?» (Старшинов); засыпающая гора Таурас и дремлющий город («Тур-гора опочила, / Нависла над дремлющим городом») в стихотворении «Проходя мимо “Таураса”» Михаила Кудрявцева; у него же: «Очарован: / Башен Вильнюса сном золотым» (Кудрявцев 1997: 30, 76).
         Мотив утреннего или весеннего пробуждения, перехода из мнимой реальности сна к действительности глубинно связан с легендарным сюжетом основания города (сон Гедимина). Обозначая время суток или время года, мотив пробуждения актуализирует циклическую модель времени. Такая модель времени утверждает закономерную смену отрезков времени, с известной точки зрения сосуществующих, поочередно актуализирующихся и отличающихся в отдельные моменты лишь мерой проявленности. Тем самым допускаются перемещения, соотносимые с пространственными, возвраты во времени или возвраты времени, погружения в прошлое индивидуальное или коллективное — в прошлое страны, народа, города.
         Присутствие в настоящем Вильнюса «дыханья древности» (Озеров 1969: 208), «забытой старины…» (Кленов 1957: 153) влечет постоянное использование в характеристиках города и его локусов эпитета древний: «город древний», «древние каплицы», «с башен древних» (Жиркевич 1890: 167, 168, 176); «на древних улицах» (Тычинский 1936); «руины замка древнего» и старые липы, «город древний» (Устинов 1953: 30, 35); «древний город» (Старшинов 1972: 85); название стихотворения «Древний город» и дважды «старый город» в этом стихотворении (Кленова 1957: 152—154); «веет древнею былью» в стихотворении Прокофьева (1976: 602). Длинным рядом примеров можно иллюстрировать схожие конструкции с синонимичными эпитетами: «Извилистые, старые дворы» (Черный 1996: 54); «забыть мы не можем старинной мечети» (Соколова 1936) и т. п.
         Вильнюс как город с прошлым и его отчетливыми следами перифрастически обозначается «град древний Гедимина», «город Гедимина», «столица Гедимина», «древний город Гедимина», «стольный град Гядиминаса». Комбинации таких и схожих вариантов именований (наиболее продуктивно варьирование эпитетики — «старинный град», «город седой Гедимина») представляют собой частные реализации инварианта ключевой формулы текстов о Вильнюсе старый / древний город Гедимина. Одной из реализаций формулы можно рассматривать многочисленные случаи употребления оборота старая Вильна, старый Вильно, старый Вильнюс, например, «[...] старая Вильна, существующая уже не одно столетие и пережившая в истории немало невзгод!» (Кудринский 1905: 4), заглавия путеводителей и книг по истории города «Старая Вильна до конца XVII столетия» Ю. Ф. Крачковского (1893), «Старая и новая Вильна» Ф. Н. Добрянского (1904), стихотворения «Старая Вильна» Д. С. Самойлова и т. п. (подробнее см.: Лавринец 1996). Формула старый город Гедимина связана с сюжетом об основании столицы, сообщает вильнюсскому топосу налет экзотичности и вместе с тем особо экспонирует тему прошлого (см.: Лавринец 1998). Актуализация прошлого придает Вильнюсу свойство вечного, вневременного и неподвластного переменам города.
         Круговорот поочередно актуализирующихся временных пластов порождает сюжет возвращения в прошлое, воскрешения, восстановления благодатного былого — индивидуального или социального. Перемещение в пространство Вильнюса возобновляет ситуацию «первоначальных лучших дней» (Ф. И. Тютчев) с высокой интенсивностью жизни национальной или личной (яркие переживания детства, юности, любви). Личностный вариант сюжета возврата состоит в обращении к собственному прошлому и подлинным ценностям, к воспоминаниям о днях молодости и напряженности любовного чувства. Замкнутое пространство Вильнюса — это пространство времени, того особого времени, в котором настоящее некоторым образом содержит прошлое и будущее. Определенность пространственных границ города соответствует определенности космических ритмов времени.
         Вильнюсский топос в соответствии с мифопоэтической традицией описывается оппозициями верх — низ, замкнутое — открытое, внутреннее — внешнее, горизонтальное — вертикальное. Пространственные образы тесно связаны с временными — с прошлым и будущим, текущим моментом и вечностью. Замкнутое пространство города наделяется признаками положительного свойства (родной, свой, тихий, спокойный, подлинный, насыщенный и т. п.) и противостоит внешнему пространству с признаками чужого, враждебного, хаотичного, мнимого. Верх наделяется традиционными коннотациями простора, свободы, sacrum, надмирной вечности, высших религиозных ценностей.
         В вильнюсском топосе актуализированы образы горы и пути восхождения, существенные для архаичных и космологических текстов: Замковая гора с башней Гедимина соотносима с мифологическим образом священной горы, в функциональном и семантическом отношении тождественными образами мирового дерева, алтаря и всякого другого центра мироздания, через который проходит мировая ось. С тем же комплексом связана архетипическая модель сакрального пространства, реализованная в храмах — точкой соединения конечной жизни человека с жизнью вечной. Таким образом, пространственные структуры и образы являются носителями идеологических и экзистенциальных ценностей, играя центральную роль в создании образа Вильнюса.

 

ЛИТЕРАТУРА

Асовский Виталий 1987: Воздушная тропа: Стихотворения. Вильнюс: Vaga (Первая книга).

Асовский Виталий 1991: Вильнюсский дивертисмент: Стихи. Вильнюс: ЗАО Лукас.

Асовский Виталий 1998: Другое пространство: стихи и переводы. Vilnius: Lietuvių rašytojų sąjungos leidykla.

[Бохан Д. Д.] Додо 1936: Где же лучше? // Новая искра. № 20, 24 апреля.

Брио Валентина 2000: Литовский Иерусалим в польской и еврейской литературе XIX — начала XX вв. // Между Востоком и Западом. Евреи в русской и европейской культуре. Сборник статей. Ред. И. Белобровцева, С. Доценко, В. Хазан. Таллинн: Таллиннский педагогический университет. С. 221 — 247.

Брюсов В. 1973 Собрание сочинений: В 7-ми т., т. 2. Под общ. ред. П. Г. Антокольского и др. Москва: Художественная литература.

Велецкий Александр 1991: Книга перемен. Лавров Сергей. Срок быстротечный. Вильнюс: Vaga (Первая книга).

Венцлова Томас 2005: Статьи о Бродском. Москва: Baltrus; Новое издательство.

[Воронко И. Я.] Юрий Вегов 1921: Вильне // Вольная Литва. № 1, 5 (23. V) июня.

Встреча с Литвой 1965: Сост. Б. Залесская и Г. Герасимов. Вильнюс: Вага.

Геда Сигитас 1988: Оседлый или перелетный? // Литва литературная. № 4 (67). С. 180 — 182.

Гер Эргали 1994 Казюкас. Рассказ // Знамя. № 10. С. 123 — 151.

Горбаневская Наталья 1991: Стихи // Вильнюс. № 3 (101). С. 103 — 106.

Григорьев Ю. 1968: Август. Вильнюс: Vaga.

Дидусенко Михаил 1988: Междуречье. Стихи. Вильнюс: Vaga (Первая книга).

Долматовский Евгений 1947: Созвездье: Шестнадцать стихотворений. Москва: Московский рабочий.

[Жиркевич А. В.] А. Нивин 1890: Картинки детства. Поэма. Санкт-Петербург: Тип. товарищества «Общественная польза».

Ивинский Дмитрий 1997: Об одном забытом виленском поэте (Александр Павлович Баршев) // Вильнюс. № 1 (152). С. 141 — 148.

Кленов А. И. 1957: Неназванная книга. Москва: Советский писатель.

Кленов А. И. 1967: Поиски любви. Роман с лирическими отступлениями. Москва: Советский писатель.

Кобрин Юрий 2006: Высокое давление. Стихотворения. Эссе. Переводы. Вильнюс: Žuvėdra.

[Кудринский Ф. А.] Богдан Степанец 1905 На Гедиминовой горе. (В Вильне). Рассказ. Вильна: Русский почин.

Кудрявцев Михаил 1997: Стихотворения. Вильнюс: Издательство Вильнюсского университета.

Кузмин М. А. 1996: Стихотворения. Вступ. ст., сост., подгот. текста и примечания Н. А. Богомолова, Санкт-Петербург: Академический проект, (Новая библиотека поэта).

Кукольник Н. 1842: Альф и Альдона. Исторический роман в четырех томах, Санкт-Петербург: тип. И. Глазунова и Кº.

Кукольник П. 1861: Стихотворения. Вильно: Тип. А. К. Киркора.

Лавринец Павел 1996: Образ «Вильны стародавной» // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Т. II. Ред. И. Белобровцева, Таллинн: Авенариус. С. 95 — 113.

Лавринец П. М. 1998: Формула «старый город Гедимина» // Kalbotyra. 46 (2): Slavistica Vilnensis. 1997 = Язык. История. Культура: Сборник статей, посвященный шестидесятилетию профессора Валерия Николаевича Чекмонаса. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla. С. 229 — 241.

Манн Ю. И. 1992: Архетип Пустого Города // Arbor mundi. Мировое древо. The World Tree: Международный журнал по теории и истории мировой культуры. № 1. С. 28 — 34.

Межиров А. 1971: Поздние стихи. Москва: Советский писатель.

Озеров Лев 1966: Лирика. 1931 — 1966. Москва: Художественная литература.

Озеров Л. А. 1969: Неземное тяготение. Книга стихов. Москва: Советский писатель.

Прокофьев А. А. 1976: Стихотворения и поэмы. Вступ. ст. Б. И. Соловьева; сост., подг. текста и примечания В. В. Базанова и В. В. Бузник, Ленинград: Советский писатель (Библиотека поэта).

Рейн Евгений 1994: Предсказание: Поэмы. Москва: ПАN.

Рейн Е. 1997: Вильнюс; «Прогуливаясь от Михаила до Анны…» // Знамя. № 1. С. 72.

Самойлов Давид 1994: Черта. Книга стихотворений. Москва: Весть.

Смирнов И. П. 1995: Порождение интертекста (Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Л. Пастернака). Второе издание. Санкт-Петербург: Языковой центр Санкт-Петербургского государственного университета.

Соколова Тамара 1936: У мечети // Новая искра. № 17, 21 апреля.

Старшинов Николай 1972: Зеленый вечер. Москва: Молодая гвардия.

Тютчев Ф. И. 1900: Сочинения: Стихотворения и политические статьи. Изд. 2-е, исправл. и доп. Санкт-Петербург: Тип. А. С. Суворина.

Тычинский А. 1936: Город // Новая искра. № 38, 14 мая.

Улитин Павел 1996: Поплавок. Публикация Михаила Айзенберга // Знамя. № 11. С. 99 — 125

Устинов Владимир 1953: Лирика. Вильнюс: ГИХЛ ЛитССР.

Фоменко М. 1997: Вильнюсу // Эхо Литвы. № 19 (15925), 29 января.

Французович Казимир 1922: Гора Гедимина (Из картин г. Вильно) // Виленская речь. № 121, 24 июля.

Фридберг Исаак 1982: Компромисс. Маленький роман. Вильнюс: Vaga.

Черный Саша 1996: Собрание сочинений в 5 т., т. 2. Сост., подгот. текста и коммент. А. С. Иванова. Москва: Эллис Лак.

Чалеев И. 1913: Горю забвение: Стихотворения. Белосток: б. и.

Чкония Даниил 1995: Vilnius // Партнер. № 21 (55), май. С. 8.

Шиховцева Елена 1993: Вильнюс; Ночью; Postmortum // Эхо Литвы. № 251 (15137), 28 декабря.

Шкляр Е. 1927: Летува золотое имя. Книга стихов шестая. Paris: Новый Прометей.

Шульская Ольга 1998: По ту сторону окна: Рассказы и повести. Вильнюс: ЗАО «Эхо Литвы».

Шульская Ольга. 2001: У жизни на краю: Рассказы. Вильнюс: Тип. Rotas.

Щуцкий Юрий 1995: Костелу Св. Анны // Эхо Литвы. № 222 (15618), 11 ноября.

Яблонская Тамара 1993: В луче луны. Вильнюс: VVĮ “Rimeda” spaustuvė.

Яблонская Тамара 1997: Бельмонт и другие пейзажи. Вильнюс: Rotas.

Bujnicki Tadeusz 1992: Obraz Wilna w międzywojennej poezji wileńskiej (1922 — 1939) // Wilno — Wileńszczyzna jako krajobraz i środowisko wielu kultur. Materiały I międzynarodowej konferencji. W 4 tomach. Pod redakciją Ełżbiety Feliksiak. Białystok: Towarzystwo Literackie im. Adama Mickiewicza. Oddział Białostocki. T. I. S. 321 — 350.

 

Павел Лавринец. Пространственные и временные характеристики вильнюсского топоса // In Memoriam: Иосиф Васильевич Трофимов. Sastādītaji Aleksandrs Lisovs, Arkādijs Ņeminuščijs. Redakcijas kolēģija Valentina Baranovska ... et al. Arkādijs Ņeminuščijs (redaktors) ... Daugavpils: Daugavpils Universitātes Akadēmiskais apgāds “Saule”, 2009. ISBN 978-9984-14-417-7. С. 361 — 375

 

Сетевая публикация с любезного разрешения автора
© Русские творческие ресурсы Балтии, 2009.


 

Обсуждение

Статьи и исследования     Балтийский Архив


© Baltic Russian Creative Resources, 2009.